Зойка, сучка драная, пристала: сходи да сходи. «И художества, — грозит, — свои брось!» Послать бы куда подальше, думаю, к богу в рай… А потом и соображаю: Зоя-то возле начальства крутится. Мирным путем надо. «Ладно, — вежливо говорю, — схожу». — «А пойдешь, — как банный лист липнет, — так не с пустыми руками. Гостинец хоть купи».

В цех вернулся, а самому тошно. Как вспомню ее, как в ногах у меня ползала, прямо хоть в петлю. Что ж я, думаю, сделал с нею, до чего довел?.. Может, и не бегала она. Бабы и сами ушлые, дознались. И гостинец еще этот… Вот чего нести? Мужику так взял бы бутылку, а бабе? Сладкого взять, что ли, пирожных каких-нибудь…

К Василию решил подойти. Он у нас мужик бывалый, опытный — трое детей.

«К Антонине, — щурится, — собрался? Долго собираешься… Четвертая неделя пошла».

Ишь, думаю, и этот недели считает…

«Сучок ведь, — говорит, — ты, Колька. Баба через тебя под нож легла, а ты — гости-инец…» — «Да чего, — злюсь, — через меня-то? Я, — говорю, — и ни при чем». — «Тьфу, — в пол плюнул. — Вон дочери у меня подрастают. Как подумаю про вас, кобелей, — так бы всех и удавил».

Мужики стоят — прислушиваются.

«Всех, — смеются, — не передавишь: уж кого-нибудь да оставь — на племя… Это, — говорят, — ты потому яришься, что сам-то девок настрогал. А сыновья бы, так по-другому ведь запел бы. Сам бы, небось, на блядки ходить учил…»

Болванку тащу и думаю: не было ж у нас. Ну, сам-то соображаю, скажу я им, положим. Дескать, ничего у нас и не было. Так и вовсе на смех подымут. Хоть бы девка была, а то — баба. Бабу, скажут, не уломал. Ладно. Я свою правду знаю. Пусть чего хотят плетут.

Смену отработал — снова Зоя прется. «Сегодня, — говорит, — не ходи. Завтра пойдешь. Заодно и двадцать рублей доставишь, материальную помощь. Только, — пальцем грозит, — гляди у меня, не пропей».

«Так я, — отвечаю, — непьющий. Разве по праздникам». «Знаем! — отмахнулась. — Жене своей будешь рассказывать. А я уж ученая… Вам волю дай… Во, — кулак вперед выставила, — где вас держать».

В общежитие к себе вернулся, а Серега, сосед, приглашает:

«Зинка, — мигает, — тобой интересуется?» — «Какая Зинка?» — «Так Шурки моей товарка. С тарного цеха». — «Ейто, — спрашиваю, — чего?»

«Да, — смеется, — мужик ты теперь знаменитый: на весь завод прославился. Помяни мое слово: девки-то, ох, налетят как мухи». — «Мухи, — прямо зло меня взяло, — известно на что налетают». — «Вот, — снова мигает, — я и говорю…»

«А ну, — за грудки его схватил, — повтори, сволочь!»

«Дурак, — отпихивается. — Я ему бабу подкладываю, а он же на меня и с кулаками. Можно сказать, сватаю». — «Надо будет, — остыл, — сам просватаюсь». — «Ага, — отряхается. — То сидел как рак под корягой, а то уж так просватался — по заводу звенит…» — «Чего это звенит? Сами, небось, и звените». — «И ребеночка сами настрогали. А ты — сторона…» — «Это откуда ж — ребеночка?» — «А чего? — удивляется. — Военная тайна? Так все уже знают».

Ни хрена себе, думаю… Все у них знают — кроме меня.

«Так а чего? — К зеркалу оборачивается. — Может, ветром надуло? Либо, — смеется, — непорочным образом? Лекторто, помнишь, рассказывал… Бывают примеры. — С расчески сдунул — пихнул в карман. — Ну, идешь?»

Лежу. На койке вытянулся.

«Ну и черт с тобой, раз святой дух».

Куда ж это я влип, соображаю? Не-ет… Идти мне надо. Разбираться. Пусть сама объяснит.

Посидел, а сам-то и думаю: и чего она мне объяснит? На хахаля своего укажет? Так ей, небось, невыгодно. На меня спихнуть намерилась. Тут и Зоя за нее горой — повесят на шею… А потом думаю: кого вешать-то? Избавилась же она…

Посидел-посидел. В мозгах и просветлело.

Это же она специально подстроила, чтоб на себе женить. Первый раз не вышло — теперь поумнела. Дескать, вот оно — доказательство. А я-то, дурак: болезнь, говорю, придумай. А ей и думать не надо — давно придумано.

Ну ничего! Кулаком погрозил. Попомнят они меня… И Антонина, и мамаша ее. Старухи, небось, и надоумили. Ох, попомнят!..

Сижу, злобу коплю. Серега обратно влетает.

«Сидишь, — говорит, — ешкин кот! А я, главное дело, бутылку забыл. Вчера еще приготовил — в кино-то идти. Ну, — из-под матраса тащит, — может, передумал?» — «Передумал, — решаю. — Пошли».

«Вот-вот, — кивает, — проветрись. Пока напрочь не захомутали». — «А это уж поглядим… Хомутальщики еще выискались! Самим бы им не запутаться — в вожжах…»

В кино пришли, Серега в бок меня толкает. «Последний ряд, — говорит, — взял. Не было, — мигает, — других».

А девки хихикают, будто щекочет их кто. Рассаживаться стали, а Зинка прямо так и протиснулась — рядом села. Кино началось, ко мне придвигается. Руку мою — хвать! — к себе на коленку.

Пощупал-пощупал, а — не чувствую. Прям холодом несет. Будто и не нога, а болванка какая-то… Это что ж такое, думаю? Порчу, что ли, наслали — чертовы ведьмы…

Из кино выходим. Зинка мордой крутит. Серега говорит: «Допить бы надо. Или уж, — Шурке своей подмигивает, — дома допьем?»

Вот они сговариваться стали, чтоб на женскую половчее проникнуть. Лестница там пожарная. Девки через дверь войдут, раскроют окно.

Послушал-послушал. «Сами, — отказываюсь, — пейте. А я домой пойду». Слышу: вслед мне смеются. А Зинка — так громче всех…

Ничего, себя успокаиваю. Ротный наш как говорил? Главное, не впадать в панику. Приду, в глаза ей гляну — совестьто должна пробудиться. Признается, небось…

Открывают. Мамаша ее на пороге. А имени не помню. Все из головы вылетело. Кивнула.

Комната большая, мебелью заставленная. Абажур над столом.

«Я, — в карман полез, — помощь вам принес. Зоя Ивановна прислала».

Руку протянула — спрятала под фартук. Другие — будто каменные сидят. И я сижу, а как приступить, не знаю. Шелто, как думал: Антонина сама откроет.

«Мне б, — говорю, — с Антониной повидаться… Как там? Поправляется она?» Мамаша глазом ведет. «Нет, — отвечает. — Помирает».

Ну, думаю, все: из ума выжили старухи. Ишь, помирает у них…

«И жить ей осталось с полгода. А может, и меньше. Только не знает — надеется еще».

Имя со страху вспомнил. «Да не убивайтесь, Евдокия Тимофевна. Поболеет и выздоровеет. Люди-то болеют». — «Люди, — отвечает, — болеют. А рак — не болезнь, а смерть».

Какая такая смерть? Откуда взялась?..

«Если б, — говорит, — не ребенок… А так сиротой останется. Так что жениться ты должен, чтобы ребенка спасти».

Слушаю, а не понимаю. Будто ватой все заложено. Как это — ребенок? Неужто не избавилась? И рак, значит, и ребенок?..

«Ребенок этот, — объясняю, — не мой. Я бы, если что, не отрекся. Вы к подлинному отцу обратитесь. Пусть он и женится». — «Умер отец. Не призовешь с того света. Так что тебе придется — иного выхода нет. А ты, — утешает, — не шибко сокрушайся. Документы оформишь, а ребенка мы сами обиходим. При нас будет жить. А тебя в комнату их пропишут. Помрет, один поселишься. По-другому-то, — глянула, — никак».

«Так, — время тяну, — подумать бы надо… Не решать с кондачка…» А в голове одно: бежать отсюда. Ишь, уставились. Глядят…

Тут она с места встала: «Думай. — В шифоньере порылась, достает. — Мы-то помрем, тебе достанутся». Коробочку раскрыла, под нос мне сунула. Поглядел — прямо в глазах брызги. А она — раз! — и захлопнула. «Не теперь. После нашей смерти»…

Не помню, как и выбрался. Выхожу, стал у фонаря. Так и есть, думаю, идолы деревянные… Петра вспомнил: там-то тоже старуха… Неужто и со мной повторяется? И золото это, и камни… Вот оно, едитская сила! Петр-то вон про что говорил…

К себе вернулся. Лег, одеяло на голову натянул. Серега чайник несет: «Продуло, что ли?» — «Тело, — буркаю, — ломит». И вправду крутит меня…

Вот иду, будто. А в руках смотровая. Только без выбора — бери что дают.

Подхожу, а дверь-то открыта. Вроде дожидаются меня. Комната большая, просторная, только без мебели. Всего и есть, что три сундука. Мамаша ее и обе другие — родственницы. Сидят, спицами шевелят. А по полу клубки набросаны. Шагу не ступишь.

Бумагу предъявил. «Где, — спрашиваю, — свободная?» — «Так вот же, — отвечают. — Вселяйся». На дверь мне указывают. «Как же, — удивляюсь, — вселяйся? Антонина ж там…» — «Переехала она, — утешают. — Считай, совсем переехала. Вон ее кофта».

Гляжу — кофта цельная, только без рукавов. И нитка оборванная вьется — до самого полу. «А как же, — спрашиваю, — ребенок?» — «А с нами, — говорят, — проживает: вот и кофточка ее».

Значит, дочь у меня, думаю. Поглядел, а кофта эта пестрая, из разных ниток. «Что ж вы, — пеняю им, — вяжете? Как ей ходить в такой?» — «Так из остатков. — На пол указывают. — Вон их сколько оборванных… Так и будет ходить».

Огляделся, а клубков-то и нету. Нитки рваные, перепутанные. Весь пол ими устлан.

Бежать хочу, а будто силком тянет…

Крикнул. Глаза открыл. Темно.

Мужики по углам храпят. Серега, сосед, вскинулся: «Чего орешь?» Встал, к окну прошлепал — одни пустые бутылки. «А, — на другой бок поворачивается. — Допили вчера. Федька Костыль приходил».

Лег, а самому муторно. Дочь, значит, думаю, будет. Жалко, что не сын…

* * *

Евдокия на дверь оглядывается: «Ничего… Главное, сговорились. Правда, и побыл недолго. И она молчит… Слабая. Не знаю, как доедет. Самолично ведь потребуют, когда заявление подавать?» — «Это ничего, — Соломон Захарыч утешает. — Геннадий Павлович звонил им. Обещали, что пойдут навстречу. Пусть жених подъедет, оба паспорта сдаст».

«Ох, — Гликерия восхищается, — и как же у тебя ловко выходит! А уж мы-то как тебе благодарны…» — «Не вы. Это я вас должен благодарить». Сам сидит, сгорбился.

«Сколько лет прошло, а до сих пор снится. Жена покойная не снится, а тут… — Закашлял. — Глаза закрою, снова собрание перед глазами: лес рук. И голоса… Речи их обвинительные слышу». — «Большинство-то, — Гликерия сморщилась, — небось, по принуждению. Время нехорошее было».

Плечами пожал.

«Конечно, — Ариадна вступает. — Все же вас знали…» — «А что толку? — Дыхание перевел. — Да я ведь, в сущности, понимаю. И тогда понимал. А сам стою и думаю: это ж мои ученики… Неужели так никто и не встанет? Да не против, конечно, а хотя бы воздержался… Так и не встал ни один. Я ведь как думал: так и умру с этим… А теперь, — дышит тяжко, — знаю: помнят меня».

Евдокия глянула: «Чайку горячего попейте. — Блюдце ополоснула. — Першит у вас». — «И погода, — Ариадна торопится, — плохая, неустойчивая. Где ж это видано, чтобы в это время — снег?» — «Так черемуха, — Гликерия подсказывает, — черемуха расцветает. Каждый год похолодание…» Ариадна в окошко поглядела: «Конечно, похолодание… Но ведь не снег…»

«Да… — Евдокия к окошку обернулась, на снежинки любуется. — И шарфик у вас, гляжу, внатруску». — «А я, — Гликерия обрадовалась, — к осени новый тебе свяжу».

С собой справился: «До осени дожить еще надо… Да, вот еще что… Геннадий, конечно, обещал. Все, что в его возможностях, сделает. Только советует, подумать вам надо. Николай молодой, рано или поздно женится…» — «А мы, — Евдокия брови вскинула, — на что?» — «Вот, — палец поднял. — В этом все дело. Пока живы, девочка на улице не останется. А дальше?.. Поговорил я с Николаем. Человек он неплохой, но слабый. Раньше говорили: без внутреннего стержня. Что жена скажет, то и сделает… А детдомовским хоть комнаты выделяют. Плохонькие, но все-таки крыша над головой… Ей сколько? Ой-ой-ой! — Головой качает. — Нынешние дети — не мы. И в шестнадцать еще беспомощные… Я по внуку своему сужу. Двадцать шесть оболтусу, а случись что…»

«Ничего, — Евдокия глянула коротко, — у нас свой расчет… Бог даст, продержимся. Поживем».

«Ну, — встает. — Вам виднее. Так что звоните Геннадию Павловичу. Что возможно, все для вас сделает. Но главное… Николай вам не помощник. На себя рассчитывайте… Да-а, — головой качает, — запуга-али вы его… Он ведь как понял: беременная она. Какой, мол, говорит, ребенок? Ничего ж не было… Клялся…»

«Антонине, — Евдокия глаза опустила, — плохеет. Кушать совсем отказывается. Шоколад один сосет. Может, вредно ей?» — «Да нет. Пусть. Попить вот предлагайте почаще. Компот, что ли…» — «Так сварим, — Гликерия кивает. — Вон из сухофруктов. С прошлой осени остались». — «А боли начнутся, я договорюсь. Найдем медсестру. Только, — смутился, — платить ей придется. Не из поликлиники».

«Колоть-то, — Гликерия морщится, — опий?» — «Ну… В общем, наркотик». — «А много ли, — Евдокия насторожилась, — платить?» — «Не знаю… — руками развел. — Раньше пять рублей было, а теперь…» — «Может, — губами шевелит, — так бы осталось? По пятьдесят бы копеек?.. А из поликлиники если, тогда — бесплатно?»

«Из поликлиники бесплатно. Только лекарство могут не выписать. То есть выпишут, но не полный курс. А ей каждый день понадобится, а потом и по два раза». — «Господи, — Гликерия руками всплеснула, — неужели опия жалеют? Таким-то больным…»

Евдокия ее не слушает: «По рублю, значит?» В переднике порылась, вынула коробочку: «Вот. — Открыла. — Продать мы задумали. Серьги хорошие, старинные. Может, дочери вашей?..» Поглядел, руками развел. Откуда, мол, такие деньги.

«Так, — Евдокия не отступается, — хотя бы предло?жите кому. Нас-то, ежели что, обманут». Плечом пожал: «Попытаюсь…»

В руках повертел, спрятал в карман…

«А вас, — Гликерия приглашает, — Соломон Захарыч, на свадьбу — милости просим». — «Благодарю вас, — улыбнулся. — Если здоровье позволит… Да, — вспомнил, — как с датой определитесь, у Геннадия своя машина. Я ведь, — шапку надевает, — сказал ему, что вы мои родственники. Так что — породнились»…

— Соломон-то, — Евдокия рассуждает, — от умный мужик. Ишь, родственники мы…

— Так, — Гликерия губы поджала, — родство-то не только по крови.

— По крови, — Евдокия рассердилась, лицом темнеет, — только и есть — кровь… Не нами сказано: враги человека — домашние его.

— Это же совсем о другом говорится… — Ариадна ее поправляет. — Кто не оставит отца или матери и вслед мене не идет…

— Вот-вот! — палец воздела. — Мене, а не бесам…

Отвернулась, в окно глядит.

Чернота. Бесы одни вьются.

Небо низкое, серое. Хоть бы уж снег пошел…

— Ох, — вздохнула. — Страшно мне. Ведь прав Соломон. Глупость, видать, делаем. А Николай — это он теперь боится. А вселится, никому не простит, не забудет: ни нам, ни Софье… Да где ж она? — вспомнила.

— А она, — Ариадна сидит гордая, — книгу читает.

— Сама, что ли? Вот умудрил Господь… Иные жизнь проживут, а все через пень колоду. А эта, видали-ка — сама…

Гликерия на Ариадну поглядывает.

— Самостоятельная. А в шестнадцать-то, ох, какая станет… И не догонишь…

— Дава-айте, — Евдокия обессилила. — Выдумывайте. Тешьте себя…

— Раньше-то, — Гликерия вспоминает, — в деревнях, и рака этого вроде не было. Никто и не слыхивал про него. Туберкулезом мучались, водянкой, зубы еще болели…

— От зубов, — Ариадна укоряет, — никто не умирал.

— Не скажи! — оживилась. — Вот в деревне у нас было…

— Так рак, — Евдокия не слушает, — это ж разве болезнь? Я когда еще думала: вот облучат, например. Вроде все одинаковое, а один — раз! — и поправился, а другому только хуже. Что ж это за болезнь такая, если от человека все зависит? Не от лекарств.

— Ну как же — не болезнь? То печень поражает, то легкие… То вот — матку…

— А коли и болезнь, так сами аспиды ее и придумали. Мало им других смертей…

— Ничего, — Гликерия тесто затворяет. — Ежели что, найдем на него управу… А вдруг, — руки об тряпочку обтерла, — и правда — добрый человек… Вон Соломону-то понравился. Добрый, говорит, да слабый.

— Навидалась я их, — Евдокия сковородку на огонь ставит, — и добрых, и слабых… Вон у сына моего. Друг все ходил. За столом с нами сиживал. Тоже добрый был, а случилось — отрезало будто. Я-то не поняла сперва. Ох, решила, и его забрали, значит. Сам-то детдомовский. Кто ж ему, думаю, снесет передачу? Ну, собрала, понесла…

— Неужели приняли? — Гликерия удивляется.

— А ты не перебивай, дослушай сперва. Время проходит, встречаю его. Идет по улице… Я-то как обрадовалась… Здравствуй, зову, Володя. А он как увидал меня, шарахнулся, будто крыса…

— Ну, — Ариадна не соглашается, — видно, и был такой. Добрый-то — всегда добрый. У брата моего тоже друг был. Вместе в полку служили. Только брат офицером, а Сергей — вольноопределяющимся. Голод начался, часто к нам заходил. У отца совсем ноги отказали. И я одна с сыном. Так Сергей нам помогал: то селедки принесет, то полешко. А у самого ведь семья. Правда, детей не было, не успел жениться. А у отца рубли золотые оставались. «Возьмите, — просит, — Сергей Николаевич…» А он только усмехнется: «Оставьте это!» Исчез в двадцать первом. Видно, дознались…

— Вольноопределяющих-то, — Евдокия хмурится, — вроде щадили.

— А он, — объясняет, — офицером стал к тому времени. Экзамен успел сдать на прапорщика…

Евдокия в комнату зашла. «Кто там? — спрашиваю. — Вроде в дверь звонили…» — «Да, соседка, Надежда Карповна. Гликерию на лестнице встретила. Гликерия у нас прямо радио… Все раззвонит. Вареньица тебе принесла. Пусть, говорит, Антонина покушает. Райские яблочки. Ей родственники послали, из Краснодара…» — «А где это?» — «Так на юге, должно… Я городов-то не больно знаю. Вон. — Блюдечко держит. — Попробуй. Мы уж съели по одному».

Яблочки меленькие, сморщенные… За хвостик взяла — пожевала. Совсем вкуса не чувствую. Видно, когда свежие — вкусно…