Сделать первый шаг в сфере культурной политики Сталина побудило письмо Троцкого. В июне 1922 года Троцкий написал в Политбюро, что партии необходимо налаживать отношения с молодыми писателями. Он предложил создать реестр писателей и подготовить досье, которые помогли бы партии выстраивать отношения с определенными авторами с целью оказания им материальной поддержки и выстраивания альтернативы буржуазным издательствам. Троцкий также предложил создать внепартийный литературный журнал, который бы допускал «индивидуальные отклонения»[728].
В ответ Сталин обратился к заместителю заведующего подотдела печати агитпропотдела ЦК РКП(б) Я. А. Яковлеву с просьбой составить отчет о ситуации в писательской среде. В докладной записке Яковлева ярко описана борьба между большевиками и контрреволюционерами за умы молодого поколения писателей. Яковлев также перечисляет идеологически близких большевикам авторов и предлагает создать беспартийное объединение для привлечения на свою сторону колеблющихся – Всероссийский союз писателей. Яковлев также призывает писателей-партийцев в рамках этой организации отказаться от «ничем не оправдываемого коммунистического чванства»[729].
В своей сопроводительной записке к отчету Сталин 3 июля 1922 года поддерживает инициативу Троцкого, равно как и идею Яковлева о создании Союза писателей, что, по мнению Сталина, поможет «сплотить советски настроенных поэтов»[730]. Принятое в результате этой дискуссии постановление Политбюро объединяло предложения Троцкого и Сталина. В нем предусматривались различные меры поддержки молодых писателей, включая создание внепартийного литературного издательства (вместо журнала), а также предлагалось создать комиссию для обсуждения возможности учреждения соответствующего общества писателей, лояльных партии[731].
Этот относительно демократический подход к делам литературы был в целом характерен для умеренной политической атмосферы НЭПа и представлял собой борьбу с «воинствующим крылом» в партии, что стремилось навязать всем писателям единообразную «пролетарскую» культуру. В обширном постановлении Политбюро «О политике партии в области художественной литературы», датируемом июнем 1925 года, отмечалось, что пролетариату требуется некоторое время для создания собственной литературы, а до этого было необходимо создание альянса с просоветскими писателями-попутчиками. Партии предписывалось бороться с контрреволюционными нападками, не впадая при этом в «коммунистическое чванство». Политические воззрения писателей необходимо было направлять, но не навязывать при этом какую-либо определенную литературную форму; более того, в постановлении указывалось, что «партия должна высказываться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области»[732].
В конце 1920-х годов Сталин совершил резкий левый разворот, взяв курс на ускоренную индустриализацию и насильственную коллективизацию сельского хозяйства. Он выступил с нападками на Бухарина и так называемую правую оппозицию, которая стремилась продолжить умеренную экономическую и политическую линию эпохи НЭПа. На международной арене Коминтерн объявил о неизбежности мировой революции. В области культуры началась воинственная кампания, возглавляемая Российской ассоциацией пролетарских писателей (РАПП). Основанная в 1928 году, РАПП имела целью установление «пролетарской гегемонии» в советской литературе. На практике это означало внедрение линии классовой борьбы в произведения искусства и травлю несогласных.
Значение и влиятельность РАПП не стоит переоценивать. Как пишет об этом Джон Барбер[733], РАПП «так никогда и не сумела обрести сколько-нибудь полной власти над литературным миром. Она так и не была признана партией в качестве официального представителя по литературным вопросам, не добилась господства над другими литературными группами и даже не смогла подавить инакомыслие в собственных рядах»[734].
Сталин исключительно зорко следил за инициированной им «культурной революцией». В декабре 1928 года группа пролетарских сценаристов обратилась к нему с предупреждением о засилье «правого уклона» в литературе. Основным объектом их нападок стал Михаил Булгаков (1891–1940) и его пьесы об истории Белого движения в годы Гражданской войны – «Дни Турбиных» и «Бег».
Инициативным сценаристам Сталин ответил 1 февраля 1929 года. По его мнению, говорить о правом или левом уклоне в литературе – это неверная постановка вопроса, и лучше использовать такие понятия, как «советское», «антисоветское», «революционное», «антиреволюционное» и т. д. Сталин оценил «Бег» как антисоветскую пьесу, однако допускал ее постановку в случае, «если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам еще один или два сна, где бы изобразил внутренние социальные пружины Гражданской войны».
Почему на сцене так часто ставят Булгакова? Сталин рассуждал:
Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает, на безрыбье даже «Дни Турбиных» – рыба. Конечно, очень легко «критиковать» и требовать запрета в отношении непролетарской литературы. Но самое легкое нельзя считать самым хорошим. Дело не в запрете, а в том… [что] только в обстановке соревнования можно будет добиться сформирования и кристаллизации нашей пролетарской художественной литературы. Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков…
Сталин вновь встанет на защиту Булгакова несколькими неделями позднее, на встрече с украинскими писателями. Как отмечает Леонид Максименков,[735] стенограмма этого разговора является уникальным документом, ведь в ней содержатся слова Сталина, который вступил в незапланированную дискуссию[736]. Он начал встречу с заранее подготовленной речи, однако далее разговор проходил в формате откровенной дискуссии, в ходе которой аудитория проявила к вождю мало уважения, а порой и вовсе не выказывала почтения.
В этом бурном обсуждении Сталин продемонстрировал свое знакомство с творчеством ряда русских и украинских писателей: Всеволода Иванова, Бориса Лавренева, Федора Панферова, Якова Коробова, Николая Островского, Владимира Билль-Белоцерковского и Антона Чехова. Однако значительная часть его выступления касалась не столько литературы, сколько национального вопроса. Он утверждал, что путь к объединению различных национальных культур заключается в предельном развитии отдельных национальных культур. Эту формулу – «объединение путем разъединения» – он приписывал Ленину, объясняя, что, как только нации перестанут относиться друг к другу с подозрением, они добровольно сплотятся и культурно объединятся на социалистической основе.
Речь о творчестве Булгакова зашла, когда некоторые из участников встречи критически отозвались о том, как пьеса «Дни Турбиных» представляет историю Гражданской войны на Украине. И вновь Сталин высказался в защиту постановки (которую, по слухам, видел пятнадцать раз), указывая на то, что она создает в целом положительный образ большевизма. Далее Сталин пустился в более общие рассуждения:
Я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения. Для беллетристической литературы нужны другие меры – нереволюционная и революционная, советская – несоветская, пролетарская – непролетарская. Потребовать, чтобы и литература была коммунистической, нельзя… Требовать, чтобы беллетристическая литература и автор проводили партийную точку зрения, – тогда всех беспартийных надо изгонять.
Сталин также сослался на то, что впоследствии стало известно как теория читательского отклика:
Рабочие ходят смотреть эту пьесу и видят: ага, а большевиков никакая сила не может взять! Вот вам общий осадок впечатлений от этой пьесы, которую никак нельзя назвать советской. Там есть отрицательные черты, в этой пьесе. Эти Турбины по-своему честные люди… Но Булгаков… не хочет обрисовывать, что хотя они, может быть, и честные по-своему люди, но сидят на чужой шее, за что их и гонят… Но даже у таких людей, как Булгаков, можно взять кое-что полезное.
В июне 1929 года в письме Максиму Горькому Сталин упоминает пьесу о бакинской коммуне, характеризуя ее как «слабую». Недолгая история коммуны закончилась поражением от контрреволюционных сил, арестом и казнью лидеров коммунистов. Сталин считал, что пьеса грешит против исторической правды, не показывая того, как и почему «бакинские большевики бросили власть». Не понравилось Сталину и изображение каспийских матросов как продажных пропойц, а также отсутствие в пьесе бакинских рабочих-нефтяников «как субъекта». Сталин, в свое время бывший большевистским агитатором в Баку, заключает, что, несмотря на наличие в пьесе нескольких «сочных страниц», показывающих талант автора, большинство персонажей выведены «расплывчато и бледно»[737].
В 1930 году поэт и сатирик Демьян Бедный – большой любимчик советской власти в то время – огорчил руководство партии публикацией фельетонов, высмеивающих русский народ за непомерную лень. Недовольный запретом на публикации от Секретариата ЦК ВКП(б), поэт обратился с жалобой к Сталину и вместо уважения к свободе творчества получил в ответ отповедь – был раскритикован за клевету и «развенчание» СССР. Сталин напомнил Бедному, что революционеры всего мира смотрят сейчас на русский рабочий класс как на авангард рабочего движения, что «вселяет в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости… А вы? Вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории революции процесс… ушли куда-то в лощину… стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения… что „лень“ и стремление „сидеть на печке“ является чуть ли не национальной чертой русских вообще… И это называется у вас большевистской критикой!»[738].
Замечания Сталина были весьма мягкими по большевистским меркам того времени, когда жесткие споры и грубость считались нормой. Но уже в 1932 году Бедного выселили из его кремлевской квартиры – официально из-за строительных работ, но, по слухам, из-за его жалоб на то, что он не любит давать книги Сталину, потому что тот оставляет на страницах жирные отпечатки пальцев[739].
Суть проводимой РАПП кампании за исключительно пролетарскую литературу в СССР была выражена в воинственном выступлении драматурга В. М. Киршона на XVI съезде партии. Киршон призывал переходить к идеологии и указывал, что классовый враг активизируется на литературном фронте. В условиях обостряющейся классовой борьбы любой либерализм, любое уважение к эстетическому языку становились помощью классовому врагу. Все цели работы РАПП Киршон сводил к борьбе за строительство социализма[740].
Сталину подобное видение тогда представлялось слишком радикальным, особенно с учетом того, что большая часть рапповской литературы не имела особой художественной ценности. В апреле 1932 года Политбюро распорядилось упразднить РАПП, объясняя решение тем, что организация тормозит размах художественного творчества. РАПП и прочие писательские организации заменялись на всеобщий союз советских писателей, который должен был объединить партийных писателей и всех, кто поддерживал советскую власть и построение социализма[741]. Мотивы этого шага можно лучше понять, рассмотрев речи Сталина на двух неформальных встречах с писателями, состоявшихся в доме Максима Горького в октябре 1932 года.
Максим Горький (1868–1936) был давним союзником большевиков, а также главным и наиболее известным представителем большевистской литературы. Он выступал с критикой послереволюционных репрессий большевистской власти, так и не уйдя при этом в оппозицию к ней. В 1920-х он жил вне СССР, в основном в Италии, где обосновался незадолго до Первой мировой войны. В 1928 году он вернулся в СССР и отправился в пятинедельную поездку по стране, впечатлениями о которой поделился в книге «По Союзу Советов», крайне лестной по отношению к советской власти. Сталин стремился навсегда вернуть писателя на родину, осыпая его почестями и льстивыми похвалами. Горький был награжден орденом Ленина, а главная улица Москвы, Тверская, равно как и родной город писателя – Нижний Новгород, были переименованы в его честь (старые названия были возвращены после крушения коммунизма[742]). По возвращении в Москву Горькому выделили роскошный особняк в центре города[743].