Первая встреча в доме Горького состоялась 20 октября 1932 года и представляла собой собрание писателей – членов компартии. На встрече Сталин сказал, что литературную жизнь страны захватила война отдельных группировок и внутренняя грызня, в которой РАПП сыграла не последнюю роль. Творчество беспартийных писателей игнорировалось, в то время как задачей литературного фронта должно было стать объединение их усилий с писателями-коммунистами. Достижение всеобщей цели в виде построения социализма, по словам Сталина, не требует отмены и уничтожения многообразия литературных форм.
Сталин призывал писателей-коммунистов писать пьесы, так как театр был исключительно популярен в то время. Стихи, романы и рассказы тоже важны, но их, в отличие от театральных постановок, не будут обсуждать миллионы человек. Отвечая на вопрос о беспартийных писателях и важности понимания законов марксистской диалектики, Сталин говорил:
Толстой, Сервантес, Шекспир не были диалектиками, но это не помешало быть им большими художниками. Они были большими художниками и в своих произведениях, каждый по-своему, неплохо сумели отразить свою эпоху… Вы не понимали, что писателю надо учиться не только у Маркса, Энгельса, Ленина, но и у классиков литературы… Ильич учил нас, что без знания и сохранения всего старого культурного опыта человечества мы не построим своей новой социалистической культуры[744].
«Романтизм, – продолжал Сталин, – есть идеализация, приукрашение действительности» – и напоминал, что романтизм Шекспира отличается от романтизма Шиллера, отличается он и от радикального романтизма Горького, идеализировавшего борьбу рабочего класса за власть и будущее человечества: «Революционный социалистический реализм для нашей эпохи должен быть главным, основным течением в литературе. Но этим не исключается использование писателем и метода романтической школы»[745].
На состоявшейся несколькими днями позднее второй встрече присутствовали уже и беспартийные писатели. Как он часто поступал, обращаясь к разным аудиториям по одной и той же теме, Сталин повторил тезисы и формулировки, которые использовал неделей ранее, включая важность написания пьес:
Да, я забыл еще сказать вам. Я хотел сказать еще о том, что производите вы… Есть разное производство: артиллерии, автомобилей, машин. Вы тоже производите товар. Очень нужный нам товар. Интересный товар. Души людей. Тоже важное производство. Очень важное производство – души людей… Производство душ важнее производства танков… Человек перерабатывается самой жизнью. Но и вы помогите переделке его души. Это важное производство – души людей. Вы – инженеры человеческих душ. Вот почему выпьем за писателей…
На чей-то вопрос о диалектике Сталин отвечал, что и творческий человек может быть диалектическим материалистом:
Но я хочу сказать, что, может быть, ему не захочется тогда стихи писать. (Смех.) Я шучу, конечно. Но вы не должны забивать художнику голову тезисами. Художник должен правдиво показать жизнь. А если он будет правдиво показывать нашу жизнь, то в ней он не может не заметить, не показать того, что ведет ее к социализму. Это и будет социалистический реализм[746].
Судя по всему, Сталин позднее изменил свое отношение к инженерной метафоре, поскольку высказывание, приписываемое ему и опубликованное в «Литературной газете» в августе 1934 года, было намеренно исключено из его собрания сочинений[747]. Как бы то ни было, оно заняло центральное место на Первом Всесоюзном съезде советских писателей 1934 года, равно как и концепция социалистического реализма.
Сталин не присутствовал на съезде – находился в отпуске. Съезд был открыт 8 августа речью начальника управления пропаганды Андрея Жданова:
Товарищ Сталин назвал наших писателей инженерами человеческих душ. Что это значит… Это значит, во-первых, знать жизнь, чтобы уметь ее правдиво изобразить в художественных произведениях… При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения должны сочетаться с задачей переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма… Такой метод… мы называем методом социалистического реализма… Быть инженером человеческих душ – это значит обеими ногами стоять на почве реальной жизни. А это, в свою очередь, означает разрыв с романтизмом старого типа… Для нашей литературы… не может быть чужда… романтика нового типа, романтика революционная… Советская литература должна уметь показать наших героев, должна уметь заглянуть в наше завтра… Нельзя быть инженером человеческих душ, не зная техники литературного дела… Родов оружия у вас много. Советская литература имеет все возможности применить эти роды оружия (жанры, стили, формы и приемы литературного творчества) в их разнообразии и полноте… С этой точки зрения овладение техникой дела, критическое усвоение литературного наследства всех эпох представляет собою задачу, без решения которой вы не станете инженерами человеческих душ[748].
Другим видным участником съезда был Николай Бухарин, на тот момент вернувший себе расположение Сталина и занимавший должность редактора газеты «Правда». На съезде он выступал с докладом о поэзии и соцреализме. Ни одно из высказываний Сталина о литературе не шло в сравнение с глубиной, утонченностью и риторическим мастерством речи Бухарина. Социалистический реализм, говорил Бухарин, не стоит на точке зрения натурализма, так как «смеет и должен мечтать» о мире будущего, о человеке будущего, которого создаст социализм. Бухарин отмечает, что соцреализм не «антилиричен», но «антииндивидуалистичен», потому что социализм как раз означает расцвет личности, чья индивидуальность объединяет, а не разъединяет людей.
Бухарин назвал Маяковского, поэта-авангардиста, покончившего жизнь самоубийством в 1930 году, советским классиком и дал такую характеристику его поэзии: «[Она] глубоко действенна. Она менее всего „созерцательна“ и „бескорыстна“ в смысле эстетики идеалистических философов: это – тучи острых стрел, направленных против врага, это – огнедышащая, испепеляющая лава, это – боевой трубный глас, зовущий на борьбу»[749].
Среди работ Маяковского выделяется эпическая, в 3000 строк, поэма «Владимир Ильич Ленин». Экземпляр поэмы издания 1925 года сохранился в библиотеке Сталина, кроме того, вождь присутствовал на авторском чтении поэмы в январе 1930 года на собрании в память Ленина в Большом театре.
В ноябре 1935 года муза Маяковского Лиля Брик пишет письмо Сталину, умоляя его защитить творческое наследие певца революции. Брик писала, что память о Маяковском, его произведения, архив и связанные с ним артефакты были преданы забвению советской литературной номенклатурой, а его поэма о Ленине была «выкинута из учебников современной литературы» Наркоматом просвещения. В ответ Сталин распорядился разобраться с этими жалобами, заявив: «Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и к его произведениям – преступление». Вскоре отзыв Сталина стал широко известен. В январе 1940 года Сталин назвал Маяковского «лучшим пролетарским поэтом»[750].
Литературные вкусы Сталина, как и Ленина, были традиционными и консервативными. С 1930-х годов этот подход стал преобладающим во всей советской культуре – не только в литературе, но и в архитектуре, музыке, кино и изобразительном искусстве. Некоторые историки описывают этот отход от авангардизма 1920-х годов как культурную контрреволюцию. Однако ее осознанной политической целью было более эффективное соединение советской культуры с массами. Именно этим объясняется концепция социалистического реализма, который должен был быть одновременно популярным, доступным и политически приемлемым.
Когда в январе 1937 года немецкий писатель-антифашист Лион Фейхтвангер (1884–1958) встретился со Сталиным, он спросил его о роли писателей, напомнив, что тот называл их «инженерами человеческих душ». «Писатель, если он улавливает основные нужды широких народных масс в данный момент, – отвечал Сталин, – может сыграть очень крупную роль в деле развития общества. Он обобщает смутные догадки и неосознанные настроения передовых слоев общества и инстинктивные действия масс делает сознательными. Он формирует общественное мнение эпохи. Он помогает передовым силам общества осознать свои задачи».
На вопрос Фейхтвангера о разнице между призванием научного писателя и писателя-художника Сталин объяснил, что научные писатели оперируют понятиями, а писатели-художники – образами, для них характерна непосредственность и отсутствие расчета.
Сталин заявил, что, если не брать в расчет запрет на фашистскую и шовинистическую пропаганду, советские писатели являются самыми свободными в мире. Однако он согласился с Фейхтвангером, что даже у реакционеров можно чему-то научиться, и подчеркнул, что мировоззрение писателя не следует смешивать с его художественными произведениями. В качестве примера Сталин привел роман Гоголя «Мертвые души», название которого отсылало как к положению крепостных в царском обществе, так и к героям книги: «Мировоззрение Гоголя было бесспорно реакционное. Он был мистиком. Он отнюдь не считал, что крепостное право должно пасть… А между тем… „Мертвые души“ своей художественной правдой оказали огромное воздействие на целые поколения революционной интеллигенции… Не следует смешивать мировоззрение писателя с воздействием тех или других его художественных произведений на читателя»[751].
Сталин также процитировал Фейхтвангеру известный афоризм Гегеля: «Сова Минервы вылетает в сумерки». Ему очень нравилась эта метафора, и в экземпляре книги «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (Плеханов, 1938) из своей библиотеки он подчеркнул следующий отрывок:
Сова Минервы начинает летать только ночью. Когда философия начинает выводить свои серые узоры на сером фоне, когда люди начинают вдумываться в свой собственный общественный строй, вы можете с уверенностью сказать, что этот строй отжил свое время и готовится уступить место новому порядку, истинный характер которого опять станет ясен людям лишь после того, как сыграет свою историческую роль: сова Минервы опять вылетит только ночью. Нечего и говорить, что периодические воздушные путешествия мудрой птицы очень полезны: они даже совершенно необходимы. Но они ровно ничего не объясняют; они сами нуждаются в объяснении и, наверное, подлежат ему, потому что в них есть своя законосообразность[752].
Шекспир был вездесущей фигурой в советской культуре 1930-х годов. На съезде писателей 1934 года висел его огромный портрет, а Горький призывал присутствующих подражать великому Барду. Партия требовала, чтобы писатели «больше шекспиризировались». Был запущен проект по переводу Шекспира на все языки СССР. В сентябре 1936 года одна тасманийская газета вышла с заголовком: «Сталин учит английский. Хочет читать Шекспира»[753].