В конце дня Том Гатри стоял в палате возле Рэймонда, в больничной рубашке лежавшего в белой постели и укрытого одеялом. Его привезли после операции, начали перекладывать на кровать у двери, но он попросил койку возле окна.

Вместе с Гатри в палате была Мэгги Джонс, тоже учительница старших классов. Они сошлись после того, как жена Гатри переехала в Денвер, хотя Мэгги все еще жила в своем доме на Саут-Эш-стрит. Теперь она сидела на стуле, подтянув его поближе к кровати Рэймонда. Врач вправил ему кость в ноге, наложил гипс ниже колена, а на грудь надел эластичные повязки, фиксирующие ребра, чтобы легче было дышать. Сломанная нога лежала на подушках. Рэймонд дышал поверхностно, выдыхал с присвистом, по лицу видно было, как ему больно. Он осунулся, кожа была землисто-серой, несмотря на красные обветренные участки. Он постарел. Выглядел дряхлым, измученным, печальным.

– Я не смог его остановить, – говорил Рэймонд. – Быки слишком большие. Слишком сильные. Я пытался, но не смог. Не смог спасти брата.

– Никто бы не смог его спасти, – отвечал Гатри. – Ты сделал все, что в твоих силах.

Мэгги положила ладонь на руку старика и ласково ее потрепала.

– Ты сделал все, что мог, – подтвердила она. – Мы это знаем.

– Этого мало, – отозвался Рэймонд.

В палате было тихо, косо падал свет от окна. На улице возле больницы голые деревья казались оранжевыми в лучах вечернего солнца. Из коридора доносилась болтовня и следом чей-то смех. Кто-то прошел мимо палаты, Том и Мэгги выглянули в дверной проем. Один из городских священников пришел поговорить с больными и немощными.

– Том, можешь последить за хозяйством пару дней? – спросил Рэймонд. – Не знаю, кого еще попросить.

– Конечно, – откликнулся Гатри. – Даже не бери в голову.

– Тебе нужно выпустить быков и проверить, есть ли у них вода. А потом проверить, как там коровы с телятами на юге.

– Разумеется.

– Телята все еще с коровами, и каждая корова и телка должна быть стельной. Они не отелятся раньше февраля, но никогда не знаешь, как пойдет.

Он взглянул на Гатри.

– Ну ты сам в курсе.

– Я поеду сейчас же, – сказал Гатри. – Прямо отсюда. Что еще мне сделать?

– Не знаю. Ну, есть еще лошади. Если тебе не трудно.

– Посмотрю, как они.

– А можно я проверю дом? – спросила Мэгги Джонс.

– О, – вырвалось у Рэймонда.

Он повернулся к ней.

– Нет. Не хочу тебя напрягать. Там беспорядок.

– Видала я в своей жизни и не такой беспорядок, – сказала она.

– Что ж. Не знаю, что и сказать.

– Постарайся отдохнуть. Это сейчас главное.

– Не могу, – ответил Рэймонд. – Закрываю глаза и вижу Гарольда в загоне. Лежит там в грязи, а бык его колошматит.

Он смотрел Мэгги в лицо, пока говорил, будто оправдывался в уже проигранном деле, которое его не отпускало. В глазах его стояли слезы.

– Да, – сказала Мэгги. – Понимаю. Скоро ты сможешь отдохнуть.

Она коснулась его плеча и погладила жесткие седые волосы на круглой голове. Ему было стыдно от ее прикосновения, но он не стал возражать сразу. А потом убрал голову из-под ее руки и отвернулся. Мэгги теперь тоже плакала. Рядом с ней стоял Гатри и смотрел на старика. Ему хотелось придумать какие-то слова, чтобы хоть как-то его утешить, но ничего не приходило – ни на каком языке, насколько он знал, не было подходящих слов для такого момента, которые бы хоть что-то изменили. Друзья немного помолчали.

В коридоре поднялась суматоха, а затем Виктория Рубидо влетела в комнату с Кэти на руках. Она прошла прямо к койке и оглядела Рэймонда. Он ответил ей взглядом снизу, покачал головой.

– Милая, – проговорил он.

– Да, – ответила она. – Я теперь здесь.

И попыталась улыбнуться.

– Дай я подержу Кэти, – предложила Мэгги.

Она встала, взяла малышку, и Виктория села на стул у кровати, потянулась и поцеловала Рэймонда в лоб.

– Я приехала так быстро, как только смогла.

– Надеюсь, ты не лихачила.

– Нет. Все хорошо.

– Спасибо, что приехала. Я не знал, что без тебя делать.

– Теперь я здесь, – повторила она.

Он поднял руку с простыни, и она пожала ее.

– Я просто не смог это остановить, – признался он.

– Знаю, ты сделал все, что мог.

Он заглянул ей в лицо. Хотел сказать ей еще что-то, но на миг потерял дар речи. По телефону он сообщил ей почти все, что должен был.

– Милая, – начал он, – знаешь, Гарольд говорил о тебе перед смертью. О тебе и Кэти. В последние минуты он думал о тебе и малышке. Мне кажется, он бы хотел, чтобы ты это знала.

– Спасибо, что сказал, – прошептала она.

Слезы текли по ее щекам, она склонила голову, и темные волосы упали ей на лицо. Виктория держала Рэймонда за руку и тихонько всхлипывала.

Гатри проговорил мягко:

– Рэймонд. Давай мы с Мэгги поедем. Мы еще заглянем к тебе позже.

– Я буду здесь, – ответил Рэймонд. – Вряд ли я скоро отсюда выберусь.

Мэгги вернула малышку матери, и они с Гатри вышли из палаты в коридор.

Виктория устроила дочку у себя на коленках. Рэймонд посмотрел на маленькую черноволосую девчушку в красном пальтишке и длинных чулках, протянул руку и схватил ее за ножку. Она испугалась и отодвинулась.

– О, милая, – успокоила ее Виктория. – Он тебя не обидит. Ты ведь помнишь Рэймонда?

Но малютка отвернула личико, пряча голову на плече у мамы. Рэймонд убрал руку под одеяло.

– Просто она напугана, что видит тебя таким, – объяснила Виктория. – Она никогда прежде не видела никого в больничной койке. Мы все напуганы оттого, что видим тебя таким.

– Вряд ли я хорошо выгляжу, – согласился Рэймонд. – Не на что тут смотреть.

Гатри и Мэгги вышли из больницы и поехали сперва домой к Гатри по ту сторону от железной дороги, в северную часть Холта, на Рейлроуд-стрит. Дома Гатри оставил записку на кухонном столе для своих сыновей, Айка и Бобби: напомнил им об обязанностях на конюшне, велел разогреть суп на плите, объяснил, что вернется поздно. Написал, что Рэймонд Макферон в больнице и ему нужна помощь, но он позвонит им позже из его дома или из приемного покоя больницы. Потом они с Мэгги поехали в старом красном пикапе Гатри через город на юг по двухполосному шоссе к ранчо Макферонов. Солнце уже садилось, и плоская равнина вокруг них отливала золотом, длинные тени от заборных столбов пересекали придорожные канавы.

Они свернули с шоссе на гравийную дорогу, затем вновь поехали на юг по дорожке к дому, остановились возле проволочных ворот. Мэгги высадилась, прошла к дому, а Гатри подъехал ближе и припарковался у сарая, затем тоже вышел из машины в вечернюю прохладу. Шесть быков ждали в загоне, развернув спины к ветру; он подошел к воротам на пастбище, перелез через забор и открыл створки. Быки посмотрели на него, и сначала один, а потом остальные тяжело протопали из загона. Он отошел в сторону и смотрел, как они проходят через ворота. Один из них прихрамывал, и даже в сгущавшихся сумерках Гатри видел, что на его бедре запеклась кровь. Выйдя на пастбище, быки еще больше замедлились, шли тяжелым, неспешным шагом, и он закрыл за ними ворота, проверил уровень воды в поилке, затем вернулся к сараю, отогнал пикап к югу, открыл ворота из колючей проволоки, выехал, тарахтя и дребезжа, на пастбище и принялся осматривать коров, телят и телок. Скот пялился на него в свете фар, глаза животных сверкали, как рубины. Когда он приближался, они отходили в сторону от пикапа, телята убегали, задрав хвосты, и он не увидел ничего тревожного. Две старые коровы породы блэкболди увязались было за ним, но затем замерли, встали как вкопанные, глядели, как удалявшийся пикап прыгает по кочкам и фары выхватывают из темноты островки полыни и мыльнянки, а Гатри вернулся к воротам, выехал из них, закрыл их за собой, а затем завел верховых лошадей в конюшню, накидал им вилами сена с чердака, снова сел в пикап и подъехал к дому.

Теперь в доме везде горел свет. Мэгги Джонс уже перемыла посуду, поставила ее сушиться возле раковины, отдраила старую эмалированную плиту, прибралась на кухонном столе, расставила стулья по местам, подмела пол. Она была в нижней спальне, когда вошел Гатри, там он ее и обнаружил.

– Ты готова ехать? – спросил он.

– Я подумала, что Рэймонду лучше спать здесь, – ответила она. – Ему будет неудобно ходить по лестнице в гипсе.

– Об этом я не подумал, – признался Гатри.

Он смотрел, как она туго натягивает простыню, подтыкает ее, расстилает стеганое одеяло.

– А как же Виктория и Кэти? Я думал, это их комната.

– Перенесу колыбельку в гостиную. И постелю Виктории на диване.

– По-твоему, она останется на какое-то время?

– Она этого захочет.

– А как же учеба?

– Не знаю. Но она захочет быть здесь и заботиться о нем. Я в этом уверена.

– Ему это не понравится, – сказал Гатри. – Рэймонд не захочет, чтобы она оставалась дома и пропускала из-за него колледж.

– Нет. Не понравится. Но, думаю, ему придется это принять. Поможешь мне разобрать кроватку, чтобы пронести ее в дверь?

– Схожу за инструментами.

Гатри пошел к пикапу, под задним сиденьем нашел плоскогубцы, пару отверток и гаечный ключ в коробке с инструментами, вернулся в дом. Разобрав кроватку и выкатив ее в гостиную, они заново собрали ее, поставили у стены, застелили старый диван чистой простыней, положили пару зеленых шерстяных одеял и пожелтевшую подушку, которую Мэгги нашла в кладовке. Постояли, оглядели свою работу. Стены в комнате были оклеены обоями со старым цветочным узором, который уже сильно выцвел, были видны подтеки с потолка, и два клетчатых кресла стояли напротив старого телевизора.

– Думаю, теперь можно ехать, – сказала Мэгги.

Они выключили свет и вышли к пикапу. Снаружи некрашеный дощатый дом казался еще более заброшенным в голубом свете фонаря, освещавшего двор на углу гаража. Таким хрупким и ветхим, что ветер запросто мог его сдуть.

Когда они свернули с гравийной дороги и поехали по шоссе на север к Холту, Мэгги сказала:

– Я все же очень беспокоюсь о нем. Как думаешь, что он теперь будет делать?

– А что он может сделать? – откликнулся Гатри. – Будет делать то, что должен.

– Ты ведь ему поможешь?

– Разумеется. Заеду сюда утром перед школой. И потом еще после уроков. Привезу Айка и Бобби. Но он все равно останется один.

– Она захочет остаться с ним.

– Ты о Виктории?

– Да. И Кэти.

– Но это не может длиться вечно. Ты же знаешь.

– Знаю, – ответила Мэгги. – Это и не пошло бы на пользу. Ни ему, ни им. Но я все равно о нем беспокоюсь.

Они ехали по шоссе. Узкая дорога казалась пустой и заброшенной в свете фар. Ветер дул по плоской открытой песчаной земле, по пшеничным полям и кукурузной стерне, на пастбищах, где паслись в ночи темные стада скота. По обе стороны от шоссе на фермах во дворах горели голубые фонари, одинокие дома были разбросаны по темной равнине, и вдалеке впереди виднелись уличные огни Холта, едва различимые на горизонте.

Мэгги сидела рядом с Гатри, смотрела вперед на разделительную полосу дороги.

– Пожалуй, предложу Виктории остановиться у меня, – проговорила она. – Ей не захочется сегодня оставаться одной в том доме.

– Скоро ей придется там остаться.

– Но не сегодня, – сказала Мэгги. – Довольно с нее на сегодня.

– Она не одна такая, – возразил Гатри. – Старый бедолага. Подумай о нем.

– Да, – согласилась Мэгги.

Она посмотрела на Гатри и придвинулась ближе на сиденье, прижалась к нему. Положила руку ему на бедро и оставила там, и так они и ехали в темноте. Миновали маленький квадратный знак с краю дороги, который объявлял, что они въезжают в Холт.

В городе они свернули налево на шоссе 34, снова повернули на Мэйн-стрит, припарковались у больницы. Вышли на холод, зашли внутрь и обнаружили, что Виктория все еще сидит на стуле возле койки Рэймонда. С тех пор как они оставили ее два часа назад, она не сдвинулась с места. Она будто бы даже и не рассматривала такую возможность, словно считала, что, если будет сидеть у его постели, отказываясь двигаться, предотвратит все плохое, что происходит – с ним или с кем-то еще, кого она любила в этом мире. Она все еще держала Кэти на коленях, и Рэймонд с малышкой спали.

Услышав, что Мэгги с Гатри вошли в палату, Рэймонд проснулся. Он оглянулся, и было ясно по его лицу, что он только что вспомнил.

– О господи, – проговорил он. – О господи.