1

— Тетя Таня! Какой выпал снег!

— Всю ночь валил, — подтвердила Александра Тимофеевна. — На новый год не собрался, так теперь старается.

Татьяна подошла к окну, взглянула на улицу. Не снег, а белый покой покрывал ее ровной чистой одеждой. Безмолвный белый покой, которого так недостает иногда домам, деревьям, людям, всему на свете в мире солнца, ветров и дождей. Снег накрыл выбоины на дороге, кучу мусора под окном, разбитый кузов автомашины и ее, Татьянино, несчастье. Словно не было больше ни зла, ни добра, ни комбината и глуховатой Надежды Праховой, ни надобности идти куда-то, делать что-то: белый покой остановил все, окутал тишиной вечности. И люди закрылись в домах, отделились друг от друга безмолвием, уединились от сует, вступив в жизнь совсем иную, предсказанную пророками несколько тысяч лет назад.

— Холодно, наверно, тетя Таня, на дворе.

— Не знаю, Маня.

— На проводах — посмотрите: дорожки белые!

— Не приставай, Маня, к Татьяне Ефимовне, — вежливо одернула ее Александра Тимофеевна. — Тебе лишь бы поговорить, а у человека дела.

— Сегодня воскресенье, — отозвалась Татьяна. — Не работаю я.

— Так отдохни. Посиди.

— Не умею сидеть без дела.

— Как и я, — подхватила Александра Тимофеевна. — Все на ногах. То одно надо, то другое подоспеет. А на помощников моих надежда плохая. Маня совсем ребенок, Витя — день-деньской на службе. Сама и кручусь по дому.

Нет, от сует ничем не отгородишься. Белый покой постепенно нарушался. На улицу выбежал мальчуган из противоположного двора, огляделся по сторонам, бросился на дорогу, топча в рыхлом снегу петляющую тропку. Вошел Виктор, свалил у печи охапку дров. Поздоровался, смущенно глядя на Татьяну. Загромыхала ведрами Маня, собираясь к колодцу за водой.

— Сбегаю я на минутку к брату Николаю, — Александра Тимофеевна набросила платок, телогрейку. — Готовьте тут, Витя, я быстренько. — Оделась, ушла.

Татьяна вздохнула. Все ей было непривычно в этом доме: тихий говор, странная дружба семьи — до излишней услужливости, хрустяще накрахмаленные занавески, простыни, наволочки, к которым боязно прикасаться, чтобы не помять.

— Как спали, Татьяна Ефимовна?

— Спасибо, Виктор. Я, видать, простыла, голова побаливает.

— Пройдет, Татьяна Ефимовна, — от него еще пахло холодом, свежим воздухом улицы. — Позавтракаем — ложитесь, отдохните.

— Сегодня хочу к Полине сходить.

Он помолчал, посмотрел на дверь:

— Скоро, говорят, она домой возвратится.

— Видно, скоро.

— Да-а, — протянул в раздумье и умолк.

Александра Тимофеевна вернулась слишком быстро. Сбросила телогрейку, пошаркала в русской печи ухватом, переставляя одни чугунки из загнетки в печь, другие вытаскивая совсем. Ее полные груди под кофтой трепыхались и, казалось, стонали от порывистых движении. За столом она раза два взглянула на Татьяну так, будто хотела сказать что-то очень колкое, но утерпела, оставила на другой раз. Татьяна сразу заметила: Александра Тимофеевна расстроена.

После завтрака Александра Тимофеевна позвала Виктора в другую комнату, прикрыла за собою двери. Семейное совещание длилось минут пятнадцать; Татьяна успела вымыть посуду, убрать со стола. Виктор вышел из комнаты озабоченный, хотя и старался казаться спокойным. Он тут же оделся, сказал: «Так я немного похожу». Татьяне тоже хотелось пойти, побродить по рыхлому снегу. Главное, рассеяться, сбросить какую-то часть груза дум, от которых, наверно, и шумело в голове.

— Вот так в этом миру и хлопочешь, — сказала Александра Тимофеевна, присаживаясь на стул. — Туда, сюда — и день в сторону. А придет время, ничего тебе с собой на тот свет не понадобится. Все оставишь, все бросишь. Прах и тлен наша земная жизнь, Татьяна Ефимовна. И короткая, и сумасбродная. Говорят, старые люди по двести лет жили. А тем, что после нас будут, дак им еще меньше срок уготован. Лет по двадцать. Родился, подрос, а тебя уже господь к себе забирает. — И согласно кивнула: — Оно лучше, меньше человек греха натворит за такую короткую жизнь. Испытаний меньше.

— Как же тогда семьи будут? — без интереса спросила Татьяна.

— Будут как-то! Без отцов дети повырастают, без матерей.

— Плохо это!

— Чего хорошего! Сейчас все машины кругом, а потом человеку совсем нечего станет делать. Силы-то не будет пользовать, вот и охлябнет, квелым станет. И пойдет все на вымирание. Маня! — окликнула она дочь: — Вымой туфли Татьяне Ефимовне! Да просуши хорошенько. К теплу близко не ставь, а так, в сторонке.

— Не надо! — запротестовала Татьяна. — Я сама!

— Сиди, милая, — остановила ее Александра Тимофеевна. — Маня помоложе. Ей не в труд такое.

— Я хотела… сходить на улицу, — добавила Татьяна, но Маня уже протирала мокрой тряпкой ее туфли.

— Пойди, пойди, погода нынче приятная. Я тебе сейчас сапоги достану, самая подходящая обувка для снега. И сухо и тепло. Маня! Вынь из ящика резиновые сапоги. Да посмотри: там носки должны быть шерстяные. — Подождала, пока дочь копалась в ящике под кухонной кроватью, спросила: — Есть? Давай сюда! Вот, померь, надень на ногу.

— Они же совсем новые! — воскликнула Татьяна.

— Новые, — кивнула Александра Тимофеевна. — Надевай, надевай. Вишь, как хорошо! Вот и ходи, мне-то ни к чему они.

Сапоги оказались в самый раз. Мягкие, блестящие, они смотрелись на ноге удивительно красиво. Татьяна смущенно поблагодарила Александру Тимофеевну.

— Не за что, — остановила та, — небольшой подарок. У нас так заведено: помогать один другому. Говорят: баптисты! А кто как следует вник в нашу веру, в нашу жизнь? Только болтают.

Татьяна насторожилась, думая, что Александра Тимофеевна начнет расхваливать религию. Но та махнула рукой, мол, что зря толковать. И добавила:

— Хочет человек молиться — пусть, кому какое дело. Религия не запрещена. В законе о том сказано.

Татьяна согласилась, что это так.

— Так ты, Ефимовна, к сестре Полине собиралась? — повернула разговор Александра Тимофеевна.

— Схожу сегодня.

— Я ей соберу кое-чего. — И тут же распорядилась: — Маня, приготовь сестре Полине подарок. Там все, в шкафу. Заверни поаккуратней.

Для Татьяны ее слова означали: надумала, то и пойди сейчас, зачем время тянуть. Она собралась, взяла сверток, приготовленный Маней. Александра Тимофеевна смахнула с ее пальто прилипшую где-то нитку и напутственно попросила:

— Посмотри на нее, Ефимовна, хорошенько, на Полюшку. Не доверяю я врачам этим, как бы хуже чего не сделали. Сама думала навестить, да где мне!.. Что говорит послушай. Расскажешь мне подробно. Она у нас была святая душа, столь уж благолепна — сказать трудно. А с братом Николаем, с супругом ее, ты, Ефимовна, не особенно распространяйся. Не нравятся мне некоторые его разговоры: пустомыслие находит!.. Расскажешь после о сестре Полине. Иди, иди, Ефимовна, в час добрый!

Следовало разобраться в событиях последних дней, разложить все по местам, взглянуть со стороны, чтобы оценить общим словом: «хорошо» или «плохо». Будущее так не разглядишь, его могут изменить десятки совершенно непредвиденных обстоятельств. А прошлое — все на виду. Из него не изымешь ничего и ничего в него не добавишь. Оно как завершенное здание, сданное в эксплуатацию и обласканное светлыми улыбками людей, а может, как могильная плита, вызывающая только скорбные воспоминания.

Вторые сутки Татьяну окружало настойчивое внимание Александры Тимофеевны, Мани и Виктора. Вторые сутки она носила на себе их взгляды, дыхание, тихие голоса. Постепенно она переходила в собственность этих людей, их дома, хотя по-прежнему считала себя независимой, как и раньше, в доме и обществе Дарьи Ивановны. Главное — независимой, это был маяк, на который Татьяна всегда держала направление.

Начиная разбор событий последних дней, Татьяна неизменно воскрешала в памяти вечер, проведенный с Василием. Этот вечер послужил стартовой полосой для стремительного рывка во что-то новое. Они не виделись недели три после поездки и довольно странного объяснения. Похоже было, что Василий умышленно избегал встреч с Татьяной, при желании он мог найти время для этого. И избегая, будил и будил в ней подробности встречи. Конечно, он хотел ей сказать тогда многое, определенно хорошее. Он специально подъехал на машине, чтобы не стоять на холоде, не быть похожими на молодых влюбленных, которые не имеют пристанища для встреч. Татьяна вела себя в тот вечер крайне раздраженно. Она нагрубила ему, обидела. Можно было все сказать по-иному, без зла, без выкриков. Ей хотелось извиниться перед Василием, попросить у него прощения. Но он не показывался. И когда они встретились, Татьяна постаралась быть более внимательной, чем прошлый раз. Они долго бродили по улицам, говорили о погоде и других мало что значащих для них вещах, старательно избегая воспоминаний о прежней прогулке. Василий пригласил Татьяну зайти в кафе. Она согласилась. Было пиво, играл джаз, время шло незаметно. Они сидели как старые знакомые, как друзья детства, не опасающиеся, что дружба может перейти в любовь. Оттого им обоим было легко и весело. Выйдя из кафе, они еще долго бродили, то молча, то смеясь над чем-то, что в другое время и не вызвало бы смеха. Шел снег, подмигивали огни светофоров на перекрестках.

Когда Татьяна вернулась домой, был второй час ночи. Дарья Ивановна не спала. Она посмотрела на Татьяну с презрением. Татьяна отлично поняла этот уничтожающий взгляд. Люди не бывают добродетельными бессменно, изо дня в день, из года в год; кто делает добро, тот имеет право когда-то получить обратно часть добра. Татьяна, по мнению Дарьи Ивановны, платила только злом, черной неблагодарностью.

— Я была… — заговорила Татьяна, совсем не собираясь оправдываться, но чтобы нарушить молчание.

— Вижу, — перебила ее Дарья Ивановна. И добавила: — Ищи себе квартиру. Хватит.

— Хорошо, уйду, — ответила Татьяна. Она давно знала, что это может случиться.

— Вот и уходи.

Куда она могла уйти? Только к Дугину. На время, пока подыщет что-то более подходящее. Она не обиделась на Дарью Ивановну, наоборот, в какой-то мере обрадовалась этой неожиданной развязке: как сразу упростится жизнь, когда она станет жить одна. Она может в любое время запереть комнату и пойти куда вздумается, вернуться когда угодно, сходить в кино — ведь за год она видела только два кинофильма! — почитать книгу. Вообще побыть одна, совсем не думая, что кому-то это, быть может, не нравится. Дугин одобрил ее решение, а Александра Тимофеевна любезно предложила комнату — все равно пустует! — совершенно отдельную. На следующий день она ушла.

— К баптистам подаешься! — язвительно проводила ее Дарья Ивановна.

— А что вам баптисты? — огрызнулась Татьяна. — Такие же люди. Не воруют, не убивают, лучше некоторых других! — Не потому вступилась в защиту, что рядом стоял Виктор, — он пришел помочь Татьяне унести вещи. Религия у них особая, так Татьяне до религии нет никакого дела. Силой верить в бога ее никто не заставит.

Она так и не оценила все прошедшее — к добру или к худу. Но пока о худе нельзя было говорить.

— К Кондовой вам? — встретила ее в проходной больницы та сама сестра, которая дежурила, когда Татьяна приходила к Полине первый раз. — Подождите минуточку, нет свободного халата.

Люди входили и выходили. Человек десять, видать, дожидались возвращения посуды — сидели с пустыми сумками и сетками.

— Поправляется ваша больная? — спросила сестра.

Татьяна улыбнулась, кивнула головой.

— К вашей больной мужчина ходит один. Такой высокий и рыжий.

— Муж ее.

— Этой больной? — удивленно спросила сестра.

— Да.

— Вот бы не подумала! Кондова совсем молодая против него. И… приятней куда!

Да, Полина выглядела хорошо. Она поправилась, побелела, словно все это время отдыхала на курорте и в больнице оказалась благодаря простым формальностям: проверить давление крови, быть может, или что-то в этом роде. Потому пришлось снять свою одежду и временно нарядиться в больничный халат.

— Скоро домой! — радостно проговорила она, встретив Татьяну. — Наверно, Варвара Петровна заждалась!

— Она на курсах, у ивановских ткачих. К маю вернется, не раньше.

— Вот как! — удивленно сказала Полина. Потом спросила, как работает Татьяна, поинтересовалась здоровьем Лены. Говорила Полина нормально, только изредка задумывалась, словно слишком долго лежала в больнице и кое-что уже успела позабыть.

— Мы ведь с Николаем уехать собираемся! — сказала она, придвигаясь к Татьяне. — Он уже и работу нашел, квартиру приготовил. Знаешь, у него золотые руки, любую мебель делает.

— Он у тебя хороший, — поддакнула Татьяна.

— Надя на следующую осень в школу пойдет. — Оглянулась, склонила голову и шепотом спросила: — Таня, правда это, что люди в небо летали? Гагарин и Титов. Ты слышала такое?

— Летали, Поля, — подтвердила Татьяна, улыбаясь в душе.

— Вот чудеса!

— А ты что, не верила?

— У нас в палате одна лежит, — торопливо зашептала Полина, — Верой Ивановной зовут. Все знает. Особенно, как произошел человек, отчего день и ночь бывают, про древних животных. Послушала бы ты ее, до чего умная! Она и подсказала насчет работы моему Николаю. Муж у нее где-то начальником. Я тоже работать пойду. Будешь к нам в гости приезжать.

Татьяна отдала ей сверток, переданный Александрой Тимофеевной. Домашнее печенье, конфеты, варенье, мясо; все это. Полина осмотрела и вернула обратно, сказала, что кормят хорошо. Татьяна почувствовала, что говорить не о чем, и стала собираться домой. Впервые ей стало неприятно слышать о здоровье и будущем отъезде Полины, о Дугине и совершенно неизвестной Вере Ивановне, и она в душе пожалела, что пришла в больницу. Здесь положено видеть больных, страждущих, обремененных страданиями, здоровый же человек производит обратное впечатление, словно он специально подрядился унижать больных своим бодрым видом.

Она распрощалась и вышла поспешнее, чем следовало, будто у нее были дома неотложные дела. Не заметила, как прошла автобусную остановку, и решила не возвращаться. Улица вывела ее к парку культуры. Татьяна сразу узнала это место, где сидела осенью, разглядывая прохожих. Но теперь была зима, и в парк вела не широкая, однако хорошо протоптанная тропа. Как и осенью, под массивную арку входа шли взрослые и дети, другие возвращались обратно. На щите виднелся кусок знакомой афиши: «Надежда Колоскова — русские народные, песни. Виктор Лесняк — отрывки из оперетт…» Неожиданно она увидела в числе выходящих из парка Виктора. Он шел под руку с девушкой и смутился, даже покраснел, заметив Татьяну. Виктор что-то сказал девушке, оставил ее, подошел к Татьяне.

— Вы, пожалуйста, не говорите дома, что видели меня, — попросил Виктор. — Мать по делу послала, а я встретил Любу.

— Сегодня выходной, можно погулять, — ободрила его Татьяна. — Не торопись возвращаться, я тебя не видела.

— Спасибо, Татьяна Ефимовна.

Постояла еще минуты две, наблюдая, как Виктор бережно взял под руку свою подругу, и пошла к автобусной остановке. Она не успела рассмотреть девушку, но, кажется, у нее были красивые темные глаза и капризно вздернутый носик. Может, и наоборот, светлые глаза и носик совсем не вздернутый.

2

Планы Александра Тимофеевна имела дальние. Она давно приметила Татьяну, знала о ней все, что следует знать, чтобы при нужде помочь, при случае подсказать, приблизить к себе, сделать активной баптисткой. Люди без характера и в религии приносят мало пользы. «Не своди с нее глаз, сестра, — несколько раз напутствовал Александру Тимофеевну пресвитер. — Женщина мечется, сама к нам идет». Но делать все приходилось крайне осторожно. Первое время хорошо помогала Полина, ей удалось зазвать Татьяну на моление. Александра Тимофеевна весь вечер наблюдала за гостьей, следила за каждым движением. И осталась довольна: Татьяна ушла взволнованная, взбудораженная виденным. А ведь запоминается лишь то, что не похоже на обычное. Александра Тимофеевна не тешила себя мыслью, что Татьяна после первого посещения станет верующей. Наоборот, это на какое-то время оттолкнет ее от веры еще дальше. Она будет думать о баптистах кто знает что. Вот и хорошо, пусть думает, это очень важно: заставить думать! Сначала о виденном, потом о религии, постепенно и о боге.

— Не пересоли, сестра, — как-то сказал пресвитер.

— Понимаю, не первую приобщаю ко Христу.

Болезнь Нади тогда несколько спутала карты, но Александра Тимофеевна и здесь усмотрела положительное. Пресвитер не вступил в спор, не повысил голоса, смиренно ушел — это должно было заинтересовать Татьяну: почему у баптистов такая вера. Татьяна так и не узнала, что в тот вечер Александра Тимофеевна тоже была у Полины, вышла вместе с Дугиным, осталась в сенях, слышала все, что произошло в доме.

Дугин включился в «приобщение» Татьяны тоже по воле Александры Тимофеевны. Ему довольно быстро удалось войти в доверие, тем самым Александра Тимофеевна оказалась в курсе всех событий, окружавших Татьяну. Она велела съездить Дугину в Каменку, узнать о суде; ей стоило труда разыскать мать Василия, рассказать о связях ее сына с «мужней бабой», дать адрес Дарьи Ивановны. Надо было сломить гордыню Татьяны, и Александре Тимофеевне это удалось. Татьяна была и оставалась главной ее заботой.

Теперь все выглядело проще. Татьяна оказалась в ее доме — изгнанная Дарьей Ивановной, потерявшая подруг на работе. Почти одинокая. Но еще более опасная своим одиночеством.

— Не пересоли, сестра, — снова напомнил пресвитер, когда Александра Тимофеевна с радостью рассказала ему: «Сидит в моем доме, голубка, бери голыми руками».

Как было бы хорошо теперь снова свести Татьяну с Полиной! Старые соседки, почти подруги, есть о чем поговорить. Но рассказ Татьяны расстроил Александру Тимофеевну. Она сумела не выдать особой заинтересованности и, расспрашивая, комментировала ответы чрезвычайно осторожно.

— Здорова, значит. По времени положено выздороветь, коли дело на поправку наметилось. Брат Николай частенько навещает ее?

— Не знаю.

— Не спрашивала?

— Она говорила: ходит.

— Надо ходить. Я ведь брата Николая почти силком первый раз отправила. Не к чужому человеку, к своему: надо ходить. Так что со школой-то говоришь, Ефимовна?

— Насчет Нади.

— Господи! Куда они ее отдадут, девочка совсем неразвитая.

— Она уже несколько букв знает, — возразила Татьяна, вспомнив, как недавно Надя еще неумело вывела на листке: «Мама».

— Знает, знает, — подтвердила Александра Тимофеевна. — Витя научил. Он с ней любит заниматься. И Маня. Маня у меня очень добрая.

— Да, она хорошая. Ласковая, — согласилась Татьяна.

— Не поняла я, — словно вспомнила Александра Тимофеевна, — что ты, Ефимовна, про отъезд сказала? Какую-то новую штуку придумал брат Николай!

— Уехать будто бы собираются.

— И куда же намерены?

— Она не сказала.

— Интересно! Вдвоем!

— Да.

— Что же, каждый своим умом мыслит! Только вряд ли соберутся. Уехать не вопрос, да кто ждет, куда голову приклонить на чужом месте. Хороших людей не встретишь на каждом углу.

— Так он и работу уже подыскал, — бездумно выдавала Татьяна чужую тайну. — И квартиру присмотрел.

— В нашем городе или на стороне?

— Не знаю.

— Поди на заводе где. Не думает, совсем не думает человек о себе! Сорвется с места, помается, снова придет, просить будет: помогите. Помню, приехал сюда: разут, раздет. Всем миром его до ума доводили.

— Из тюрьмы не запасешься одеждой.

Александра Тимофеевна посмотрела с удивлением:

— Что ли в тюрьме он был? — спросила почти шепотом. — Не зна-ала! Поди ка ты, а! Ты-то откуда, Ефимовна, прослышала?

Татьяна поняла, что ей совсем не следовало говорить о прошлом Дугина, но, в свою очередь, тоже удивилась: неужели Александра Тимофеевна не знает, что Николай Михайлович был в плену, отбывал срок в лагере. Или притворяется, скрывает его? И сослалась на Дарью Ивановну, будто бы она как-то говорила, ведь Дарья Ивановна давно живет здесь, всех наперечет помнит.

— Значит, на комбинат решает брат Николай направиться, — она с первой минуты, как Татьяна переступила порог дома, умышленно называла всех: «брат Николай» или «сестра Ольга», чтобы приучить Татьяну к непривычному для нее обращению. — Там, конечно, дадут квартиру на комбинате. Строят все, строят, конца не видно.

— Не знаю.

— А ты расспроси его, Ефимовна. Не то, что по просьбе от меня, а сама. Обо мне не поминай, мы с братом Николаем немножко не в мире.

— Что же так?

— Да по своим делам, — отмахнулась она. — По пустякам, можно сказать.

Вскоре после этого разговора пришел Виктор. Рассказывая ему о здоровье «сестры Полины», Александра Тимофеевна снова заставила Татьяну повторить почти все, главным образом о предполагаемом отъезде Дугина. При этом она подсказала возможные места, где Дугин сможет найти и работу и квартиру, и, кажется, обиделась, что Татьяна ничего не добавила к ранее сказанному.

С переходом на новую квартиру к Татьяне снова вернулась радость. Началось с того, что начальник отдела кадров при встрече в цехе поздоровался, спросил, как идут дела, и пообещал с возвращением из отпуска Дударевой поставить Татьяну к самой лучшей ткачихе. Затем ей пришло письмо от Варвары Петровны. Лично. Его принесла секретарь директора и подала у всех на виду. Письмо вызвало интерес даже у Насти Свистелкиной, хотя Настя по-прежнему все время старалась не замечать Татьяну.

— От Варвары Петровны? — спросила Настя, не скрывая удивления.

— Да. Вот адрес обратный: Иваново. Смотри.

— Лично тебе?

— Читай: «Татьяне Высотиной. Лично». — Гордая радость шептала на ухо: дай ей конверт в руки, пусть подержит; сейчас она пойдет к Клавдии, расскажет.

Разве можно дотерпеть, дождаться конца смены с таким письмом в кармане — сил не хватит. Татьяна отошла в сторону, разорвала конверт.

«Не ждала ты, видать, Татьяна, свет Ефимовна, от меня письма, а я о тебе не забыла. Давно собиралась черкнуть пару строк. Как ты там? Ругаешься, поди, с Клавдией, с Настей. Не надо. Они хорошие девчата. Опять я часто о тебе думаю, баба. Сюда бы тебя, в Иваново! Вот где люди умеют работать! А люди-то какие — золотые! Третьего дня приезжала к нам Валентина Ивановна Гаганова. Готовились как к празднику. А она — такая же, как и мы, простая женщина. Послушала бы ты ее — одно удовольствие…»

— В гости приглашает?

Татьяна обернулась. Насте определенно хотелось узнать, что пишет Татьяне Варвара Петровна.

— Приглашает!

— Не ври!

— Послушай. «Очень часто я о тебе думаю… Сюда бы тебя, в Иваново!» Ясно? С Гагановой встречалась!

— Неужели?

— Вот, могу прочесть.

Вполовину меньше показались ей все прошлые обиды, когда Татьяна дочитала письмо и принялась за работу. Не только не забыла ее Варвара Петровна, а велела держаться, «не вешать носа». Все наладится, все войдет в колею. Она чувствовала на себе завистливый взгляд ученицы Агнессы и радовалась, что сумела ей отомстить. Ей хотелось прочесть письмо вслух — всем! — пусть не воображают, что Татьяна хуже их.

3

— Вам будет неплохо у нас, Татьяна Ефимовна, — сказал Виктор, захлопывая дверку машины. — Мать у меня добрая.

— Очень добрая.

— Правда, религиозная, но это ее дело.

— Если ей хочется верить в бога, пусть верит.

— Вот именно.

— А ты, Виктор, тоже веришь?

— Да, — ответил он слишком просто, будто его спрашивали о чем-то далеко не существенном, вроде: «Ты любишь зиму?» Так просто отвечают люди, глубоко убежденные в чем-либо.

— И давно веришь?

Он посмотрел на нее с удивлением:

— Всегда.

— Ты совсем не похож на верующего! — рассмеялась Татьяна. — Такой, как все.

— А каким я должен быть? — он нажал на стартер, стал прогревать мотор.

— Не знаю. Я всегда думала, что верующие — старики и старухи. Им это как-то больше подходит.

Машина плавно тронулась. Татьяна обернулась к стеклу, помахала Мане рукой. Маня всегда выходила за ворота, когда Виктор подъезжал на «Волге», провожала его. В ее глазах каждый раз светилась радость за брата, умеющего управлять такой красивой машиной. Директор автобазы никогда не отказывал в «Волге», если Виктору надо было отвезти кого-то, положим, на вокзал, либо еще куда. Виктор считался одним из лучших водителей: не пил, не курил, за два года ни разу не попадал в аварии. Благосклонное отношение директора автобазы к своему шоферу было для Татьяны чудесной находкой; она могла почти каждое воскресенье навещать Лену.

— На работе знают, что вы верующий?

— Знают.

— И ничего.

— А что могут сделать? Я не нарушаю порядка.

— Не в том дело, — допытывалась Татьяна. — Не смеются?

— Бывает, — признался он. — Раньше смеялись. Теперь редко. У нас там несколько человек верующих. И шофера есть. Иногда директор рассердится, сам говорит: «Лучше бы вы баптистами стали, пить бы хоть бросили, материться перестали». Не о нас это, а о других. Выпивают многие, смотришь — и авария.

— Так ваш директор сам советует таким идти в баптисты? — улыбнулась Татьяна.

— А что — правильно советует. Из наших никто ему не досаждает.

— Дело не только в том, что не досаждают. В самой вере дело.

— Вера у нас хорошая, — возразил Виктор. — Мы никому не мешаем. Наоборот, других от плохого отговариваем.

Ей не хотелось вступать в спор. Собственно, что она могла возразить Виктору? Полина сошла с ума от молений? Случается такое и по другим причинам. В Каменке один мужик «рехнулся» ни с того, ни с сего: работал, жил нормально. И вдруг пошел куролесить. Вообразил себя генералом! Командует, кричит… К врачам не ходят баптисты? Их дело. Приспичит — так пойдут! Может, и правда, что одни только разговоры: баптисты, баптисты! Александра Тимофеевна, видать, не зря сказала: «Кто как следует вник в нашу веру, в нашу жизнь?» Не режут друг друга, не убивают.

— Слушай, Виктор, есть бог или нет? — ей было приятно сидеть на мягком диване «Волги», разговаривать об отвлеченных вещах, не думать о зиме, о работе. Еще полчаса — и она увидит дочь.

— Есть. — Он сказал это с той же убежденностью и простотой, которую следует безоговорочно принимать за веру.

— Откуда ты знаешь? Кто видел бога?

— Мама видела. И сестра Прасковья, которая прошлый год умерла. Еще сестра Пелагея.

— Своими глазами? — удивленно посмотрела на него Татьяна.

— Да. Не каждому дано, но некоторые уподобляются.

— Интересно!

— Сестра Пелагея еще при жизни на том свете побывала. Такое рассказывала — одно удивление!

— Ты что, на самом деле? — Татьяна рассмеялась, думая, что Виктор шутит. — Как это она побывала на том свете? — Ей не следовало смеяться, Виктор рассказывал сказку не для детей. В его голосе было слишком много доверия, и Татьяна неосторожно спугнула это доверие, как птицу, прилетевшую на подоконник раскрытого окна. Маленьких за это ругают, больших наказывают молчанием, давая возможность обдумать поступок. — Ты рассердился? — смущенно спросила Татьяна, видя по его лицу, что он не намерен отвечать. — Прости, Витя! Я первый раз слышу, чтобы живой человек побывал на том свете. Расскажи, пожалуйста!

Наказание следовало отбыть, перенести, чтобы научиться ценить доверие. Виктор отмолчался удивительно вежливо. Он остановил машину, вышел, поднял капот, что-то осмотрел в моторе, давая возможность Татьяне отвлечься, забыть о разговоре. И когда сел, направил разговор в другое русло:

— Я ведь тоже Лене подарок везу! Хорошая она у вас девочка. Ей бы сейчас не в больнице лежать, а на санках, вон с той горы! — Он нашел больное место Татьяны, как опытный хирург. — Заберите ее домой, Татьяна Ефимовна.

— Нельзя, Витя.

Они молчали почти до самой Ивановки. Машина разогнала стаю гусей среди села, посигналила возу с сеном и нырнула в снежный проход к дремлющим зданиям санатория.

Татьяна каждый раз испытывала одно и то же, когда поднималась на крыльцо, входила в коридор — нетерпение скорее увидеть дочь. Это нетерпение на нескольких метрах крыльца и коридора достигало предела, и сердце стучало так, что врач мог его прослушать без стетоскопа. Похоже было, что она могла не застать Лену, если промедлит лишних десять-пятнадцать секунд; ее куда-то уведут, либо запретят навестить. И постоянно останавливалась, переводила дух, прежде чем зайти к Елизавете Прокофьевне, поздороваться, увидеть улыбку в глазах врача.

— Сегодня она сама выйдет к вам, — сказала Елизавета Прокофьевна, отодвигая в сторону книгу. В ее кабинете было удивительно уютно, хотя кроме дивана и узкого коврика на полу ничего лишнего не находилось. Да стол — письменный, большой, со множеством ящиков, с медными кольцами, сверкавшими на старом полированном дереве, как серьги в ушах негров из далекой Африки. — Сейчас позову, — поднялась Елизавета Прокофьевна. Но не утерпела рассказать, что гипс снят, вытяжка прошла хорошо, надо сделать перерыв, отдых для организма, И что Лена поправилась на семьсот граммов. Не вообще прибавился ее вес, а именно поправилась. Ей было приятно рассказывать матери об улучшении здоровья ребенка, и слезы на глазах Татьяны Елизавета Прокофьевна приняла как положенную плату за заботу.

— Лена! — сказала она в открытую дверь палаты. — К тебе пришли.

Лена выскочила очень поспешно, излучая великую радость. И вдруг остановилась в нерешительности, увидев мать, словно ждала кого-то другого. Это было секундное замешательство, оно тут же прошло, и радость не успела померкнуть, но от взгляда Елизаветы Прокофьевны не ускользнуло.

— Извините, — сказала врач, — я пойду. Разговаривайте.

— Мне уже лучше! — сразу же доложила Лена. — Видишь? — протянула ножку вперед.

— Вижу.

— И не болит.

— Скоро совсем поправишься.

— А бабушка приехала?

Пришлось на ходу выдумать, что Дарья Ивановна занята делами, некогда ей. Как-нибудь в другой раз приедет.

— Тетя Фиса к тебе ходит?

— Нет. Не нужна она.

— Почему?

— Не хочу ее.

Все привезенное было выложено тут же, во время разговора. Лена разглядывала обертки на конфетах, знающе говоря: «шоколадная», «с начинкой вареньевой». Большая шоколадная плитка — подарок Виктора, — лежала отдельно, на виду, старшей среди всего привезенного.

Как всегда разговор быстро подошел к концу. Не рассказывать же ей о работе, о больной соседке, подумала Татьяна. И спросила:

— Хочешь домой?

— Нельзя мне, — с рассудительностью взрослого, ответила Лена. — Рано еще. Весной можно.

— Какая ты у меня умная! — расчувствовалась Татьяна. — Весной я тебя увезу. Будем гулять с тобой. Будем?

— Да.

— В кино ходить!

— И в парк! Пойдешь со мной, мам?

— Обязательно.

— А на реку поедем?

— На какую?

— Забыла уже? Дядя Вася обещал. Ты сказала: после поедем.

— А-а-а! Помню. Поедем.

Подошла Елизавета Прокофьевна. Постояла, улыбаясь спросила:

— Соскучилась о маме, Леночка? К тебе часто ездят. А у других девочек мамы далеко живут. Поездом ехать надо, потом машиной…

Она не договорила. Татьяна обернулась и тоже умолкла. В коридоре стоял Василий. Только Лена не растерялась, наоборот, обрадовалась его приходу. Она соскочила с колен матери, бросилась к нему, забыв обо всем.

Следовало как-то разрядить этот неожиданный заряд внимания к Лене. Виктор поднялся, сказал, что выйдет посмотреть машину. Елизавета Прокофьевна проговорила Василию «здравствуйте» и попросила Татьяну зайти в кабинет.

— Я должна вам сказать, — заговорила она, как только прикрыла за собою дверь, — этот «дядя Вася» ездит к вашей дочери почти каждое воскресенье. Не волнуйтесь, пожалуйста. У девочки чисто детская привязанность, она знает, что дядя Вася не отец. Тем не менее Лена ждет его с большим желанием.

— Я это знаю, — кивнула Татьяна.

— Вот видите! С моей стороны не совсем хорошо поощрять подобные посещения, но поймите: мы лечим ребенка.

— Я вас понимаю, — сказала Татьяна.

Но чем больше старалась убедить ее Елизавета Прокофьевна, тем больше росло какое-то непонятное, но определенно нехорошее чувство к такому пособничеству. Может, эта была своеобразная вспышка ревности, — к Василию Лена бросилась куда радостнее, чем к матери, а Татьяне не хотелось, чтобы Лена относилась к Василию так тепло.

— Через неделю мы снова наложим шины, — сказала Елизавета Прокофьевна.

— Так быстро?

— Вы хотите сказать, что слишком мал срок отдыха? Что поделаешь, лечения нельзя прерывать.

— Это… очень больно?

— Я бы не сказала, что больно. Скорее утомительно, тяжело. Ребенку приходится много лежать, причем на спине. Ходить разрешаем мало. Но дети сравнительно легче переносят страдания, чем взрослые. — Татьяна сразу подчеркнула слово «страдания». — Ваша Лена удивительно терпелива. Она верит, что будет ходить как все, совершенно свободно.

Они разговаривали с врачом до тех пор, пока не вошла Лена.

— Уехал дядя Вася, — сказала она. — Пойдем.

Нетерпение, с каким Татьяна шла к дочери, прошло. Перед отъездом человек живет не окружающим, а будущим. Наказывая беречься, ходить поменьше, пока еще ножка болит, слушаться врачей и обязательно хорошо кушать! — последние дни у Лены пропал аппетит, сказала Елизавета Прокофьевна, — Татьяна уже думала о дороге, о Мане, о своей комнатушке в доме Александры Тимофеевны. В этом чистом и светлом коридоре она впервые обратила внимание, что пальто ее выглядит слишком неважно: концы рукавов обмахрились, ворс местами вытерт; из темно-коричневого оно стало бурым. До основания был выношен и платок. Только резиновые сапоги Александры Тимофеевны сверкали весело, даже вызывающе весело, подчеркивая контраст и, определенно, свое превосходство над пальто и платком. Татьяне в голову не приходило, что следует откладывать часть денег из каждой получки, чтобы собрать на пальто, на платок; сразу купить эти вещи она не могла, зарплаты хватало лишь на питание да на мелкие расходы, тем более когда она перешла в ученицы — тут не до покупок. И вдруг совсем нежданный приезд Василия. Все это тотчас же сказалось на настроении. Вспомнилось, как два дня назад Александра Тимофеевна принесла из магазина отрез чудесной шерстяной материи на платье. Сказала: «Сестре Анисье хочу подарочек сделать». А кто ей сестра Анисья? Никто. Просто живет по-соседски, Татьяна узнала от Мани.

Татьяна поспешно простилась с дочерью.

С гор дул резкий ветер, солнце затягивала серая стылая муть. Пока Татьяна прощалась с Елизаветой Прокофьевной — та вышла проводить на крыльцо, — шла к машине и садилась, ее охватил озноб, словно на вытертых местах пальто не удерживало тепло, и ветер свободно проникал сквозь ткань.

Ей хотелось лишь одного: скорее домой, в свою комнатушку. Стать спиной к стенке русской печи, выходившей в Татьянину одиночку. И греться — закинув руки на плечи, ни о чем не думая, вбирать и вбирать в тело живое тепло от кирпичей. Но Виктору зачем-то потребовалось остановить машину у сельмага.

— На минутку, Татьяна Ефимовна, — сказал он. — Помогите мне выбрать туфли для Мани.

Глаза разбежались, когда Татьяна остановилась перед прилавком: черные, белые, красные, коричневые — сотни туфель смотрели с полок, улыбаясь глянцем кожи. Обувь была во всех магазинах, много обуви, но Татьяна всегда проходила мимо, равнодушно, бросая на нее лишь беглый взгляд, так смотрят люди на манекены в витринах.

— Для зимы, — попросил Виктор продавщицу. — Тридцать пятый размер. Вон те, пожалуйста! — показал на отделанные по верху светлым мехом.

— Померьте, — протянула продавщица Татьяне полуботинки, вероятно, полагая, что для нее хлопочет Виктор.

— Нет, нет, — отшатнулась она от прилавка.

— Вы хоть посмотрите, — смущенно попросил Виктор. — Я в них совсем не разбираюсь.

Полуботинки он купил — они были слишком хороши, чтобы не соблазнить любого покупателя отделкой, мягкой кожей, всем своим праздничным видом. Татьяна уже направилась к двери, как Виктор опять окликнул ее. Он держал в руках чудную, голубого цвета шерстяную кофточку.

— Только сорок восьмой размер, — говорила продавщица, когда Татьяна подошла. — Но вы посмотрите на шерсть, на качество. Импортная! Последняя осталась. Берите, молодой человек, это лучший подарок для женщины!

Цена ужаснула Татьяну: больше половины ее месячного заработка. Но вещь стоила денег. Рука сама протянулась пощупать, подержать кофту. И когда Виктор сказал, что не знает как быть, померить бы, Татьяна сняла пальто, помогла убедиться, что продавщица права, кофта в самом деле отличный подарок. Будь у нее свободные деньги, она с удовольствием купила бы такую вещь для себя.

Ветер стал злее, зашвырялся колючим снегом, когда они вышли из магазина. Виктор включил отопление. Езда в машине всегда действовала на Татьяну успокаивающе, это переросло как бы в привычку, но сегодня она не находила покоя. Покой, казалось ей, наступит не скоро. Может, когда спадут морозы и не понадобится пальто, или когда рядом будет Лена. Три человека семьи, и все в разных местах! — тяжело. Всем тяжело: Григорию, Татьяне, Лене — каждому по-своему.

— Ты уже служил в армии, Виктор? — спросила она, думая о Григории, когда тот вернулся в Каменку в армейской форме.

— Нет. Отсрочка у меня. Желтухой болел прошлый год, не взяли.

— А теперь как? — ей было безразлично, что он ответит, но сидеть молча не хотелось.

— Не знаю. Могут взять.

Татьяна помолчала и спросила с внезапным интересом:

— Вот ты, Витя, верующий. По вашей вере нельзя убивать?

— Да, — ответил он.

— Николай Михайлович говорил: убивать нельзя, воровать нельзя, что-то еще. А в армии, например? Возьмут тебя, и вдруг — не война, а… на границу поставят, к примеру. И идет шпион. Его тоже нельзя убивать?

— Нельзя.

— Как же так? Он тебя убьет!

— Возьмет грех на душу.

— Гре-е-ех! — протянула Татьяна. — Тебя-то не будет в живых! А шпион перейдет границу и таких дел натворит! Тогда и в армию нечего идти. Какой же из тебя солдат.

— Если бы армия была добровольно, не пошел бы.

— Кто же тогда б служил в ней? Убийцы? Для них в тюрьме место, не в армии. Отец твой служил?

— Да. Всю войну.

— Ну вот!

— Он был поваром.

— Все равно солдат.

— Он не убивал! — возразил Виктор.

— Но он же служил, кормил тех, кто воевал, убивал врагов! — Ей казалось, что она приперла Виктора к стене своим доводом. Татьяна была слишком большим новичком в религии, чтобы спорить даже с Виктором. Ему же, видать, не хотелось затевать долгий спор на такую тему, Виктор мог довольно убедительно рассказывать кое-что об этой заповеди, одной из главных в учении баптистов. Он задал ей контрвопрос:

— Разве хорошо, Татьяна Ефимовна, что бывают войны?

— Плохо, — немедленно ответила она.

— А если бы все люди стали верующими, они убивали бы друг друга?

— Наверно, нет.

— Значит, не было бы войн. К этому ведет и советская власть. Зачем убивать, когда все можно решать спокойно. Почему же обвиняют религию, призывающую: не убий? Разве мы против мира? Разве мы против, чтобы люди были по-настоящему братьями? Религия давно борется за это!

Что-то было слишком скользкое в его словах, хотя внешне все выглядело довольно правильно. Хорошо, что Виктор не стал говорить дальше, давая время осмыслить сказанное. Но из этой попытки у Татьяны ничего не получилось. Раньше, еще при царях, почти все были верующими, а воевали без конца. Разница в вере? Другая она у баптистов, возможно, не все ее как следует понимают. И говорят о ней так, как начальник отдела кадров на лекции: вообще, без фактов. Татьяна хотела вспомнить его мудреные слова, по кроме «перерыва постепенности» — это как-то удивительно запало в память, как монета сквозь дырявый карман в подкладку пальто, — другого ничего не пришло в голову. Да к чему все? — подумала она. Пусть веруют, мне-то какое дело до них! Спасительная защитная ширмочка, которой Татьяна пользовалась, когда хотелось отгородиться от чего-либо, пока что задергивалась легко.

Они вернулись домой около семи часов вечера и застали Александру Тимофеевну и Маню почти на пороге.

— Мы идем в молитвенный дом, — сказала Александра Тимофеевна. — Командуй тут, Ефимовна.

Татьяна ждала, что ей скажут: «Может, и ты пойдешь с нами?» Она ждала этого с первого дня житья у Александры Тимофеевны, но та ее ни разу не пригласила. И опять сказала: «Командуй тут, Ефимовна», — словно Татьяна была слишком молода, либо инакомыслящая, чтобы быть приобщенной к таинствам веры.

— Может… — у нее чуть не вырвалось: «Может, я пойду с вами», но она сумела сдержаться и сказать другое: — Может, ужин приготовить? Все равно делать нечего.

Александра Тимофеевна отлично поняла, что хотела сказать Татьяна, отчего запнулась на слове, перевела разговор на ужин. И ответила так же, повторяя запинку Татьяны:

— Пожалуй… не надо. Все успеется.

Взрослые напоминают во многом детей. Теперь Татьяна знала, почему еще по осени баптисты перестали собираться у Полины. Они построили молитвенный дом, совершенно отдельный, на соседней улице, почти на самой окраине города. Похож ли он на церковь, так же темен, как дом Полины — это вызывало интерес. И чем больше Александра Тимофеевна «придерживала» ее от встречи с верой, с «братьями» и «сестрами», с самим молитвенным домом, тем чаще появлялось желание приблизиться к запретному. Это вызывалось так же и определенными обязательствами по отношению к Александре Тимофеевне — платить добром за добро, как в свое время существовали негласные обязательства Татьяны и Дугина.

Начало к «приобщению» было положено в конце этой же недели. Александра Тимофеевна видела, что за полмесяца Татьяна достаточно свыклась с новой квартирой, с хозяевами, в религии слаба, можно начинать с нею «занятия». Но с осторожностью: никогда нельзя доверять необъезженной лошади, какой бы она податливой ни казалась со стороны.

Она пришла усталая в тот вечер, велела Мане готовить ужин и озабоченно сказала:

— Полы еще надо мыть в молитвенном доме, очередь сегодня моя. Не поможешь ли, Ефимовна?

— Пойдемте, — без промедления согласилась Татьяна.

— Уж извини меня, — начала было Александра Тимофеевна. Но Татьяна не дала ей договорить: пол мыть дело не трудное. Готовность Татьяны лишний раз убедила Александру Тимофеевну, что она делает правильно. Не вести квартирантку сразу на собрание, а действовать исподволь: показать ей молитвенный дом, посвятить сколь можно в религию. Помочь надо: пальтишко совсем износилось, еще что-нибудь подарить. Подарок лучше всего напоминает о зависимости.

Молитвенный дом походил на клуб — просторный и светлый. Она остановилась в дверях, увидела два ряда скамеек — слева и справа от прохода, возвышение впереди, вроде сцены, только без кулис и занавеса, фисгармонию в центре этого возвышения, пюпитр — справа от фисгармонии, и слева нечто вроде трибуны. Эта трибуна, пюпитр, фисгармония были покрыты белыми накидками с вышитыми на них цветами и словами из евангелия. На стенах висели написанные на бумаге тексты религиозного содержания. Один из них она прочла сразу же, как только вошла, он особенно бросался в глаза: «Мы славим Христа распятого».

Торжественность этого зала по сравнению с темной и душной комнатой дома Полины произвела на Татьяну большее впечатление, чем полагала Александра Тимофеевна.

— Здесь мы и собираемся, — сказала Александра Тимофеевна.

— А… икон нет? — Татьяна не видела ни одного изображения святых.

— Зачем же иконы? В писании сказано: если веришь, верь в душе. Носи в душе имя божье, не забывай его. Это давние, дикие люди поклонялись всяким фигурам. Сделают из камня и молятся. Потом рисовать стали. А бога не нарисуешь, он свят и незрим.

Это верно, подумала Татьяна.

— В душе — он всегда с тобой, — Александра Тимофеевна старалась говорить просто, как о чем-то само собою разумеющемся, чтобы не насторожить Татьяну, не показаться навязчивой. — Вот такой, к примеру, момент. Решил человек ограбить другого. Может, он и верующий, этот грабитель, в церковь ходит. Пока в церкви, думает о боге, а вышел — и забыл. Носи он имя господне всегда в душе, не пошел бы на дурное.

— Да, — сказала Татьяна.

— Ты еще не знаешь нашей веры, Ефимовна. Чистая она у нас, как вода родниковая. Денно и нощно с божьим именем живем в душе. У церковных как: родился человек, его поп сразу и крестит. После этот человек и не захочет принимать веру, а его уже во младенцах приобщили. А у нас по-другому. Вырос парень или девушка, вошел в разум, в сознание, разобрался во всем и сам выбирает себе путь истинный.

— У вас детей не крестят? — это она слышала впервые.

— Нет, нет. Дите еще глупо, ничего не смыслит.

— Почему же дети бывают на молениях?

— Да ведь как тут ответить: кому дома их не с кем оставить, а которые дети сами просятся. Пение у нас красивое. Да чтобы и по улицам меньше шастали. Улица, Ефимовна, добру не научит.

Тоже возражать не приходилось, Александра Тимофеевна говорила правду. Улица многих портит. Бегают, бегают да и залезут в сад к кому-нибудь. А там, глядишь, еще что. Так оно и до милиции доходит.

— Разговорились мы с тобой, будто время свободное, — спохватилась вдруг Александра Тимофеевна. — Пойдем к сестре Марфе за ведрами.

Татьяна мыла половицу за половицей и краска словно оживала под ее руками. Очень хотелось угодить Александре Тимофеевне. Ей снова пришло на ум, что, видно, в самом деле вера у этих людей особенная, не похожая на другие. По православной вере и курить не возбраняется и водку пить. Там все просто. А здесь — строго. Даже в лагере, как рассказывал Дугин, и то баптисты не жаловались на жизнь.

Пока Александра Тимофеевна управилась на «сцене», Татьяна вымыла зал. Стало еще светлее, просторнее, и цветы на материи, покрывавшей пюпитр, фисгармонию и трибуну, выглядели совсем живыми.

Возвращались молча, каждая думая о своем. После мытья они отнесли ведра обратно к «сестре» Марфе, горбатой старушке, приставленной для наблюдения за молитвенным домом. Она жила во дворе, в пристройке к дому, занимая одна комнатку. У Марфы было тепло, и морозный воздух на дворе казался густым и колючим. Так вот где они теперь собираются, думала Татьяна. Как бы попроситься сходить на их собрание, послушать, посмотреть? Не разрешат, пожалуй. Но ведь Полина говорила, что к ним может приходить всякий, лишь бы не мешал молению.

— Александра Тимофеевна! — Татьяна подошла к ней, почти касаясь плечом. — Можно сходить на собрание?

Та приостановилась, посмотрела на Татьяну:

— Зачем тебе, Ефимовна?

— Послушать.

— Не… знаю. Можно-то можно, запрету нет, к чему только?

В этот вечер Татьяна чувствовала себя почти равной в доме. Пока она ничем не могла отблагодарить Александру Тимофеевну за внимание и заботу, сегодня впервые представился случай помочь хозяйке. После ужина она как бы случайно взяла со столика маленькую книжку в темном переплете — евангелие, словно собиралась переложить ее на постоянное место, на комод, но заинтересовалась, открыла, стала смотреть. Конечно, ничего Татьяна в евангелии понять не могла, но знала, что это занятие доставит удовольствие Александре Тимофеевне. Та действительно не замедлила сказать:

— Почитай, Ефимовна, не помешает. Умные люди собрали в книгу слова божьи. — Она подошла с кофтой в руках, с той кофтой, что Виктор купил в Ивановке и которая так понравилась Татьяне. — Маня! — позвала дочь. — Примерь-ка еще разок.

— Велика она мне, — ответила Маня.

— Примерь, посмотрим вместе с Ефимовной.

Кофта Мане была велика, на этом сошлись все единодушно.

— Прикинь на себя, Ефимовна, — попросила Александра Тимофеевна. Она обошла вокруг Татьяны, погладила плечи, одернула кофту на спине. Отошла, посмотрела со стороны, попросила застегнуть на пуговицы, потом расстегнуть. И совсем неожиданно сказала: — Как по заказу! Тебе ее и носить, Ефимовна!

— Что вы! — Татьяну бросило в жар от такой щедрости. — Она же очень дорогая! У меня и денег таких нет.

— Носи, носи, Ефимовна, сочтемся. Знаю я, сколь ты получаешь, все знаю. Хочешь, найдется где и подработать. Все равно вечерами дома сидишь, никуда не отлучаешься. Поговорить могу о тебе.

Месяц на небе казался слишком хрупким и немощным, неспособным на долгую жизнь. Снег под окном искрился от мороза, и редкие шаги прохожих доносились отчетливо и пугающе. В такие ночи Татьяна любила накрываться одеялом с головой, чтобы отгородиться от зимы, от стужи, но в этот вечер она засыпала спокойно, словно добрая Александра Тимофеевна могла уберечь от всех земных зол.

4

В середине марта случилось невероятное: Дугин ушел из общины. Событие оказалось равным извержению вулкана. Первые толчки вызвали неверие в возможную катастрофу, слишком все казалось прочным. Затем появилась растерянность. Эту растерянность, словно барометр, отмечали многочисленные короткие советы в доме Александры Тимофеевны. Наконец произошел взрыв — скандальный выплеск всего, что можно было придумать о Дугине. Будто бы его подкупили служители православной веры, вернули в церковь, вроде, на должность псаломщика; при этом называлась и цифра — не каких-нибудь тридцать серебряников, а две тысячи рублей в новых деньгах! Пополз слух, что Дугина принудили выйти из общины, припугнули судом за то, что он частно изготавливал на дому мебель. Дело рук милиции, утверждала Александра Тимофеевна. Но скоро сама отказалась от этой версии. Появилось новое: Дугин совсем не Дугин, ни в лагере, ни на войне он не был, а подослан «властью» испытать веру людей, разрушить религию, ввести общину в искушение. Надо молиться, благодарить бога за то, что он помог увидеть, распознать работу сатаны; молитвой искупать грех прошлого общения с неверным «братом».

Татьяна понимала, что все это вздор, чепуха, разговоры вызваны одним: очернить Дугина, не дать истиной правде дойти до «братьев» и «сестер». Она уже больше месяца не видела Николая Михайловича, только от Виктора слышала, что тот оставил дом и куда-то уехал. Она понимала и то, что в известной мере была соучастницей Дугина в отходе от баптистов, что этому поступку определенно содействовали разговоры с Дугиным, свидания с Полиной в больнице. И боялась. Боялась, что Александра Тимофеевна направит зло против нее. Боялась встречи с проповедником, которого так грубо дважды выпроваживала из дому Полины. Боялась, что может остаться без квартиры, без покровительства Виктора и Мани. Особенно теперь, когда она вошла почти в неоплатный долг к Александре Тимофеевне. Эта шерстяная кофточка, сапоги и новое пальто: из зарплаты Татьяне придется рассчитываться с хозяйкой не меньше года. Пальто тоже появилось как бы случайно в ее скудном гардеробе. Как-то в воскресенье пошла Татьяна с Александрой Тимофеевной на рынок. Завернули по пути в магазин. Хозяйка почти насильно заставила квартирантку обзавестись хорошей вещью: «По тебе сшито! Рассчитаемся, даст бог!..»

И Татьяна старалась не вызывать недовольства Александры Тимофеевны. Каждый понедельник напрашивалась делать уборку в молитвенном доме, помогала Мане по хозяйству, а главное, уходила из дому на работу и возвращалась всегда в положенное время. Это нравилось Александре Тимофеевне.

— Ты веришь, что Николая Михайловича специально подослали навредить вашим? — спросила Татьяна однажды Виктора.

— Мама говорит, да.

— А сам как думаешь?

— Наверное, правда.

— Ты серьезно?

— Мне нельзя думать по-другому, — признался Виктор.

Он был откровенен с Татьяной.

— Все пекусь о тебе, Ефимовна, — заговорила после ужина Александра Тимофеевна. — Хороший ты человек. Работящая, послушная, а истинного счастья нет. Бьешься, что рыба, об лед, да где этот лед пробить возможно. Суета…

— Многим тяжело, — на всякий случай согласилась Татьяна.

— Многим, — подтвердила Александра Тимофеевна. — Всяк свою дорогу в жизни ищет. Поди посмеиваешься когда над нами, мол, от мира отошли, в религию скрылись.

— Что вы! У вас религия не плохая.

Она немедленно закивала головой, потрясая обвисшими щеками. Седеющая прядь волос скатилась с виска:

— Разобраться в ней надо, в нашей религии, чтобы оценить. — Но дальше не пошла, перевела на другое. — Похлопотала я о тебе. Все равно все вечера дома, скучаешь. Из Мани какой для тебя собеседник, она дите еще. А я — редко когда свободная минута образуется. Витя уже подрос, женится в скором времени, надо на нега кое-что справить, за одежкой, всем доглядеть… Деньги, что вода, сквозь пальцы текут… Брат Егор у нас в артели работает, так нас надомниками держит. Рукавицы шьем, заготовки к туфлям, шапки. Тебя решили взять в компанию.

— Можно ли? — обрадовалась Татьяна. Ее угнетала зависимость от Александры Тимофеевны, положение бедной родственницы в доме.

— Упросила. Завтра сведу. У сестры Елены собираемся.

— Спасибо вам большое!

— Спасибо после, загодя не благодари. Возможно, что еще не понравится, откажешься.

— Нет, нет, — запротестовала Татьяна.

— Вот и ладно.

Татьяна ждала этого вечера с нетерпением. Казалось, что с ним придет что-то особенное, что определенно изменит ее жизнь, понятно, в лучшую сторону. Во всяком разе, У нее будут лишние деньги кроме заработной платы на комбинате. Она сразу же станет рассчитываться с Александрой Тимофеевной. Но потом ей пришла мысль, что Александра Тимофеевна немного подождет. У Татьяны сейчас такое хорошее пальто, с меховым воротником, а платок совсем никудышный. Шаль бы купить, пуховую, оренбургскую! Давно мечтала приобрести такую шаль; Григорий обещал купить, все не удавалось. Она уже мысленно делила новый побочный заработок: Лене пару платьев к весне, себе платье, кое-что из белья, туфли к лету. Простыни сменить бы, наволочки. И чем больше думала, тем больше набиралось предполагаемых покупок.

Пожалуй, она более тщательно одевалась, чем всегда, словно хотела кому-то понравиться. И когда Александра Тимофеевна сказала, что пора идти, Татьяна почувствовала страх и радость. Она несколько раз видела «сестру» Елену, молодую красивую женщину, но сказать о ней что-либо хорошее или плохое не могла. Кто еще будет там, как встретят, примут Татьяну?

Дом «сестры» Елены стоял рядом с магазином — высокий, просторный, с большими окнами на улицу. Не доходя до калитки, Татьяна увидела, как вошла туда женщина, за нею еще двое: старушка и совсем молодая девушка. Эта девушка показалась Татьяне знакомой.

У самой калитки Александра Тимофеевна остановилась, сказала с нескрываемым удовольствием:

— Дай бог тебе, Ефимовна, дружно жить с нами.

Она первой вошла в дом, на правах старшей, заслоняя Татьяну спиной. Поздоровалась приветствием:

— Мир и любовь вам, сестры во Христе!

Их приняли как долгожданных гостей: помогли раздеться, поинтересовались здоровьем.

— Проходите, — пригласила хозяйка дома, проводя в другую комнату. — Как хорошо, Татьяна Ефимовна, что ты насмелилась зайти, — Елена легко пожала ей руку.

— Александра Тимофеевна позвала.

— Знаю. — И объявила с порога: — Татьяна Ефимовна пришла к нам! — как в свое время объявила Александра Тимофеевна первый приход Татьяны в дом Дугина — с уважением, доброжелательно.

Татьяна не сразу определила, сколько женщин было в комнате; она увидела лишь двух из них: ткачиху Агнессу и ее ученицу, которая так вызывающе постоянно глядела на Татьяну в цехе. Они и здесь сидели рядом, будто только лишь вместе отошли от машин. Но во взгляде ученицы совсем не было оскорбительного выражения, она смотрела спокойно, почти кротко. Восемь человек, наконец сосчитала Татьяна: старуха, пять женщин и две девушки.

Все, видимо, было решено заранее, и Елена не дала Татьяне даже минуту почувствовать себя чужой в этом доме. Она провела ее к столу в углу комнаты, усадила за швейную машину.

— Будем начинать, сестры, — сказала, садясь рядом с Татьяной. — Ты шила детские рукавицы? Это просто. Вот, погляди.

Елена взяла со стола раскроенный кусочек хромовой кожи, показала как прошить, чтобы вышел чехол для большого пальца. Затем этот чехол вшивается в вырез заготовки самой рукавицы. Так же делается и байковая подкладка. У нее все получалось ловко и быстро. Не больше как минут через десять появилась первая пара красивых кожаных рукавиц. — Вот и все, — улыбнулась Елена. — Ты заработала двадцать пять копеек. Приноровишься, пар двадцать за вечер можно шить.

Она отошла к другому столу, начала раскраивать материю.

Татьяне казалось, что весь вечер она будет в центре внимания, ведь новенькая, первый раз пришла. Но на нее никто не смотрел. Агнесса шила из цветной кожи заготовки к туфлям, ее ученица наклеивала на заготовки подкладку. На третьей машине работала старуха, высокая, сухая, с большим крючковатым носом, как у бабы-яги. Остальные занимались отделкой меховых шапок. На минуту в комнату заглянул муж Елены, спросил что-то и вышел. Вместе с ним ушла и Александра Тимофеевна.

Работа оказалась в самом деле простой, требовалась лишь аккуратность, и Татьяна старалась, чтобы сшитые ею рукавицы были не хуже сделанных Еленой. Откладывая в сторону первую пару, она машинально подумала: «Еще двадцать пять копеек!» За второй парой мысль пришла сама собой: «Еще двадцать пять». Как ей пригодилось умение шить на швейной машине! — спасибо бабке Герасимихе. Вот сейчас еще будет двадцать пять копеек. Это уже рубль — десять рублей по старым деньгам! В тепле, без натуги, совсем запросто: рубль. Елена сказала, за вечер можно сшить двадцать пар. Сколько же это выйдет, в переводе на деньги? И, подсчитав, ужаснулась сумме: пять рублей! А за месяц… нет, нет, что-то много: сто пятьдесят рублей! Да, сто пятьдесят, если работать без выходных. Она готова работать каждый день, все равно свободна, никуда не ходит. О, если бы в самом деле зарабатывать по вечерам сто пятьдесят рублей в месяц! Да на комбинате семьдесят!.. Татьяна даже приостановила колесо машинки, сумма показалась ей слишком значительной. Она не только рассчиталась бы с хозяйкой, но купила к лету все, что нужно. Все-таки Александра Тимофеевна добрая женщина, кто бы другой заботился о чужом человеке?

— Давайте споем, сестры, — нарушила молчание Елена. — У нас есть новая песня.

Татьяна, кажется, первая кивнула в ответ. Как давно она не пела! А сегодня само рвалось из души что-то доброе, красивое, что можно рассказать лишь песней.

— Ты веди, — проговорила старуха Елене. — И напев дай.

— Напев, как в «Ключе славы», — ответила та.

— Слова напоминай, — не унималась старуха, не поднимая крючковатого носа от шитья.

— Слова хорошие, сами в сердце западают. Сестра Александра со слезами сегодня слушала. — И с воодушевлением прочла первое четверостишие:

«Что за песня? — подумала Татьяна. — Ни разу не слышала».

Проговорив, Елена запела. Голос ее звучал молодо, без всякого напряжения, скорее сдержанно, чтобы не выдать полной силы. К ней тут же присоединилась Агнесса, затем старуха и остальные. Чувствовалось, что поют они не впервые, слаженно, в два голоса, стараясь не мешать друг другу. Татьяна не сразу разобрала, кто из женщин ведет песню в полутоне, как она сама любила петь, связывая воедино первые и вторые голоса. И удивилась, что поет так ученица Агнессы.

Окончив, Елена проговорила новый стих. В нем, как и в первом, не было ничего особо религиозного, но он не походил и на обычные песни:

Татьяна силилась вспомнить, где она слышала этот протяжный мотив, грустный и одновременно торжественный, странно успокаивающий, уводящий за собою. На память пришел вечер, почти год тому назад, когда она впервые остановилась у калитки, очарованная звуками, как ей тогда показалось, струившимися с неба.

Третий и четвертый стихи говорили о любви к ближнему и покое, которого так недостает человеку в его бренной жизни. Продолжая петь, Елена подошла к Татьяне, посмотрела, сшитые ею рукавицы, кивнула головой, отошла обратно к столу.

Агнесса предложила еще раз спеть песню. При этом она посмотрела на Татьяну, как бы приглашая и ее в хор. Елена повторила слова начального стиха, и песня полилась снова, более стройно, более душевно. Татьяна тоже подхватила напев, совсем не потому, что песня понравилась ей, скорее, чтобы войти в семью поющих, не быть в стороне. Ее голос не остался незамеченным. Елена одобрительно улыбнулась, Агнесса кивнула.

Вечер прошел быстро. За четыре часа Татьяна сшила четырнадцать пар детских рукавиц. Складывая их стопкой, она в уме немедленно подсчитала, что заработала три рубля с полтиной. Подумала: для начала совсем не плохо.

Женщины стали расходиться.

— Подожди немного, я провожу тебя, — сказала Елена.

— Зачем же! — возразила Татьяна, но уходить не стала.

Осталась и Агнесса. Хозяйка вышла на кухню. Помня, что у Агнессы были неприятности в семье, Татьяна спросила:

— Пьет твой мужик или бросил?

— Бросит ребенок соску, жди!

— Что же он так?

— Дружки сманивают. Нальет глаза, драться лезет. Кричит: «Разгоню вашу богадельню!»

— Ты… — она хотела спросить «баптистка», но посчитала не совсем удобным: — Ты верующая?

— Да.

— А он, муж твой?

— У него свои бог — водка!

— Давно пьет?

— А все время. Как поженились…

Разговор перебила Елена. Подошла, подала Агнессе две бумажки по десять рублей. Предупредительно сказала:

— Ничего, обойдемся. Только мужу не говори. Терпи, сестра. Иди с богом. К Нине я завтра сама схожу, не волнуйся.

Месяц стоял прямо над окраиной города. Со стороны степи дул талый теплый ветер. Близилась весна, и снежные сугробы начинали оседать. Татьяна специально перешла на другую сторону улицы, чтобы пройти мимо дома Дарьи Ивановны. Но окно было темным, словно чернильное пятно на тусклой в полутьме серой стене.

5

Дверь в молитвенный дом на собрание баптистов открылась перед Татьяной в последнее воскресенье марта.

Накануне этого пресвитер Кондратий долго беседовал с Александрой Тимофеевной.

— Завидую тебе, сестра, — говорил он, признавая заслуги Александры Тимофеевны. — Завидую многотерпению твоему, пониманию души человеческой. Истинная и глубокая вера руководит тобой в делах, господу богу нашему угодных. Молюсь о здоровье твоем и благоденствии.

Александра Тимофеевна принимала хвалу, скромно опустив глаза, но с должным достоинством. Пять будущих «сестер», которых ей удалось подготовить ко вступлению в общину, лучше всего говорили о ее ревности к вере. Пять будущих «сестер!» — когда вера в бога с каждым днем слабеет, становится слишком мало утешительной — это надо действительно уметь сварганить в такой короткий срок. И главное, все пять новых «сестер» — с текстильного комбината. Со временем там будет группа верующих.

— Еще раз хочу спросить, сестра, готовы ли они к приобщению?

— Готовы, брат Кондратий. — Она знала, что из пяти новых «сестер» пресвитера больше других интересовала Татьяна. — Готовы, повторяю. — И умышленно повела издали: — Девушки две, светлых невесты Христа — месяца четыре под началом сестры Елены и сестры Агнессы. В хор обоих надо определить, золотые голоса. Две Марии, тоже комбинатские. Солдатка одна, нуждающаяся. Другая — во грех вошла без мужа, дитя нажила. Рвение к богу достойное. Изучила я их, как саму себя. Только поодиночке не годится пускать, обоих вместе надо: свыклись они и сестру Елену чтут высоко. Она с ними и придет. А девушки — с Агнессой.

— А та как?

— Татьяна? — уточнила Александра Тимофеевна и, довольная, улыбнулась: — Как за себя ручаюсь! Уж я так к ней подошла, лучше некуда. Квартира отдельная, питается с нами, подарками задобрила.

— Не скупись, сестра.

— Она у меня полная послушница. Сама просится на собрание, я уж тебе говорила. Рукавички шьет; мы ей по четвертаку за пару объявили, на каждой паре гривенник себе убытку.

— Не скупись, приучай.

— Куда скупиться! Кофту отдала, сапоги, пальто справила. Два месяца ни одного вечера глаз не спускаю. Все при мне.

— Это хорошо!

— Войдет в веру, я ее готовлю на комбинате помощницей своей сделать. Привлекать других. С ее характером для нас Татьяна чистая находка.

— Муж ей пишет?

— Редко. Я не травлю ее душу, прячу письма. Добра желаю, бог простит. К чему ей, праведной душе, мирские страдания, — сказала со вздохом, но получилось это предательски, наигранно. — Приведу ее завтра, — добавила Александра Тимофеевна.

— Что же, приводи, — согласился пресвитер. Ему было лестно увидеть в молитвенном доме человека, который совсем недавно так яро нападал на религию. И не просто, как приходят иногда посмотреть собрания баптистов с соседних улиц любопытствующие, а прочесть в глазах Татьяны наступающее отречение от прошлого, чего так добивалась Александра Тимофеевна. — Приводи ее, сестра, коли решаешь, — еще раз проговорил он.

Пресвитеру хотелось показать единоверцам, что на место одного отступника приходят трое, пятеро в религию. Отречение Дугина вызвало в общине тревогу. Слишком большой авторитет имел брат Николай среди общины. И если рядовые члены секты молчали, делали вид, что Дугин в самом деле был подослан «испытать веру людей в бога, ввести во искушение», то трудно сказать, что они думали про себя.

Зная это, Александра Тимофеевна спросила:

— Что же будем делать с братом Николаем?

— В воскресенье я отлучу его от общины, — сказал пресвитер.

— Ты виделся с ним?

— Да. Он работает на мебельной фабрике.

— А сестра Полина?

— Тоже с ним. Она не захотела со мною говорить. Ее совсем обуяла сатанинская гордыня. Помолимся на воскресном собрании за спасение ее души.

Вечером в субботу Александра Тимофеевна сказала Татьяне, что ей позволено сходить на собрание. Она увидела радость в глазах Татьяны, искреннюю, как показалось Александре Тимофеевне, и удовлетворенно отметила про себя: пора пташку выпускать из клетки.

— Вы не поедете к Лене? — спросил Виктор, как только мать его вышла из комнаты.

— Нет. В следующее воскресенье.

— Вы не были и прошлое воскресенье, — сказал он невесело, как показалось Татьяне, даже с упреком.

— Я работала у сестры Елены. — Она тут же поймала себя на слове «у сестры», но слово это в доме произносилось столь часто, что Татьяна основательно привыкла к нему и говорила уже без той стеснительности, с которой пыталась впервые вставлять его в разговор.

— Сегодня я видел шофера, который приезжал к Лене.

— Какого? — ей удалось показаться не понимающей, о ком идет речь.

— Василия.

— Ах, его! И что же?.. Откуда ты знаешь его имя?

— Почти все городские водители знают друг друга.

Он был прав, и Татьяне не оставалось ничего другого, как повторить вопрос: «И что же?»

— Спрашивал, как вы живете.

— Зачем ему? — она все еще держалась как бы на одной половице, хотя и рисковала оступиться, выдать заинтересованность. Татьяна нередко вспоминала о Василии, особенно в последнее время. Встречается ли Василий с Клавдией? И от дум, что он холост и Клавдия одинока, ей становилось больно. Но встречаться с ним она не хотела, и не могла, находясь под столь пристальным надзором Александры Тимофеевны, Мани и Виктора. Особенно Александры Тимофеевны, контролировавшей каждую ее отлучку. — Так зачем ему знать, как я живу?

— Любит он вас! — теперь уже определенно с упреком сказал Виктор.

Притворство рассеялось, как дым под ветром. Для чего Виктор говорит ей это? По поручению Василия? Возможно, он знает еще что-то о Василии?

— Любит он вас, Татьяна Ефимовна. Ничего передавать не велел, но я по глазам узнал. И с той, из-за которой у вас… скандал вышел, он не встречается. Вас ждет.

— Неправда это! — воскликнула она, отстраняясь от Виктора рукой. — Он не может меня ждать! Он знает почему. Я давно не встречаюсь с ним, целую вечность… Неправда все!

— Извините, Татьяна Ефимовна, — смущенно сказал Виктор. — Мне не надо было вам говорить. Но это все правда, как хотите, — и, не давая возразить, вышел из комнаты.

Солнце заливало городскую окраину ослепительно ярким светом.

Александра Тимофеевна остановилась у дверей молитвенного дома, поправила шаль.

— Успеем еще, Ефимовна. Дай на свет божий наглядеться. Сердце в грудях не помещается — сколько радости!

В самом же деле ей хотелось, чтобы побольше людей увидели «новенькую», увидели вместе с Александрой Тимофеевной. Оценили ее заботу о росте общины. Она расстегнула пальто, достала носовой платок, сделала вид, что вытирает с лица пот, то и дело кланяясь женщинам и мужчинам.

Когда она вошла, зал был полон. Слева от прохода на скамейках сидели мужчины, справа — женщины: тихо, пристойно. На возвышении заняли место певчие хора. Александра Тимофеевна провела Татьяну вперед, и по мере прохода мимо скамеек женщины услужливо поднимались, предлагая места. Но молча, словно в зале собрались одни глухонемые. Передний ряд полностью занимали дети. Они тоже сидели удивительно тихо, похожие на лилипутов, втягивая головы в воротники пальтишек и ватников. Тишина и покой на лицах людей напоминали Татьяне посещение кладбища, когда лучше всего молчать, глядеть и думать.

Она видела, как поднялся из хора мужчина, прошел к фисгармонии, сел на стул, откинул вверх белое полотно. Следом за ним к столу, слева от фисгармонии, вышел другой мужчина: низенький, полнотелый, с лысеющей головой. Он обвел собравшихся долгим внимательным взглядом, вздохнул и устало, просительно заговорил:

— Братья и сестры! Как хорошо, что мы опять собрались вместе, что все мы пока живы и здоровы, видим детей своих, пребываем в радости от встречи друг с другом. Воздадим же слова благодарности господу нашему…

За последними словами лысеющего человека вздохнули меха фисгармонии и ровные звуки медленной мелодии поплыли в зал.

Парень лет восемнадцати раскрыл книгу. Встал, прочел стих. Следуя за мелодией, запел хор. Тотчас к хору присоединились все сидящие а зале. Затем парень прочел второй стих. Татьяна внимательно вслушивалась в слова, надеясь найти в них что-то особенное, непостижимое для неверующих. Но слова песни были предельно понятны.

Третий куплет оканчивался двустишием:

Пели красиво. Двуголосый женский хор сдержанно дополнялся басами мужчин. Но это была не мольба перед всевышним, а скорее просьба.

Разглядывая хор, Татьяна увидела Маню. Она сидела с краю второго ряда, и лицо ее — вдохновенное, устремленное куда-то выше голов людей, — не казалось таким уродливым, каким было на самом деле.

Пение окончилось. К столу подошел благообразный мужчина, словно списанный с лика святого. Он сказал, что сегодня будет прочитана очередная глава из евангелия, в которой рассказывается о посещении Христом дома Марфы и Марии. В рядах зашелестели страницы книг. Открыла свое евангелие и Александра Тимофеевна. Она подняла его так, что Татьяна тоже могла читать. И она стала читать, одновременно слыша эти же слова, произносимые проповедником. Однажды пришел Христос в дом сестер Марфы и Марии. Марфа немедленно начала готовить угощение, стряпать и печь, а Мария села у ног Христа, слушая его. Когда Марфа окончила работу и пригласила гостя к столу, Христос в ответ на приглашение сказал: не тем сыт человек, что он ест, а тем, что питает его душу. По его словам, Мария заслужила большей похвалы, она слушала его. А Марфа, занимаясь делами, не слышала слов Христа.

Прочитав главу, проповедник дал ей толкование. Он свел к тому, что многие слишком усердно занимаются делами, отводя вере и молитвам мало времени. Господь не осудит, если верующий не сделает на работе того, что ему назначено, если он будет ходить в старой одежде, питаться одним хлебом.

— Только в молитве наше утешение, братья и сестры, — говорил он. — Мы получим спасение и царствие небесное не по нашим заслугам на земле, а по милости божьей. Откройте Евангелие от Матфея, прочтите главу шестую, стих двадцать шестой. «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и отец небесный наш питает их. И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые цветы, как они растут? Не трудятся, не прядут… Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем».

Будь это на цеховом собрании, такого докладчика немедля приперли бы к стене: как это не думать о завтрашнем дне? Но здесь никто не намеревался опровергать или протестовать, слова воспринимались как истина, не требующая доказательств.

Снова донеслись звуки фисгармонии, и, следуя за чтением каждого стиха, зал вместе с хором пел новую песню. Прошло больше часа с начала собрания, и у Татьяны стала ныть спина: скамейка была узка, неудобна для долгого сидения. К тому же стало душно, хотелось пить. И когда после песни началась молитва, она с удовольствием вместе со всеми опустилась на колени, стараясь хоть немного размять одеревеневшую поясницу. Она не знала слов молитвы, но догадывалась, что молящиеся как бы вступают в непосредственный контакт с богом. Вслед за шепотом послышалось нарастающее бормотание, гудение, словно в потревоженном улье. Девушка слева зашмыгала носом, вероятно, сдерживая подступающие слезы. Но проповедник не дал вспыхнуть страстям, его настойчивый голос постепенно нарастал, заставляя людей вслушиваться, перебивая гул зала. И гул пошел на убыль, начал теряться по углам, снова переходить в шепот, в движения губ и исчез совсем, как только молящиеся стали подниматься, садиться на скамейки.

С момента прихода Александра Тимофеевна словно не замечала Татьяну, слушала, пела, молилась, глядя только перед собой: то на проповедника, то на хор. И все остальные были будто чужие, не знакомые друг с другом.

Вероятно, наступало главное действие этого пока что не во всех деталях понятного для Татьяны обряда.

К столу вышел пресвитер. Он был в черном костюме, и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, подчеркивала смуглость сухого лица, нездоровый блеск темных, блуждающих глаз. Он смотрел в зал, как показалось Татьяне, минуты три, во всяком случае слишком долго, угнетая, давя людей взглядом.

Его голос вызвал облегчение.

— Братья и сестры! Восславим господа нашего Иисуса Христа, единого и всепрощающего.

Внезапно его глаза остановились на Татьяне. Они вспыхнули еще ярче, словно с демонической силой сняли с нее пальто, кофту, белье, и она, казалось, предстала перед людьми совершенно нагая, со всеми слабостями и пороками, написанными на ее теле. Ей стало страшно и стало стыдно под этим горящим взглядом. Она почувствовала, как по лицу скользнули капли бессильного пота. Она не сразу поняла, что пресвитер уже не смотрит на нее, на ее теле еще дотлевали угольки от жара его горящих глаз.

Татьяна почти не разбирала, что именно говорит он; она шла за его словами, как слепой за поводырем, доверяя и боясь, упираясь и в то же время страшась остаться без этих слов, уводящих ее вместе с толпою таких же, как и она, загипнотизированных людей. Он говорил о вечном блаженстве и муках ада, о великой скорби всевышнего. Речь его была столь возвышенна и непостижимо давяща, как ночное небо перед наступающей грозой. Наконец в предгрозовой агонии мелькнула первая молния, предвестница грома и бури:

— Жертвою духовного блуда оказался бывший наш брат по вере Николай. Искушенный дьяволом, он вошел в наш дом, не выбросив из души мирские похоти и вожделения.

«Сам ушел Николай Михайлович, — пронеслось в голове Татьяны. — Не подослан, не подкуплен, сам…» Это было приятно. Значит, он сумел сохранить человеческую честность, хотя его и обидела жизнь.

— Глубокая скорбь наполняет нас, истинно жалеющих ослепшего брата. Как тяжело его душе будет возноситься на небо — не в сонме ангелов, а в когтях сатаны; как будет трепетать она, видя котлы с кипящей смолой и раскаленные сковородки, слыша плач и стоны убиенных самими собою…

В другое время она посмеялась бы над подобными словами, назвала сказками разговор о котлах со смолой и горячих сковородах — детей, разве, пугать! Но люди воспринимали слова пресвитера не меньше, чем откровение. Многие женщины плакали, открыто, не стыдясь слез, мужчины — Татьяна хорошо видела их, слева на трех первых рядах, — сидели, хмуро понурив головы. Все они — женщины и мужчины, — становились во время молений действительно детьми. «А может, они уже видят присутствие своего бога или ангелов, что не дано еще видеть мне, — подумала Татьяна. — Они ближе к своему богу». Ей на какое-то время опять показалось, что она сидит одна, совершенно обособленно от массы, хотя и вместе, но как инородное тело в большом живом организме. Зачем она сюда пришла, коли не имеет отношения к этим людям? Они видят ее, возможно, осуждают, но определенно не считают равной.

— Пусть бывший наш брат Николай останется без утешенья и надежд. Пусть никто из нас не подаст ему руки, не станет говорить с ним, не будет слушать его безбожных речей. Пусть он останется нищим духом и силой, подобно блудному сыну, забредшему в пустыню зла и горестей. Пусть отвернутся от него кущи садов и светлые родники, дороги покроются камнями и солнце не даст благодатного света и тепла. Истинно сказал господь наш: небожителю нет моего благословения…

«Как же так: а люби ближнего, как самого себя? Люби врага своего, подай ему руку в нужде и испытаниях? Почему же Николая Михайловича отвергают так строго?»

— Восславим господа нашего…

Звуки фисгармонии вызвали новые слезы. Но это уже были слезы радости, очищения, духовного причастия к чему-то слишком высокому и светлому. Женщины плакали улыбаясь, как плачут при встрече мать и дочь после длительной разлуки, испытывая страданья счастья, всепрощения и человеческой любви. Разумеется, бог или его представитель был уже где-то совсем близко, его не могли не привлечь эти вдохновенные лица, омоченные слезами, горящие глаза людей, вздохи и пение фисгармонии. И пресвитер дал возможность верующим использовать столь счастливый случай высокого присутствия: поведать богу свои горести и печали.

— Господи! Услышь нас, помоги нам в этой короткой жизни сохранить свою любовь к тебе! Помоги слепым прозреть, матерям найти детей своих, укроти болезни, отведи несчастья. Молитесь, братья и сестры…

Измученные почти трехчасовым сидением, духотой, возбужденные, доведенные до экзальтации молитвами, пением, речами проповедников, люди в зале шли за пресвитером словно стадо овец. Его голос скоро потонул в страстном шепоте, во вздохах, в окончательно загустевшем воздухе. Это было время личных молитв, персонального общения с богом. Шепот нарастал, ширился, подобно мчащемуся откуда-то ураганному ветру, который уже запутался в листве деревьев, но не потряс еще могучей рукою их стволы. Женщина впереди Татьяны опустилась на колени. Другая, за Александрой Тимофеевной, поднялась. Встало со скамей несколько мужчин. Шепот стал обретать как бы наивысшую степень мощи. И вот кто-то заговорил вслух. Послышался другой голос, третий. Люди сползали с сидений на пол, становились на колени, другие, наоборот, вставали. С передней скамьи поднялась высокая сухая старуха с девочкой на руках.

— …помоги страдалице моей дождаться родителя своего… не отступись от калечной, обиженной…

Рыданья заглушили скрипучий бас старухи. Татьяна узнала голос Агнессы:

— …доколе же он будет, супостат, измываться над семьей, скоро ли зальет водкой ненасытную утробу, оставит нас в покое. Молю тебя, господи, сделай вино ему отравой…

— …день и ночь помню имя твое, господи, в сердце ношу любовь к тебе нетленную. Неужели ты не видишь слез моих, страданий женских. Восемь лет замужем, ни на что не жалуюсь, только никак не могу дождаться ребеночка. У животных есть дети, господи, за что же ты наказываешь меня, мужнюю жену, честную во браке… снизошли на меня милость твою, дай мне зачать и выносить дитя под сердцем.

Татьяна тревожно обернулась. Да, это говорила Елена. Платок сполз с ее головы на шею, смуглое, как у цыганки, красивое лицо было мокрым от слез.

Громкий плач, вырвавшийся слишком внезапно, потряс Татьяну. Женщина билась головой о скамейку, выкрикивая совершенно непонятные слова. Она ревела, как над мертвецом, словно прощаясь навсегда с тем, кто был ее опорой и радостью в жизни. Вот она с трудом поднялась, протянула руки вперед и рухнула на пол, сломленная, обессилевшая от горя, потерявшая разум и волю. И как тот раз, у Полины, никто не бросился поднимать ее, никто не захотел облегчить ее страдания. Она лежала страшно неудобно, застряв между скамеек, между ног людей, мертвенно бледная, с полуоткрытым ртом.

Шум нарастал. Теперь уже трудно было удержать, тем более остановить поток просьб, их единый вопль. Если господь в самом деле был вблизи, он должен был как-то отозваться. Татьяне стало дурно. Ее начало тошнить от духоты, от запаха пота, от выкриков, бормотания, от вида темного провала рта на бледном, словно покрытом известковой пылью лице женщины, лежащей в обмороке. Она поднялась, осмотрелась и снова села, видя, что выйти ей не удастся. И тут же почувствовала на себе огненный взгляд глаз проповедника. Он тоже что-то говорил, должно быть, молясь за всех, либо поверяя всевышнему личную человеческую тайну. Он смотрел в зал на мятущихся людей, как факир, заклинатель, не давая опомниться, выйти из общего экстаза.

— Только об одном прошу тебя сегодня: помоги, господи, дочери моей приемной, Татьяне. Дай ей силы справиться с печалью, удержи в семье своей. Пусть всегда она будет с нами, в защите и благополучии. Возврати ее ребенка в свою обитель…

Это молилась за Татьяну Александра Тимофеевна. Забота хозяйки вызвала слезы. Они все время стояли где-то на ближних подступах, теперь хлынули свободно, неудержимо. И поддавшись общему настроению, Татьяна невольно подумала: «Дай мне, господи, поскорее увидеться…» Она хотела сказать: «с Григорием», а против воли вырвалось: «с Василием». Она испугалась этой святотатственной просьбы и несколько раз повторила: «С Гришей… с Гришей… с мужем». Но вышло слишком фальшиво. Видно оттого, что память отчетливо повторила слова Виктора о Василии: «Любит он вас!»

Татьяна с трудом досидела до конца собрания. Она не могла ни слушать, ни понимать толком происходящего. Слезы опустошили ее, и голоса молящихся ударялись и отскакивали от нее словно мячи от стены — глухо и однообразно.

За общение с богом следовало платить, так же, как за частный прием у врача. Мужчина медленно обходил ряды с тарелкой. Глухо стучала мелочь, замертво, бесшумно падали бумажки. Татьяна сунула руку в карман и вспомнила, что там лежит единственная пятирублевка. Если отдать, у нее не останется ни копейки, а зарплата дня через три, не раньше. Не отдать… Она подняла голову и увидела большие глаза мужчины — умные и грустные. Рука непроизвольно вынула пятерку и положила на тарелку: откуп, дань. И Татьяна еще раз согрешила, подумав: от бога приходится так же откупаться, как от нечестных людей.

Нет, она не стала верующей после этого собрания. Она лишь как бы протянула руки к богу, и бог не отверг ее. Разумеется, это совсем не означало, что сделка уже совершена, но путь к переговорам был открыт. Бог словно намекнул ей: «Теперь дело за тобой. Ты видишь, как люди любят меня, верят мне. И я стараюсь им помочь. Я могу вернуть ребенку отца, зачать во чреве Елены плод, отвести болезнь. Я — всемогущ. Только надо верить в меня. Верить искренне, отвергая все, что встанет на твоем пути. Это  в с е  тоже поставлю я, испытывая тебя, твою веру ко мне». «Не слишком ли ты доступен, господи, — осторожно выспрашивала Татьяна. — Сумеешь ли разглядеть искренность веры? Многие стали хитры и лживы, они способны обмануть даже тебя». — «Это я их создал такими, — отвечал бог. — Наделил добродетелью и пороками, любовью и злом, верой и неверием…»

Она вернулась домой страшно усталая, опустошенная, неспособная даже разговаривать. Чтобы ответить на вопрос Александры Тимофеевны, хочет ли она есть, Татьяне пришлось потрясти головой.

— Отдохни, Ефимовна, — понимающе сказала Александра Тимофеевна. — Вечерком евангелие почитаем: сестра Елена придет, очень уж ты ей по душе пришлась.

Татьяна не смогла уснуть, хотя и думала, что заснет сразу же, стоит ей добраться до постели. Ей пришло на ум: Виктор уже третий раз пропустил воскресное собрание баптистов. Говорит, что на работе, а сам тайно ходит к своей девушке. К «мирской», не из секты выбрал. Однако это не вызвало ни сочувствия, ни раздражения. И снова вернулось: «Не слишком ли ты доступен, господи? Смогу ли я поверить в тебя?..» Ей так хотелось, чтобы бог или кто из людей, пусть совсем случайно, сказал: «Да». Или она как-то почувствовала бы согласие. Но ей ответила только тишина. Тишина склепа, с холодной стеной не топленной утром печи и неверным светом угасающего дня.