Когда он пришел домой после игр в сарае с Деной, дедушка уже улегся в своей спаленке в дальней части дома и, когда мальчик включил свет, приподнялся на локтях в фуфайке с длинными рукавами – седые волосы растрепаны, взгляд дикий.

– Выключи! – потребовал он.

– Что с тобой, деда?

– Плохо себя чувствую.

– Хочешь ужинать?

– Хочу, чтобы ты выключил этот чертов свет, вот и все.

Ди-Джей выключил свет и ушел на кухню. Сделал тост с кофе, отнес их на большой тарелке в спальню, но старик уже уснул.

Ночью он услышал, как дед встал. Долго сидел в туалете, затем прошаркал в спальню. Сквозь тонкую стенку мальчик слышал, как скрипят под его весом пружины кровати, потом старик закашлялся. А после харкал.

Утром, когда мальчик пришел проведать старика, тот не спал. Он казался тщедушным под тяжелым стеганым одеялом, седые волосы торчали в разные стороны, а руки, толстые и красные, видневшиеся из манжет фуфайки, безвольно лежали поверх одеяла.

– Ты будешь вставать, дедушка?

– Нет. Не хочется.

– Я сварил кофе.

– Ладно. Принеси.

Он принес кофе, старик сел в постели и попил немного, затем поставил кружку на стул возле кровати и снова лег. Едва выпрямившись, начал кашлять. Покрутился, потянулся под подушку, достал из-под нее грязный платок, сплюнул в него и вытер им рот.

– Похоже, ты заболел, деда.

– Не уверен. Иди лучше в школу.

– Не хочу.

– Уходи. Все будет нормально.

– Мне лучше остаться дома с тобой.

– Нет. Тут не о чем беспокоиться. Болел я и похуже, всегда выздоравливал. Как-то у меня была температура сто шесть и один[5], ты тогда еще и не родился. А теперь иди, говорю же.

Мальчик с тяжелым сердцем ушел в школу, все утро сидел за партой на задних рядах, но мыслями был дома. Все эти унылые часы он мало внимания уделял школьным заданиям. Учительница заметила это, подошла к его парте и встала рядом.

– Ди-Джей, что-то не так? Ты ничего не делаешь все утро. На тебя это непохоже.

Он пожал плечами и уставился на доску.

– Что тебя беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит.

– Непохоже.

Он взглянул на нее. Затем опустил голову, взял карандаш и принялся решать задачки по математике, которые она ему дала. Учительница наблюдала за ним какое-то время, затем вернулась к своему столу в передней части класса. Когда она снова взглянула на него несколько минут спустя, он уже перестал работать.

В полдень, когда их отпустили из школы на ланч, он тут же сбежал. Помчался домой через городской парк и блестящие на солнце железнодорожные пути, не останавливался, пока не прибежал домой. Постоял на кухне, чтобы перевести дух, затем прошел по коридору к спальне деда. Старик все еще лежал в постели, кашлял и сплевывал в грязный платок. Он больше не притронулся к кофе. Взглянул на Ди-Джея, когда тот вошел в комнату: лицо старика было пунцовым, а глаза влажными и со стеклянным блеском.

– Похоже, тебе хуже, дедушка. Лучше сходить к врачу.

Старик утром опустил жалюзи на окне, в комнате было сумрачно. Выглядел он так, будто его заперли в темной каморке и предоставили самому себе.

– Не пойду я ни к какому врачу. Можешь забыть об этом.

– Нужно.

– Нет, возвращайся в школу и не лезь не в свое дело.

– Я не хочу тебя бросать.

– Я сейчас встану. Ты этого хочешь?

Ди-Джей вышел из комнаты, а затем из дома, оглядел пустую улицу. Побежал к дому Мэри Уэллс, постучал в дверь. Она открыла ему в старом синем банном халате, а красивое взрослое женское лицо, к которому он привык, всегда с красной помадой, нарумяненное, теперь было совсем голым и простым. Она выглядела усталой, будто не спала несколько дней.

– Ты что тут делаешь? – удивилась она. – Разве ты не должен быть в школе?

– Дедушка заболел. Я вернулся домой проведать, как он. Что-то не так.

– В чем дело?

– Не знаю. Не могли бы вы взглянуть на него?

– Да, – ответила она. – Заходи, я пока оденусь.

Он ждал ее у двери, но не присел. Он был удивлен тем, что на полу валялись газеты и разные журналы, письма. Две недопитые кружки с кофе стояли на журнальном столике возле дивана, из одной кофе с молоком пролилось серой лужицей на полированную деревянную столешницу. В столовой еще стояли тарелки со вчерашнего ужина. Было ясно, что у нее своих бед хватает. Дена упоминала об этом, когда они сидели в сарае, но не распространялась подробно.

Мэри Уэллс вышла из спальни в джинсах и толстовке: она причесалась и накрасила губы, но не более. Не сказала ничего, и они вышли. Отправились к дому дедушки.

– Давно он болеет? – спросила она.

– Не знаю, болен ли он. Но похоже на то.

– Давно, как тебе кажется?

– Со вчерашнего дня. Он кашляет и не встает с постели.

Они пересекли пустой участок и вошли в их домик. Раньше Мэри Уэллс лишь останавливалась у парадной двери, и ему было неловко приглашать ее внутрь – ведь она увидит, как они живут. Она огляделась:

– Где он?

– Там.

Он провел ее по коридору в темную спальню, в которой пахло по́том, несвежим кофе, грязным постельным бельем. Он чуял эти запахи в ее присутствии. Старик лежал в постели, руки на одеяле. Услышал, как они вошли в комнату, и открыл глаза.

– Заболели, мистер Кефарт?

– Кто это здесь?

– Мэри Уэллс, соседка. Вы меня помните?

Старик попытался сесть.

– Нет. Не двигайтесь.

Она приблизилась к его кровати.

– Ди-Джей говорит, что вы, кажется, заболели.

– Ну, не слишком хорошо себя чувствую. Но я не болен.

– А похоже, что больны.

Она потрогала его лоб, и он взглянул на нее слезящимися глазами.

– Вы горячий. У вас температура, мистер Кефарт.

– Не о чем и говорить. Справлюсь.

– Нет, вы заболели.

Он закашлялся. Она стояла над ним, изучая его лицо. Кашлял он долго. Закончив, прочистил горло и сплюнул в платок.

– Я хочу отвезти вас к врачу, мистер Кефарт. Давайте послушаем, что он скажет.

– Нет, не поеду я ни к какому врачу.

– Что ж, можете уже прекратить это. Я пойду домой за машиной. А пока меня нет, одевайтесь. Я вернусь через пять минут.

Она ушла, они слышали, как хлопнула сетчатая дверь. Старик уставился на мальчика:

– Чего это ты не в школе? Тебе там самое место. Смотри, что ты натворил! Теперь соседей на уши поднял.

– Тебе нужно одеться, дедушка. Она скоро вернется.

– Знаю, черт возьми. Вечно ты вмешиваешься. Суешь свой нос не в свое дело.

– Хочешь, помогу тебе встать?

– С этим я пока и сам справлюсь. Проклятье, дай мне минутку.

Старик медленно выбрался из постели. Длинное белье на нем пожелтело и испачкалось, кальсоны висели мешком и были засалены на ширинке. Он стоял, пока мальчик помогал ему надеть голубую рубашку и комбинезон поверх белья, затем сел на кровать, а внук принес ему высокие черные ботинки, сел на колени и зашнуровал их на нем. Дед снова встал, прошел в ванную, причесал седые волосы влажной расческой, сполоснул усатое лицо, вернулся.

Мэри Уэллс посигналила им от тротуара. Они вышли, старик уселся на переднее сиденье, а мальчик сел сзади, и они выехали из своего района, пересекли железную дорогу, покатили вверх по Мэйн-стрит. Пяток машин были припаркованы в полдень у тротуара возле магазинов, другие легковушки и пикапы стояли возле таверны на углу Третьей улицы. Старик, похоже, взбодрился оттого, что едет в машине ясным осенним днем по Мэйн-стрит с молодой женщиной за рулем. Теперь он выглядел почти довольным.

В больнице они прождали час, и Мэри Уэллс решила вернуться домой, чтобы встретить дочек из школы. Когда она ушла, они с дедом сидели молча, не заговаривая с другими ожидавшими пациентами или друг с другом. Ничего не читали, даже на стульях не ерзали. Люди приходили и уходили. Маленькая девочка напротив хныкала на коленках у мамы. Прошел еще час. Наконец медсестра вышла в приемный покой и назвала имя дедушки. Мальчик встал вместе с ним.

– Ты чего удумал? – спросил дед.

– Пойду с тобой.

– Ну тогда пойдем. Но держи язык за зубами. Говорить буду я.

Они проследовали за медсестрой по коридору, та провела их в смотровую. Сели. На стене напротив висела схема человеческого сердца. Все его камеры, клапаны, вены и артерии были четко подписаны. Рядом висел календарь с горой, поросшей заснеженными деревьями, и хижиной, двускатная крыша которой тоже была укрыта снегом. Вскоре пришла другая медсестра, померила старику пульс, давление, температуру, записала все в карту, ушла и закрыла дверь. Несколько минут спустя доктор Мартин открыл дверь и вошел в смотровую. Он был преклонных лет, в синем костюме, крахмальной белой рубашке, темно-бордовом галстуке и в чистейших очках без оправы, с голубыми глазами светлее костюма. Вымыл руки в маленькой раковине, сел, заглянул в карту, оставленную медсестрой.

– Итак, что у вас случилось? – спросил он. – Кто этот мальчик?

– Сын моей дочери. Пришлось его взять с собой.

– Как поживаешь? – поприветствовал мальчика доктор Мартин. – Я ведь не видел тебя раньше?

И церемонно пожал ему руку.

– Это все из-за него, – пожаловался старик.

– В каком смысле?

– Он решил, что я болен. Пошел к соседке и попросил ее привезти меня сюда.

– Ну посмотрим, прав ли он. Садитесь сюда, пожалуйста.

Старик переместился к смотровому столу, и врач проверил его глаза и рот, заглянул в заросшие волосами уши, осторожно нажал на разные точки на его жилистой шее.

– Позвольте, я вас послушаю, – сказал доктор. – Можете снять верх комбинезона?

Старик расстегнул пуговицы на лямках комбинезона, позволил верху упасть. Сел прямо.

– И рубашку снимите, пожалуйста.

Он расстегнул синюю рубашку, сбросил ее, оставшись в грязной фуфайке с длинным рукавом, из-под ее ворота на груди виднелись белые волосы.

– Можете задрать майку? Да. Так достаточно. Так хорошо. Теперь я вас послушаю.

Врач прижал головку стетоскопа к груди старика.

– Сделайте глубокий вдох. Вот так. Еще.

Он перешел к спине и послушал там.

Старик сидел и дышал, закрыв глаза, раздувая горящие щеки. Мальчик стоял рядом и наблюдал.

– Что ж, мистер Кефарт, – объявил доктор Мартин, – хорошо, что внук привез вас сюда сегодня.

– О?

– Да, сэр. У вас очень серьезный случай пневмонии. Я позвоню в стационар, вас положат сегодня.

Старик уставился на него:

– А если я не хочу в больницу?

– Ну, вы можете умереть, полагаю. Вы не обязаны поступать правильно. Вам решать.

– И как долго меня там будут держать?

– Недолго. Три-четыре дня. Может, неделю. По-разному бывает. Сейчас можете одеваться.

Доктор Мартин отошел от старика, взял карту со стола. Собрался было уходить, но вдруг помедлил и взглянул на мальчика.

– Ты поступил правильно, настояв, чтобы дедушка показался врачу, – сказал он. – Как тебя зовут?

– Ди-Джей Кефарт.

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

– Да. Что ж, ты молодчина. Большой молодчина. Можешь гордиться, что заставил его показаться мне. Вряд ли ведь это было легко?

– Не слишком-то сложно, – ответил мальчик.

Старый доктор вышел из смотровой и закрыл дверь.

Старик принялся одеваться, но застегнул одну пуговицу рубашки не на ту петлю, так что одежду перекосило.

– Вот, – сказал он. – Поправь эту дрянь. Ничего не могу сделать.

Мальчик расстегнул рубашку и застегнул снова, а старик сидел, задрав подбородок, и пялился на схему сердца, висевшую на стене.

– Не слишком-то задирай нос из-за того, что он тебе сказал, – объявил он.

– Я не задираю.

– Вот и не задирай. Ты хороший парень. Этого довольно. А теперь помоги мне застегнуть комбинезон и пошли отсюда. Нужно узнать, что скажут в регистратуре.

Мальчик застегнул лямки комбинезона на старике, и тот поднялся со стула.

– Где мой носовой платок?

– Он в твоем заднем кармане.

– Правда?

– Да. Ты сам его туда положил.

Старик вынул грязный платок, прочистил горло и сплюнул, затем вытер рот и вернул тряпицу в карман, вместе с мальчиком покинул смотровую, прошел по коридору к регистратуре, чтобы узнать, что от них требуется дальше.