В межвоенный период на службе в Красной армии находилась группа талантливых военных стратегов-новаторов: Михаил Фрунзе (1885–1925), Борис Шапошников (1882–1945), Александр Свечин (1878–1938), Владимир Триандафиллов (1894–1931) и Михаил Тухачевский (1893–1937)[659]. Вместе они создавали сложную и продуманную теорию динамичного характера современной войны, использования передовых военных технологий и развития искусства оперативного управления. Особенно важными были доктрины «глубокого боя» и «глубокой операции», которые предполагали последовательное и непрерывное использование волн различных родов войск (пехота, бронетехника, воздушно-десантные силы) для прорыва обороны противника во всю ее глубину с последующим охватом его войск с тыла. Эти доктрины были схожи с немецкой концепцией блицкрига, возникшей в то же время, однако советский подход был менее танкоцентричным и в большей степени полагался на пехоту и артиллерию для осуществления прорыва. Начиная с 1936 года эти идеи включались в последующие издания «Полевого устава Рабоче-крестьянской Красной армии», который определял организацию и развертывание войск, а также ведение боевых действий. Во время Второй мировой войны Сталин внимательно читал эти уставы и вносил множество правок в проектные версии[660].

На протяжении долгих лет Сталин испытывал интерес к военной стратегии. В его библиотеке находились, помимо прочего, русский военно-артиллерийский журнал, датированный 1866 годом, изданная в 1911 году история русской армии и флота, а также фотокопия описания 20-мм пулемета Madsen[661]. Особо активно Сталин делал пометки в книге по артиллерии 1925 года – это был перевод труда французского генерала Фредерика-Жоржа Эрра (1855–1932). Сталина интересовали численность и организация артиллерии в современных армиях, типы и калибры орудий, а также их потенциальная дальность (до 200 км, по утверждению Эрра). Он обратил внимание на замечание Эрра о том, что Германия продолжает развивать свое вооружение и лидирует в области химического оружия. Сталина также занимал вопрос технического образования и принятое после Первой мировой войны решение Великобритании о создании ряда специализированных военных учебных заведений[662]. Посол США Гарриман вспоминал, что Сталин

обладал невероятной способностью усваивать информацию… На переговорах [о поставках ленд-лиза] он, как правило, проявлял исключительную осведомленность. Он мастерски разбирался в особо важных для него элементах поставок. Он знал калибр требуемых орудий, вес танков, который способны выдержать советские мосты и дороги, и специфику материалов, необходимых для сборки самолетов[663].

Сталину нравилось рассуждать о влиянии новых технологий на облик войны и упорно требовать от армейской верхушки переставать мыслить шаблонами времен Гражданской войны. Тем не менее, судя по его библиотеке, его любимым военным стратегом был Генрих Антонович Леер (1829–1904), офицер царской армии XIX века.

Леер был ближайшим российским эквивалентом Карла фон Клаузевица (1780–1831) – великого прусского теоретика стратегии. Леер преподавал в академии Генерального штаба с 1858 по 1898 год, последние десять лет возглавляя ее. Он опубликовал ряд трудов по стратегии, тактике и военной истории. Генрих Антонович считал, что военная стратегия должна преподаваться как наука, основанная на историческом опыте, которая способна на основе эмпирических данных формулировать устойчивые правила и принципы ведения войны[664].

У Сталина имелись четыре труда Леера: «Опыт критикоисторического исследования законов искусства ведения войны» (1869), «Стратегия. Часть первая: Главные операции» (1885), «Сложные операции» (1892) и «Метод военных наук» (1894)[665].

Все эти книги проштампованы как собственность библиотеки наркомата обороны, что позволяет датировать их поступление в коллекцию Сталина не ранее середины 1930-х годов – в тот период он читал множество книг по военной тематике, включая мемуары Хельмута фон Мольтке (1800–1891), начальника Генерального штаба Пруссии, и генерала Эриха Людендорфа, главнокомандующего германской армией в годы Первой мировой войны. В мемуарах Мольтке Сталина особенно заинтересовала глава, посвященная подготовке к войне, тогда как у Людендорфа его привлек акцент на значимости народной поддержки в военное время[666].

Позабытый к XX веку, Леер был фигурой, широко известной в России второй половины века XIX. Интерес к нему возвращается в 1920-х годах в ходе советских дискуссий вокруг военной теории, и часто вместе с ним упоминается и Клаузевиц. Вероятно, Сталин узнал о Леере из работ Свечина. Сталин читал двухтомник Свечина по истории военного искусства (экземпляр также принадлежал библиотеке наркомата обороны) и делал в нем пометки; была в его распоряжении и книга Свечина по военной стратегии. Свечин не соглашался с научным подходом Леера, однако разделял его взгляд на важность изучения истории. И именно военная история больше всего интересовала Сталина[667].

Помимо книги Свечина о военной стратегии, в которой использовался скорее концептуальный, чем исторический подход, основной альтернативой работ Леера был труд «О войне» Клаузевица. Но, несмотря на то что Сталин «позаимствовал» экземпляр перевода этой работы из библиотеки наркомата обороны, она, судя по всему, не вызвала у него особого интереса, и он ограничился чтением одного лишь предисловия, в котором Клаузевиц восхвалялся как знаток истории и мастер диалектического анализа военной теории. Там Сталин выделил пассаж, в котором Леера и Свечина объединяли как логиков и метафизиков – в противоположность Клаузевицу, который, как утверждалось, освободил теорию войны от подобных «буржуазных» методов[668].

Все четыре книги Леера из коллекции Сталина испещрены заметками, пометки в трех из них сделаны одним почерком, однако это не почерк Сталина. Четвертая книга, «Стратегия», несет на себе следы пометок нескольких читателей, и один из них, возможно, Сталин. Согласно Лееру, главные задачи военного искусства заключались в двух аспектах: подготовке средств ведения войны и их рациональном использовании. Это требовало пристального внимания не только к сугубо военным аспектам, но и к экономическим, политическим и географическим особенностям театра военных действий. В ходе ведения войны решающее значение имели выбор стратегического направления и обеспечение безопасности сил и резервов, предназначенных для проведения операций.

Один из подчеркнутых пассажей из Леера, который, вполне возможно, запомнился Сталину, гласил: после поражения от Наполеона в Бородинском сражении 1812 года Кутузов оказался перед выбором – спасти армию или спасти Москву[669]. Кутузов выбрал армию и перешел к стратегии изматывающих стычек с армией Наполеона, когда она начала свое отступление из захваченной Москвы. Сталина ждала похожая дилемма в октябре 1941 года, когда войска вермахта подходили к Москве. В конце концов он решил, что для спасения армии необходимо спасать Москву, так что он остался в столице и организовывал ее оборону. 7 ноября 1941 года, во время парада на Красной площади, войска с которого отправлялись прямиком на фронт, Сталин в своей речи сказал следующее:

Вспомните 1918 год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции. Три четверти нашей страны находилось тогда в руках иностранных интервентов. Украина, Кавказ, Средняя Азия, Урал, Сибирь, Дальний Восток были временно потеряны нами. У нас не было союзников, у нас не было Красной армии, – мы ее только начали создавать, – не хватало хлеба, не хватало вооружения, не хватало обмундирования. 14 государств наседали тогда на нашу землю. Но мы не унывали, не падали духом. В огне войны организовали тогда мы Красную армию и превратили нашу страну в военный лагерь. Дух великого Ленина вдохновлял нас тогда на войну против интервентов. И что же? Мы разбили интервентов, вернули все потерянные территории и добились победы.

В заключительной части тирады Сталин вернулся к патриотической теме:

Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! …Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова и Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина![670]

Среди советских военных теоретиков Сталин отдавал предпочтение Борису Шапошникову, бывшему царскому офицеру, присоединившемуся к Красной армии в 1918 году. В годы Гражданской войны он участвовал в планировании операций Красной армии и занимал различные должности, в том числе начальника оперативного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики, военного комиссара Военной академии им. Фрунзе, а в периоды с 1937 по 1940-й и с 1941 по 1942 год был начальником Генштаба РККА. Он находился в хороших отношениях со Сталиным и, по разным свидетельствам, являлся единственным советским генералом, к которому Сталин обращался на «ты»[671].

Как и Сталин, Шапошников был не только человеком действия, но и интеллектуалом. Перед Первой мировой войной он окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Интересуясь историей, он освоил несколько иностранных языков, в том числе французский, немецкий и польский. Его работа «Мозг армии» строилась на анализе стратегических уроков Первой мировой войны и в первую очередь роли Генштаба. Предлагаемое Шапошниковым сочетание общей стратегии с тщательной проработкой организационных деталей было также характерной чертой и военного, и политического руководства Сталина. «Мозг армии» отличался системностью и выдающейся ясностью изложения, а также являлся образцом политической ортодоксальности: в нем содержалось множество цитат из трудов Маркса, Энгельса и Ленина, равно как и западных и российских военных теоретиков[672].

Фундаментальный урок Первой мировой войны, по мнению Шапошникова, состоял в том, что Генштабы противоборствующих стран готовились к быстрой и яростной войне на уничтожение, а оказались вместо этого втянуты в длительную войну на истощение. В будущем предлагалось учитывать необходимость продолжительной экономической и индустриальной мобилизации для поддержки возможной затяжной войны. Подготовка СССР к будущей войне началась еще до выхода в свет работы Шапошникова в конце 1920-х. За 1930-е годы военные расходы СССР выросли с 10 до 25 % бюджета страны. Красная армия расширилась с менее чем миллиона человек до четырех миллионов. К 1939 году Советский Союз обладал наиболее крупной и активно экипируемой армией в мире. Ежегодно производилось 10 000 самолетов, 3000 танков, 17 000 стволов артиллерии и 114 000 пулеметов.

В «Мозге армии» Шапошников подробно развивал ставшую уже классической мысль Клаузевица о том, что война является продолжением политики, а потому ее цели и общее направление определяются политическим руководством. С одной стороны, Генеральные штабы должны понимать взаимосвязь между внутренними, внешнеполитическими и военными делами, с другой – политические лидеры обязаны обладать твердым пониманием военных вопросов. Шапошников писал, что изучение и знание теории войны необходимо для всех государственных деятелей[673].

Одна из популяризированных книгой Шапошникова идей – «мобилизация означает войну». Суть ее сводилась к тому, что начало мобилизации современной армии, в силу ее природы, де-факто является объявлением войны. Когда вооруженные силы России были мобилизованы для поддержки Сербии против Австро-Венгрии во время Июльского кризиса 1914 года, это автоматически означало и войну с союзником империи Габсбургов – Германией. Кайзер Германии почувствовал себя вынужденным начать мобилизацию и нанести удар не только по России, но и по ее союзнику – Франции.

Когда в 1939 году гитлеровские войска вторглись в Польшу, Сталин уклонился от участия в войне в соответствии с положениями советско-германского пакта о ненападении. Помимо прочего, содержавшийся в пакте секретный протокол относил восточные территории тогдашней Польши (земли Западной Украины и Западной Белоруссии), Прибалтику и Бессарабию к сфере советских интересов. В обмен на эти территории СССР гарантировал соблюдать нейтралитет в войне Германии с союзниками Польши – Англией и Францией. Пакт Молотова – Риббентропа некоторое время вполне успешно работал, однако к июню 1941 года близость немецкого вторжения в СССР стала очевидной. Важнейшим образом встал вопрос о том, стоит ли проводить мобилизацию Красной армии в ожидании нападения. Сталин опасался, что преждевременная мобилизация воспримется как объявление войны. В ответ на предложение наркома обороны Семена Тимошенко и главы Генштаба Георгия Жукова о необходимости приведения войск в полную боевую готовность Сталин, предположительно, сказал: «Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы оба это или нет?»[674]

Мобилизация в итоге была объявлена лишь после начала полномасштабного вторжения нацистских войск в СССР. Сталин был уверен, что западные границы страны достаточно укреплены и смогут удержать натиск немецких войск на то время, что понадобится Красной армии для мобилизации. Катастрофическая ошибочность этих предположений стала очевидна, когда 22 июня 1941 года немецкие войска прорвали советскую оборону и устремились вглубь страны. К концу 1941 года вермахтом был взят в блокаду Ленинград, достигнуты ближние подступы к Москве, оккупированы значительные части Украины и юга России. Всего лишь за шесть первых месяцев войны Красная армия понесла ужасающие потери в 4 млн человек. Сталин отправил Жукова на фронт и вызвал Шапошникова возглавить Генштаб, предоставив ему возможность испытать идеи «Мозга армии» в тигле тотальной войны.

Одна из самых известных историй военных лет о Сталине, рассказанная Хрущевым в его разоблачительной речи на XX съезде партии, гласит, что Сталин пережил нервный срыв после начала немецкого вторжения и удалился на свою дачу. Эта история напоминает уничижительные рассказы об Иване Грозном, который якобы прятался в своем шатре, столкнувшись с военными неудачами.

Одна из часто повторяемых версий этого мифа утверждает, что причиной душевных страданий Сталина стал шок от внезапного и успешного вторжения Германии 22 июня. Другая версия гласит, что его вывел из равновесия крах Западного фронта РККА и падение Минска – столицы Белоруссии – в конце июня. Однако ни одна из этих версий не подтверждается документами. Все документальные свидетельства, особенно дневник приемов в Кремле, свидетельствуют о том, что Сталин сохранял контроль и над собой, и над ситуацией[675]. Позднейшие рассказы очевидцев утверждают обратное, но предвзятые воспоминания сторонников Хрущева противоречат другим источникам. Действительно, Сталин исчез примерно на тридцать шесть часов, уехав на «Ближнюю дачу» (не зря называемую «ближней») в начале июля, но вскоре вернулся, чтобы провести блестящее радиовыступление. Если у Сталина и был нервный срыв, то он оказался кратковременным, а восстановление – поразительно быстрым.

Разумным объяснением недолгого уединения Сталина на даче, на наш взгляд, является его желание в спокойной обстановке подготовить текст своего первого публичного выступления с момента начала войны, а также первого в жизни живого выступления по радио.

Безусловно, Сталин был ошеломлен случившимся, ведь, учитывая всю мощь довоенной Красной армии, вторжение казалось ему невозможным. Скорее всего, он подозревал советских генералов в заговоре. 1 июля 1941 года генерал Д. Г. Павлов был снят с должности командующего Западным фронтом и позднее, вместе со своим начальником штаба, начальником связи фронта и еще несколькими старшими офицерами, арестован. Как и Тухачевского в 1937 году, Павлова ложно обвинили в участии в антисоветском заговоре (оба были реабилитированы после смерти Сталина). Однако к расстрелу Павлова приговорили не за антисоветский заговор, а за трусость, паникерство, преступную халатность и самовольное оставление позиций. Это свидетельствует о том, что выдумки об антисоветском заговоре Сталин решил отбросить.

Возможно также, что, уединившись на даче, Сталин занимался там тем же, чем и обычно, – чтением книг. И не просто книг, а конкретно работы Михаила Брагина «Полководец Кутузов», подготовленной к печати 14 июня 1941 года обычным для СССР тиражом в 50 000 экземпляров. Книга продавалась по цене 2 рубля 50 копеек[676]. Автор книги был молодым историком (1906 г. р.) с военным образованием, полученным в Академии им. Фрунзе. Предисловие генерал-майора Левицкого было написано до нападения Гитлера, но позднее дополнено цитатой из обращения Молотова по Всесоюзному радио, в котором тот объявил о вторжении 22 июня 1941 года: «В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу».

Левицкий не упоминает обращение Сталина[677], что позволяет датировать публикацию последней неделей июня 1941 года. Конечно же книга должна была быть сразу выслана Сталину, и, вполне возможно, она могла привлечь его внимание. В своем радиообращении Сталин проводит ту же аналогию между Гитлером и Наполеоном: «Гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона…»[678]

Биография Кутузова, равно как и драматические события 1812 года, были прекрасно известны Сталину. Восстановление образа Кутузова как героя отечественной войны началось в середине 1930-х годов. К 1941 году студентам Высшей партийной школы читался курс, идеализировавший роль Кутузова в «народной войне» 1812 года. Сталин с живым интересом прочитал текст этих лекций, подчеркнув вывод лектора Е. Н. Бурджалова: «Для Кутузова было важно не свержение Наполеона, а его изгнание из России».

В 1942 году в СССР были учреждены две новые награды для высшего руководства Красной армии – ордена Кутузова и Суворова. Тремя годами позже на встрече с редакторами журналов «Военная мысль» и «Военный вестник» Сталин пенял на узкий кругозор советского офицерского корпуса, призвав их изучать подвиги русских военачальников прошлого, таких как Петр Великий, Кутузов и Суворов. Он также подверг критике гражданских историков, ставивших Кутузова ниже Суворова в пантеоне великих полководцев: «О Кутузове, например, до сих пор многие говорят и пишут, как о полководце, стоящем ниже Суворова, в то время как Кутузов командовал армией большей, чем Суворов, решал неизмеримо более сложные политические и стратегические задачи, успешно вел борьбу с более сильным противником»[679].

Определенно Сталин прочел работу Брагина. Его пометки – подчеркивания и линии на полях – тянутся на протяжении всех 270 страниц книги[680]. Пометки сделаны карандашами разных цветов – показатель того, что Сталин бросал книгу и возвращался к ней позднее. Две темы в работе Брагина показались Сталину особенно интересными. Во-первых, то, чему Кутузов научился у Суворова: чем строже проходит обучение войск, тем легче им придется в непосредственном бою[681], важность вклада каждого отдельного рядового, избегание бессмысленных наступлений. Во-вторых, параллели между 1812 и 1941 годами. Сталин подчеркнул цитату Наполеона: «Я не могу почивать на лаврах успеха в Европе, когда в России ежегодно рождается полмиллиона детей». Брагин указывал также, что Наполеон вторгся в Россию в июне 1812 года без объявления войны и при поддержке сил множества европейских государств, в то время как Россия осталась одна. Сталин подчеркнул и фрагмент, в котором говорилось, что все ожидали скорой победы Наполеона в нескольких крупных сражениях. Рассказ самого Кутузова о том, как он одержал победу над Наполеоном – заманив его в Москву и затем изнуряя французскую армию после ее отхода из города, – был Сталиным выделен двойной чертой на полях.

Брагин завершал свою книгу утверждением о военном могуществе России. После 1812 года победоносная русская армия продвинулась глубоко в Европу, вошла в Германию и заняла Берлин, вошла во Францию и взяла Париж, продемонстрировав всему миру силу русского оружия. Когда в конце Второй мировой войны посол США Гарриман сказал Сталину: «Генералиссимус, для вас, должно быть, огромное удовлетворение – быть здесь, в Берлине», Сталин ответил: «Царь Александр дошел до Парижа»[682].

Еще одной книгой, опубликованной во время гитлеровского вторжения в СССР, стала биография Суворова за авторством К. Осипова – творческий псевдоним советского писателя и литературного критика Иосифа Купермана[683]. Сталинский экземпляр книги был утерян, однако мы можем предположить, что он ее прочитал, так как в январе 1942 года он редактировал черновик рецензии на книгу от военного историка, полковника Николая Подорожного[684]. Сталин изменил название рецензии с «Непревзойденный мастер войны» на «Полководец Суворов», однако оставил фразу «непревзойденный мастер войны» в первом абзаце отзыва. Сталин, вполне предсказуемо, редактировал отзыв в свете текущих событий 1942 года. Он вставил в рецензию абзац с описанием «суворовской мудрости» – запугав врага до боя, вы уже практически победили его, пусть даже и в глаза его еще не видев. Также Сталиным было добавлено, что решающим средством победы Суворов считал не захват территорий, а уничтожение живой силы врага.

Учитывая разгромные поражения и длительное отступление Красной армии в первые месяцы войны, становится вполне понятным, почему Сталин захотел вымарать из черновика абзац, где Суворов упоминается как «Маршал Вперед» – отсылка к суворовскому кличу времен второй русско-турецкой войны 1789 года[685]: «Только вперед! Ни шагу назад. Иначе погибнем. Вперед!» Удалил Сталин и эмоциональный призыв Подорожного: «Ни шагу назад! – требует от Красной армии советский народ. Бить врага на том месте, где он встретился, опрокидывать и громить его силы; преследовать „денно и нощно до полного истребления“ – все это суворовские правила, живые и действенные сегодня, как и 150 лет назад». Но слова, судя по всему, Сталину запомнились, и несколькими месяцами позже, во время немецкого наступления на Сталинград, он издал печально известный приказ «Ни шагу назад!»: «Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности».

Большая часть рецензии Подорожного Сталиным была оставлена без изменений, включая его рекомендацию к распространению книги Осипова среди всего командного состава Красной армии. Возможно, именно это навело Сталина на мысль обратиться к Осипову с просьбой о составлении версии книги для «командного состава». Уже в августе 1942 года Осипов направил 189-страничный макет Сталину, который отредактировал его лишь в тех местах, где Осипов чрезмерно увлекался восхвалением Суворова[686].

Сталин и ранее вмешивался в дела, связанные с памятью великого полководца. В июне 1940 года Иосиф Виссарионович написал отзыв на сценарий фильма о Суворове. Сценарий он нашел «тощим и не богатым содержанием». Суворов в нем представлялся похожим на «добренького папашу, то и дело выкрикивающего „ку-ка-ре-ку“ и приговаривающего: „русский“, „русский“». Вместо этого в фильме должно было быть показано, в чем именно заключалась особенность военной политики и тактики Суворова: в умении выявлять и использовать слабости противника; в тщательно продуманных смелых наступательных действиях; в способности подбирать и направлять опытных и смелых командиров; в готовности продвигать по заслугам, не оглядываясь на «правила о рангах»; в поддержании железной дисциплины в рядах армии[687].

Критика Сталина не остановила производство фильма, премьера которого состоялась в январе 1941 года. Два его режиссера – Михаил Доллер и Всеволод Пудовкин – были удостоены Сталинских премий, как и актер, исполнивший роль Суворова, Николай Черкасов.

В 1940-х годах Сталин сделал ряд примечательных высказываний о войне, в которых отражались прочитанные им труды по стратегии и военной истории, совмещенные с практическим опытом верховного командования. На апрельском совещании 1940 года, посвященном урокам недавно завершившейся Зимней войны с Финляндией, Сталин выступил с пространной речью, в которой объяснил своим генералам причины высоких потерь Красной армии. Во-первых, Красная армия ожидала легкой войны и не была готова к тяжелым боям с финнами. Во-вторых, эта война показала, что Красная армия не является «современной» армией. В условиях современной войны главное значение приобретает артиллерия, за ней следуют массовое применение авиации, танков и минометов. Современная армия – это наступательная, механизированная армия. Ей необходимы образованные командные кадры, а также обученные и дисциплинированные солдаты, способные проявлять индивидуальную инициативу[688].

При подготовке своей речи Сталин, возможно, опирался на недавно прочитанную им работу по военной истории царской России, где он делал пометки в разделе о тех проблемах, с которыми Петр I столкнулся во время своей неудачной финской кампании в ходе Северной войны со Швецией (1700–1721). Сталин любил статистику: Северная война Петра I длилась двадцать один год и потребовала мобилизации 1,7 млн человек, общее число погибших оценивается в 120 тыс. человек, еще 500 тыс. выбыли по болезни[689]. Кампания Красной армии в Финляндии была связана с не менее тяжелыми потерями, однако длилась всего несколько месяцев и закончилась поражением финнов и присоединением к СССР территорий, считавшихся необходимыми для обеспечения безопасности Ленинграда. Советские потери достигли 250 000 человек, включая 70 000 погибших.

Сталин вновь вернулся к проблеме «современной армии» в своей речи, обращенной к выпускникам военных академий 5 мая 1941 года. Правда, к тому моменту он уже заявлял о том, что РККА успешно трансформирована в современную армию – механизирована и хорошо оснащена достаточным количеством артиллерии, боеприпасов и самолетов. Сталин также объяснил успех немецкой кампании 1940 года против Франции тем, что Германия модернизировала свои войска и избежала войны на два фронта. Немцы преуспели, говорил Сталин, так как сражались за освобождение своей страны от оков позорного Версальского мира, навязанного Англией и Францией в 1919 году. Однако успехи вермахта окончатся, если от освободительной войны немцы перейдут к войнам завоевательным, как это случилось с Наполеоном, когда завершился освободительный период французских войн. Многие называют немецкую армию непобедимой, отмечал Сталин, однако она такой не является. Непобедимых армий не существует[690].

На последующем приеме Сталин произнес несколько тостов, один из которых был записан главой Коминтерна Димитровым: «Наша политика мира и безопасности – это также и политика подготовки к войне. Не бывает защиты без нападения. Армия должна готовиться к наступательным операциям. Мы должны быть готовы к войне»[691].

В своем приказе по Красной армии от 23 февраля 1942 года Сталин выделил пять «постоянно действующих факторов», которые, по его мнению, должны были определить исход войны теперь, когда преимущество Германии от внезапного нападения было утрачено: прочность тыла, моральный дух армии, количество и качество дивизий, вооружение армии, организаторские способности начальствующего состава армии[692].

Сравнивая значение победы Красной армии под Сталинградом и великого советско-германского танкового сражения на Курской дуге, Сталин в ноябре 1943 года заметил: «Если битва под Сталинградом предвещала закат немецко-фашистской армии, то битва под Курском поставила ее перед катастрофой»[693]. В анналах советской истории 1944 год стал известен как год «десяти сталинских ударов», и в своей речи в ноябре 1944 года Сталин продемонстрировал выдающееся владение приемами военного исторического повествования, выстроив рассказ о событиях того года как последовательную череду сражений и операций, в результате которых немцы были изгнаны с территории СССР[694].

В своей предвыборной речи в феврале 1946 года Сталин вернулся к роли объективных факторов в исходе войны:

Было бы ошибочно думать, что можно добиться такой исторической победы без предварительной подготовки всей страны к активной обороне. Не менее ошибочно было бы полагать, что такую подготовку можно провести в короткий срок, в течение каких-либо трех-четырех лет. Еще более ошибочно было бы утверждать, что мы добились победы благодаря лишь храбрости наших войск. Без храбрости, конечно, невозможно добиться победы. Но одной лишь храбрости недостаточно для того, чтобы одолеть врага, имеющего многочисленную армию… [необходимо в том числе] вполне современное вооружение и притом в достаточном количестве[695].

А на приеме в апреле 1947 года Сталин указывал на разницу между «наукой о войне» и «искусством войны»:

Познать военную науку – это значит познать не только способы ведения войны, т. е. военное искусство, но и знать экономику страны, ее возможности, слабые и сильные стороны, а также тенденции ее развития. Знать материальные и людские ресурсы, как свои, так и противника. Только при условии знания… военной науки можно рассчитывать на достижение победы в войне… Бывшие руководители фашистской Германии не знали военной науки, не умели управлять экономикой страны[696].

Перед Второй мировой войной работы Клаузевица высоко оценивались в советских военных кругах, в основном потому, что о них хвалебно отзывался Ленин. В 1923 году «Правда» опубликовала ленинские «Замечания на сочинения Клаузевица», которые вошли в собрание сочинений Ленина, изданное в 1931 году, экземпляр которого был в библиотеке Сталина[697].

Позднее, в 1945 году, издаваемый Наркоматом обороны журнал «Военная мысль» опубликовал статью полковника Г. Мещерякова под названием «Клаузевиц и немецкая военная идеология». Сталин прочитал эту статью с критикой Клаузевица и выделил для себя три момента. Во-первых, что «реакционные идеи» Клаузевица получили широкое распространение в Германии после Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Во-вторых, что Клаузевиц заимствовал у Гегеля не только реакционную философскую систему, но и его диалектический метод. В трудах Клаузевица, писал Мещеряков, гегелевское понятие «абсолютного духа» трансформировалось в столь же абстрактное понятие «абсолютной войны». В-третьих, Клаузевиц выступал за быстротечные войны с решительными целями, поскольку такое небольшое государство, как Пруссия, только так могло рассчитывать на победу в тотальных войнах новой эпохи[698].

Полковник Евгений Разин, преподаватель в Академии им. Фрунзе и автор четырехтомного труда по истории военного искусства, был возмущен статьей Мещерякова и написал об этом Сталину. Мещеряков, по словам Разина, занимался ревизией взглядов Ленина и Энгельса, которые в позитивном ключе отзывались о наследии Клаузевица. К письму прилагалась небольшая статья Разина о войне и искусстве войны. Сталин ответил незамедлительно, однако его ответ не публиковался вплоть до марта 1947 года.

К сожалению для Разина, Сталин согласился с мещеряковской критикой. На встрече с редакцией журнала «Военная мысль» Сталин и сам отзывался о немецкой военной идеологии как об идеологии нападения, грабежа и попыток захватить весь мир[699].

«Мы обязаны с точки зрения интересов нашего дела и военной науки нашего времени раскритиковать не только Клаузевица, – отвечал Разину Сталин, – но и Мольтке, Шлиффена, Людендорфа, Кейтеля и других носителей военной идеологии в Германии. За последние тридцать лет Германия дважды навязала миру кровопролитнейшую войну, и оба раза она оказалась битой». Клаузевиц устарел как военный авторитет, заявил Сталин, он «был, собственно, представителем мануфактурного периода войны. Но теперь у нас машинный период войны». О собственных идеях Разина Сталин высказался с разгромной критикой:

В тезисах слишком много философии и отвлеченных положений. Режет слух терминология Клаузевица насчет грамматики и логики войны… Режут слух дифирамбы в честь Сталина, – просто неловко читать. Отсутствует отдел о контрнаступлении (не смешивать с контратакой). Я говорю о контрнаступлении после успешного наступления противника, не давшего, однако, решающих результатов, в течение которого обороняющийся собирает силы, переходит в контрнаступление и наносит противнику решительное поражение… Очень хорошо знал об этом также наш гениальный полководец Кутузов, который загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления[700].

Как пишет Рой Медведев, публикация письма Сталина привела к аресту Разина, однако вождь смилостивился, когда в ходе подготовки к встрече с Мао Цзэдуном (считавшимся тогда главным специалистом по «народной войне») наткнулся на работы полковника по искусству войны. Сталина так впечатлили тексты Разина, что он распорядился выпустить того из тюрьмы, повысить в звании до генерал-майора и вернуть ему должность в Академии им. Фрунзе[701]. По другой версии, Разин уже был в тюрьме за некие проступки военных лет, когда написал Сталину, и как раз публикация ответа вождя привела к его освобождению. Любая из версий может быть истинной, так как причуды советской системы были порой невероятны, особенно когда дело связывалось с фигурой Сталина. Определенно точно можно сказать, что Разин действительно вернулся к преподаванию и писательству книг по военной истории. Он скончался в 1964 году. Насколько мы можем судить, правду он унес с собой и никогда никому не сообщал о перипетиях своей переписки со Сталиным и не оставил воспоминаний об этом.