Зою ихнюю сразу признала: статная, самостоятельная. На проходную вышла — без нее не пустили.

В пропуск заглядывает: «Здравствуйте, Евдокия Тимофеевна. Давно хотела встретиться с вами, поговорить». — «О чем же, — удивляюсь, — со мной разговаривать, с неграмотной-то старухой? Вон хозяйство у вас огромное — поди, успевай!» — «Ну и что, — говорит, — неграмотная? В прежние времена грамоте не больно учили. Только мудрость не одними книжками дается». — «Уж это верно, — поддакиваю. — Жизнь-то по-своему научит…»

А сама думаю: и чего хвостом метет?

«Мне бы, — прошу, — деньги получить, аванс за Антонину… Пенсия у меня маленькая, а ребенку то одно, то другое». — «Да что ж, — рукой машет. — Сама бабушка — двое у меня». — «Надо ж, — изумляюсь притворно, — а сами из себя моложавые. По вас и не скажешь…»

«Вы за аванс не тревожьтесь. Бухгалтерия не выпишет, так из месткомовских оформлю. Проведем как материальную помощь. Тут одно только… Операции эти не больно приветствуют… Да я уж, — обещает, — потолкую с женщинами, объясню».

«Спасибо», — поклонилась.

А сама диву даюсь: чего на операции ополчились? Болезни, небось, не по своеволию.

«А как, — спрашивает, — Антонина себя чувствует? Долго у нее чего-то. Не было б осложнения…» — «Да по-всякому, — отвечаю, — чувствует. Когда ничего, а когда и хуже. Лежит в стену уткнувши». — «Да-а… — кивает. — Легко ли ребенка извести — своими руками…»

Какого еще ребенка, думаю… Батюшки! Тут только сообразила. Вон оно про какую операцию… Объяснить бы, думаю. Чего ж ей позор нести…

Уж и рот, было, раскрыла, а она и говорит: «Мы вашу Антонину меж собой не осуждаем. И вправду, не ко времени теперь. Вот поженятся, тогда уж. Молодые — родят еще. А Николай, — спрашивает, — навещает?»

«Да приходил, — поглядываю, — попили чаю». — «А в больницу?» — «Нет, — говорю. — В больнице не было. Туда не ходил».

«От, мужики! Напакостить — это они первые, а как отвечать — их и нету. Мы с Николаем, — объясняет, — отдельно разговаривали. Правда, не знали еще… А знали б, и вовсе не цацкались. Куда б он делся, паразит! А теперь мы вот как думаем: пусть промеж себя разберутся. Если примет решение, зачем нам коллективом вмешиваться… А ломаться вздумает, тут мы ему и пропишем.

Все-е припомним… Так что, — объявляет, — к свадьбе готовьтесь. А там и новоселье, глядишь… Завод в стороне не останется — квартиру отдельную предоставит».

Слушаю, а у самой горло сжало — ни вздохнуть, ни охнуть. Свадьба-то наша в саване, а матерь — сыра земля…

А она мне улыбается. «Полно, — говорит, — плакать, когда жизнь только-только налаживается». Вот я со слезами справилась и говорю: «Разговор у меня к вам, Зоя Ивановна. Ох, разговор!» — «Про девочку, что ли», — спрашивает. — «Про нее, — киваю. — Про нее».

«Так я, — говорит, — и сама об этом хотела. Только с Антониной, — машет, — разве договоришься? Седьмой год ребенку, а все дома сидит. Детки в ее возрасте и песни поют, и сказки рассказывают. Младший мой, и пяти ему нету, а все про дедушку Ленина помнит. Рассказы им читают: и про героев, и про войну. А ваша — что? Потом-то уже и не восполнишь. Детская память цепкая. Что отложится, то уж на всю жизнь».

«Да мы, — отвечаю, — тоже ведь не сидим сложа руки. Книжки ей читаем. Сказки». — «Ну, одно дело — самим. А там методисты. Их ведь специально обучают. Семь лет-то эти самые решающие. Что заложим, то и будет. А при заводе у нас и садик имеется, и лагерь…»

«И лагерь, значит?» — переспрашиваю.

А сама думаю: ох, и дура ты, Евдокия. И язык твой поганый — нашла, где рот разевать… Это ж приноравливаются они… А про болезнь узнают — вовсе не отобьешься…

Перекрестилась мысленно и говорю: «Правда ваша, Зоя Ивановна. Где уж нам уму-разуму выучить… Поговорю с Антониной, только пусть уж поправится сперва. Женщина она рассудительная: к хорошему всегда прислушивается. К доброму делу чего ж не склониться?..»

Тут она обрадовалась, под локоть меня подхватывает. «Пойдемте, — зовет, — в бухгалтерию — с деньгами все оформим. Главное-то, — радуется, — решили. Ну, где ее справка?»

«Да дома, — напугалась, — оставила. Не сообразила както». — «Ну ладно, — соглашается. — Тогда другой раз выпишем. А сейчас из месткомовских выделю. К завтрашнему дню и оформлю».

Назад иду, а глазам черно. И не помню, как добрела до дома. Полежала, в кухню выхожу. Все как есть рассказала: про операцию, и про лагерь с детсадом, и про этого… Жениха. «Так что, — заключаю, — надеяться не на что. Теперь уж только на чудо. Вот и молитесь, — говорю. — К мне Господь не прислушивается. Может, хоть к вам снизойдет».

«Так я, — Гликерия оправдывается, — уж и так всякую ночь…»

Ариадна с места встала. Сама белая: «Вот же оно — чудо. Господь сам нам указывает…»

Глянула на нее: «Чего, блаженная, городишь! Совсем умом повредилась? Язык твой без костей».

«Николая-то чем пугали? Не женится — никогда комнату не получит. Они ведь что думают: от ребенка она избавилась. А про болезнь и не знают…»

«Ну?» — Гликерия стоит, моргает.

«Так выхода ж у него другого нету, если хочет комнату получить. Одна ему дорога — на Антонине жениться. А как женится…»

«Так, — кулаки сжала. — Дальше-то понятно. Давай-ка другое думай. А упрется? Не знаю, мол, откуда ребенок…»

«А мы, — Гликерия туда же, — свидетели. Приходил, мол. Оставался на цельную ночь».

Подумала-подумала.

«Нет, — говорю. — Не выйдет у нас. Как глянет на нее — догадается. Она ведь какая стала… Краше в гроб кладут».

«Так пусть себе и догадывается, — Гликерия ободрилась, на Ариадну глядит. — Ему же и лучше». — «Правильно, — Ариадна кивает. — Тем более ему выгодно. Умрет — целиком комната достанется». — «Как это, — изумляюсь. — А Софья? Она-то, слава богу, прописанная». — «Ну какая разница? Жить-то ведь с нами будет. Не с ним».

«Ох, — решиться не могу, — а докопаются? Операциято — другая?» — «А мы, — Гликерия и тут не растерялась, — справку им не покажем». — «А деньги? Ни копейки без справки не выпишут». — «Ну что ж, — Ариадна спину выпрямила, — значит, как-нибудь без денег»…

Евдокия в окошко перекрестилась.

— Чудо, говоришь?.. Да-а, умная ты… Видать, не зря учили в гимназиях. Я бы не дошла…

— И правда, — Гликерия шепчет, — чудо лицезреем…Сподобил Господь перед смертью.

Ариадна голову опустила, печалится.

— Обманывать придется… Грех на душу берем.

— А нам, — Евдокия отвечает, — выбирать не из чего. Какое чудо дадено — на том и спасибо. Почитай, соломинка протянутая. Наше дело — хвататься. Лишь бы вышло у нас. Хоть эту спасти… А грех — пусть на меня ляжет. Так и так душа погублена. Детьми моими.

* * *

Глаза открыла. Темно вокруг. Не поймешь: не то ночь, не то вечер… Все во мне перепуталось. И не различаю.

Евдокия заглядывает. «Не спишь?» — зовет. — «Тошно мне, Евдокия Тимофевна». — «Ох… — Одеяло сдвинула. — На все Божий промысел. И на тоску, и на печаль…»

На краешек села. «Разговор у меня к тебе. Уж и не знаю, с чего начать».

«Да разве ж, — говорю, — не понимаю… Трудно вам одним. И постирать, и сготовить, и по магазинам. Я уж подняться стараюсь, да слабая. Прямо все ходуном. Вы уж, — прошу, — потерпите маленько».

А она глаза вытерла и отвечает: «Бог с тобой… Кто ж тебя попрекает? Я о другом. В жизни ведь всяко может быть… Взять операции эти… Хорошо, если удачно, а случись чего, дочерь-то твоя — одна. Ни бабки родной, ни хоть отчима — перед законом…» — «Что-то не пойму», — отвечаю. «Так, — в пол смотрит, — замуж бы тебе. Вот хоть за этого, за Николая. И Зоя твоя советует. Говорит, квартиру дадут…»

«Хоро-ошая, — головой качаю, — из меня невеста… С тряпками этими подкладными. И смех и грех…» — «Я ей про дело, — рассердилась, — а она вона про что… Вторая Гликерия прямо… Господи, прости!»

«И когда ж, — голову к стене отворачиваю, — запланировали?» — «А чем скорей, тем лучше. Чего тянуть? Вон и Зоя твоя торопит». — «Да не о себе я. Николаю-то как объяснять? И не объяснишь, поди… Про немочи эти».

А сама думаю: на коленях перед ним ползала, молила о дочери… Как жить-то с этим будем, если оба помним.

«А уж это, — обещает, — на себя возьмем. Растолкуем как-нибудь. А нет — Соломона призовем: объяснит». — «Устала я. — В стену отвернулась. — Делайте, как знаете»…

Евдокия из комнаты вышла — дверь за собой притворила. Другие на кухне ждут.

— Ну как? — Ариадна замирает. — Поговорила?

— Поговорила. Только сил моих нету, чтобы всю правду ей раскрыть. Язык не повернулся. Только и сумела, что про эту женитьбу.

— А она?

— Согласная вроде.

— Ну, — Гликерия вздыхает, — и слава богу. И пусть поболеет в спокое… Шоколаду-то снова не купили. Ох, просила…

— Да какой, — Евдокия изворачивается, — больным шоколад… Кашу едва принимает. И Соломон не велел.

— Когда это? — Ариадна удивляется. — Что-то я не припомню такого…

— А как же? Сам сказал: диетическое питание.

— Ну так, — Гликерия говорит, — вон он и есть — шоколад.

— Дава-ай! — руки в боки уперла. — Вали-и на него как на мертвого. И тут Соломон, и там Соломон — яко ангел вездесущий. Без Соломона шагу не ступишь. Так и кланяешься в его сторону…

— Шоколад, — Гликерия на Ариадну поглядывает, — и сил прибавляет. Вон в войну-то — американцы… Плитки толстые, хрусткие…

— Все-е, — рукой отмахнулась, — теперь-то не собьешь тебя… Не про мужиков, так про еду хоть порадоваться… А шоколад этот — от бесов.

— Да какие бесы! Шоколад-то и в пост можно…

— А это, — отвечает, — тем, у кого что ни день, то мясо. А другим, вроде нас, и рыба — разговение.

— Болящим, — Ариадна выступает, — ни мяса, ни рыбы не возбраняется.

— Тьфу, — с места встала. — Христос-то и от хлебов отрекся… А! Делайте по-своему. Хоть все зараз спустите — и зубы на полку.

— Святые, — Ариадна говорит, — о дне завтрашнем не помышляли. Будет день, будет и пища.

— Ага, — головой крутит. — Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Святые-то на пенсии наши не жили. Вон им — то хлеба подарят, то золотой поднесут…

— Все, — Ариадна встала. — Сил моих нет безумные речи слушать. Ждите. Сейчас я.

Принесла. На стол положила. Евдокия коробочку раскрыла.

— Ох, — прямо выдохнула, — вон она — красота… Это сколько ж, например, стоить может?..

— Камни хорошие, чистые. На свадьбу мне подарены — отец сам выбирал. На старые деньги, может быть, и две тысячи…

— Ну так уж?..

— Отец, — Ариадна обижается, — во всем знал толк. Серьги эти заранее заказывал. Старинные. Гордился: царский подарок…

Евдокия на камни любуется.

— От ведь! Пожила-а ты в родительском-то доме. То в заграницу направят, то серьги алмазные поднесут. Другие-то гроши ломаные считали… А мы, — коробочку бархатную прикрыла, — у Соломона спросим. Должо?н знать. Еврей.

— Да откуда?.. — Гликерия за него заступается. — Всю ведь жизнь по больницам.

— Ну, — Евдокия смягчилась, — пусть советчика найдет. Нас-то, ежели что, облапошат.