Сталин выстраивал общественное мнение об Иване Грозном на фоне разворачивающейся «ждановщины» – кампании по борьбе с западным, капиталистическим культурным влиянием, запущенной летом 1946 года. Ориентированная в первую очередь внутрь страны, эта кампания была во многом вызвана обеспокоенностью Сталина ухудшением послевоенных дипломатических отношений с Западом и его нарастающим раздражением по поводу действий западных стран, которые он воспринимал как попытки помешать справедливому вознаграждению за дорого доставшуюся советскую победу над нацистской Германией. Сталин был намерен расширять советское влияние и коммунистическое движение в Европе, надеясь создать крепкий бастион из коммунистических стран-сателлитов в Центральной и Восточной Европе, чтобы использовать их как барьер против возможной будущей агрессии Германии. Сталин предполагал, что этого возможно достичь, сохраняя дружественные отношения с Великобританией и США. У западных же политиков было совсем другое видение. В марте 1946 года в своей знаменитой речи Черчилль заявил, что «железный занавес» опустился на Европу от Балтики до Адриатики. За этим занавесом «старые государства» Центральной и Восточной Европы оказались в плену коммунистического тоталитаризма. Годом позже президент США Гарри Трумэн призвал к всесторонней защите «свободного мира» и запросил у Конгресса средства, чтобы «поддерживать свободные народы, которые сопротивляются агрессии вооруженного меньшинства или внешнему давлению».

Партийный идеолог Жданов был лицом антизападной культурной кампании, однако все его ключевые заявления и выступления всегда проверялись и одобрялись Сталиным, не стала исключением и следующая версия речи августа 1946 года:

Некоторые наши литераторы стали рассматривать себя не как учителей, а как учеников буржуазно-мещанских литераторов, стали сбиваться на тон низкопоклонства и преклонения перед мещанской иностранной литературой. К лицу ли нам, советским патриотам, такое низкопоклонство, нам, построившим советский строй, который в сто раз выше и лучше любого буржуазного строя? К лицу ли нашей передовой советской литературе… низкопоклонство перед ограниченной мещанско-буржуазной литературой Запада?[614]

На деловой встрече с представителями Союза советских писателей в 1947 году Сталин выразил озабоченность недостатком патриотизма в системе образования: «Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой… Это традиция отсталая, она идет от Петра… было преклонение перед иностранцами – засранцами»[615].

Не только деятели искусства подверглись атаке за низкопоклонство перед Западом. В 1947 году была проведена философская дискуссия вокруг книги начальника Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии». Высокая должность, как и тот факт, что в 1946 году он был награжден Сталинской премией, не защитили Александрова от жесткой критики. Он был обвинен в пренебрежении ролью русского вклада в историю философии. Книга также критиковалась за то, что в ней не было должным образом показано значение революционного переворота в философии, произведенного марксизмом. Хотя публично Сталин в дискуссии не участвовал, он выразил свое мнение в личной беседе со Ждановым, после чего тот ясно дал понять, что сам вождь обратил внимание на недостатки книги. В результате Александров потерял партийную должность и был назначен на несколько менее значимый пост директора Института философии[616].

Работа Александрова 1940 года, посвященная философским предшественникам марксизма, сохранилась в сталинской библиотеке, однако имеющиеся в ней пометки не принадлежат перу вождя[617]. Работой Александрова, которую Сталин однозначно читал, была статья на ту же тему, опубликованная в сборнике 1939 года, посвященном диалектическому и историческому материализму. Сталин отметил для себя раздел, посвященный Фейербаху, включая цитату знаменитого тезиса Маркса: «До сих пор философы лишь различными образами объясняли мир, но дело философа заключается в том, чтобы изменить его»[618].

В естественных науках кампания против проникновения западного влияния проявлялась в так называемых «судах чести». Первыми жертвами стали биолог Григорий Роскин и микробиолог Нина Клюева, разработавшие новый метод лечения онкологических заболеваний с помощью одноклеточных организмов Trypanosoma cruzi. Их вина состояла в передаче копии черновика своей книги американским коллегам-медикам. По инициативе Сталина был организован «суд чести» с целью определения, являются ли антипатриотическими подобные действия. Никаких уголовных санкций в отношении двух ученых применено не было, однако «суд» в июне 1947 года проходил в присутствии цвета советского медицинского сообщества, а также сотен других зрителей. Год спустя Центральный комитет разослал членам партии секретную директиву, в которой излагалась суть дела и критиковались «раболепие и преклонение перед всем иностранным», а также содержалось предостережение против «низкопоклонства и подобострастия перед буржуазной культурой Запада»[619].

Патриотический уклон прослеживается и в так называемой лысенковщине. Трофим Лысенко был советским биологомагрономом, который верил, что приобретенные качества организмов могут наследоваться и, следовательно, определяются окружающей средой. Это противоречило мнению советских генетиков, которые утверждали, что наследственность определяется исключительно генами и никаким образом не зависит ни от условий внешней среды, ни от искусственных вмешательств. Этот затянувшийся конфликт между двумя группами биологов разгорелся с новой силой в апреле 1948 года, когда сын Андрея Жданова – Юрий Жданов, заведующий Сектором науки Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), выступил с докладом, критикуя позицию Лысенко. Лысенко написал жалобу Сталину, и Жданову-младшему пришлось публично извиняться. Позиция Лысенко получила официальную поддержку, что выразилось в публикации в «Правде» материалов конференции, прошедшей в июле – августе 1948 года, где излагались взгляды Лысенко и подвергались резкой критике его оппоненты-генетики.

Политически подкованный Лысенко излагал свою позицию в духе противодействия «советской, материалистической, прогрессивной и патриотической науки» науке «западной – реакционной, схоластичной и чуждой». Именно патриотизм Лысенко был больше всего по душе Сталину[620].

Сталин поддержал позицию Лысенко также и потому, что она перекликалась с его собственной вольной трактовкой марксизма – в частности, с убеждением, что природа может быть радикально преобразована посредством активной деятельности человека. В соответствии с этим модернистским видением советская пресса в октябре 1948 года объявила о начале «Великого сталинского плана преобразования природы» – проекта по массовой высадке деревьев и прочих растений, а также созданию 44 000 новых прудов и водоемов. «Капитализм, – говорилось в редакционной статье „Правды“, – не способен не только к планомерному преобразованию природы, но даже к предотвращению хищнического использования ее богатств»[621].

В послевоенной патриотической кампании Сталина имелся явный элемент «русоцентризма», тенденция к которому начала проявляться еще в годы войны. Выбирая новый гимн СССР (на замену «Интернационала»), советское руководство организовало открытый конкурс. Один из обративших на себя внимание Сталина вариантов содержал в себе следующие емкие строки:

Этот вариант не прошел конкурс, однако же в утвержденном гимне присутствовали такие показательные строки:

На приеме в Кремле командующих войсками Красной армии в мае 1945 года Сталин поднял тост за здоровье советского народа, но «прежде всего русского народа»:

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза… Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение. У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942… Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство… Но русский народ на это не пошел… он оказал безграничное доверие нашему правительству… Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое![623]

Сто десятая годовщина смерти Пушкина отмечалась с не меньшим размахом, чем столетняя[624], а в сентябре 1947 года Сталин выступил с приветствием в честь 800-летия основания Москвы:

Заслуги Москвы состоят не только в том, что она на протяжении истории нашей Родины трижды освобождала ее от иноземного гнета – от монгольского ига, от польско-литовского нашествия, от французского вторжения. Заслуга Москвы состоит прежде всего в том, что она стала основой объединения разрозненной Руси в единое государство с единым правительством, с единым руководством[625].

Тем не менее русоцентризм Сталина не стоит переоценивать. Как отмечает Джонатан Брунстедт[626], уже в 1946 году в своей февральской предвыборной речи Сталин никак не выделяет особую роль русского народа в советской победе. Вместо этого он подчеркивает, что война показала силу многонационального советского народа и единство граждан СССР. В 1947 году он убрал отсылку к лидирующей роли русского народа из черновика новой партийной программы. В приветствии Москве ее исторический вклад в формирование российской государственности был уравновешен прославлением ее роли в советском социалистическом строительстве. Наибольшую похвалу со стороны Сталина заслужили поколения русских людей, жившие после революции. Как выразился Жданов в августе 1946 года: «Мы уже не те русские, какими были до 1917 года, и Русь у нас уже не та… Мы изменились и выросли вместе с теми величайшими преобразованиями, которые в корне изменили облик нашей страны»[627].

В послевоенные годы Сталин много размышлял о статусе ученых из России на международной арене. Читая книгу 1946 года о роли российских ученых в развитии мировой науки, он отметил их вклад в такие области, как электронные коммуникации, атомная физика, сейсмология и магнетизм[628]. В журнальной статье 1948 года он подчеркнул достижения, приписываемые России в области медицинской науки[629].

После заседания Академии наук СССР, посвященного истории российской науки, в январе 1948 года в газете «Правда» заявлялось, что «на протяжении всей своей истории великий русский народ обогатил национальную и мировую технику выдающимися открытиями и изобретениями». В том же месяце заголовок в «Комсомольской правде» провозгласил: «Аэроплан – русское изобретение». Автор этой статьи утверждал:

Невозможно найти такую область, в которой русский народ не прокладывал бы новые пути. А. С. Попов изобрел радио. А. Н. Лодыгин создал лампу накаливания. И. И. Ползунов построил первую в мире паровую машину. Первый локомотив, изобретенный Черепановыми, двигался по русской земле. Крепостной Федор Блинов летал над русской землей на аппарате тяжелее воздуха, созданном гением Александра Федоровича Можайского за двадцать один год до полета братьев Райт[630].

Празднование столетия со дня рождения Ивана Павлова пришлось на сентябрь 1949 года и сопровождалось заголовком первой страницы «Правды»: «Великий сын русского народа»[631]. Увековечивший свое имя в истории науки исследованиями условных рефлексов, легшими в основу концепции «рефлекса Павлова», физиолог и психолог Иван Павлов (1849–1936) был наиболее известным советским ученым своего времени. Он стал первым российским ученым, удостоенным Нобелевской премии, – за медицину в 1904 году, и в отличие от множества других именитых ученых царской России он не покинул страну после революции 1917 года. Павлов не был большевиком, однако его материалистический научно-исследовательский подход к психологии был крайне близок марксистам и выгодно выделялся на фоне субъективных методов фрейдистского психоанализа. Хотя подход Павлова был доминирующим среди советских физиологов и оставался влиятельной научной доктриной и после его смерти, находились скептики и сомневающиеся, ставившие под вопрос некоторые из чрезмерно механистических и редукционистских аспектов его исследований.

Нет полного понимания того, насколько хорошо Сталин был знаком с работами Павлова. В его библиотеке присутствует экземпляр книги «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных», но без пометок[632]. Однако нам известно, что Сталин от всего сердца поддержал присланное ему в 1949 году письмо Юрия Жданова, в котором содержалась развернутая критика «антипавловского» ревизионизма среди советских физиологов и психологов. Жданов, покаявшийся за свою былую критику Лысенко, на тот момент был женат на дочери Сталина (что продлится совсем недолго). Он желал «сорвать маски» с ревизионистов и реструктуризировать научно-исследовательские и образовательные организации с целью укрепления ортодоксальной, патриотической науки. В этих целях он предложил организовать научную дискуссию и вывести на чистую воду прозападных критиков Павлова. Сталин предложение одобрил и помог небольшим советом по тактике:

Нужно сначала собрать втихомолку сторонников ак. Павлова, организовать их, распределить роли и только после этого собрать то самое совещание физиологов… где нужно будет дать противникам генеральный бой. Без этого можно провалить дело. Помните: противника нужно бить наверняка с расчетом на полный успех[633].

Совместная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященная проблемам физиологического учения академика Павлова, состоялась в июне 1950 года. В присутствии более тысячи участников ведущие «антипавловцы» были подвергнуты резкой критике, а затем понижены в должностях, в то время как руководителем нового Института физиологии имени Павлова был назначен убежденный сторонник павловского учения.

Эта победа оказалась временной: в течение нескольких лет после смерти Сталина прежнее положение дел было восстановлено. Научный совет ЦК партии, созданный при Жданове, был упразднен, а партийное вмешательство в строго научные вопросы стало вызывать неодобрение. Павловское учение сохранило доминирующее положение, однако его критики вернули свои должности и статус в академическом сообществе.

Сталин считал себя виртуозом диалектического материализма – марксистского метода, с помощью которого искались ответы на все вопросы человеческого существования и природы. Однако он знал границы своей компетенции и, как правило, придерживался сфер истории, политики, экономики и философии. Тем не менее в 1950 году Сталин активно вмешался в дискуссию языковедов о взглядах ученого шотландско-грузинского происхождения Николая Марра (1865–1934).

Марр был специалистом по кавказским языкам и верил, что все языки мира имеют общее происхождение, восходящее к четырем изначальным слогам: сал, бер, йон и рош. После революции он адаптировал свою теорию к марксистскому учению. Все языки, по его мнению, были классово обоснованы и менялись вместе со сменой экономического базиса обществ. В соответствии с марксистской метафорой базы и надстройки язык рассматривался как элемент культурно-идеологической надстройки общества, которая, в свою очередь, опирается на классово обусловленный социально-экономический способ производства. Все аспекты надстройки, включая язык, формировались и определялись классовыми отношениями и динамикой экономической базы. Разные классы говорили на разных языках, и язык однородных классов в разных странах имел между собой больше общего, чем с языком соотечественников, принадлежащих к другому классу. Язык, настаивал Марр, это классовый вопрос, а не национальный или этнический.

В 1920-х Марр был вовлечен в дискуссию о латинизации кириллических алфавитов и консультировался с окружением Сталина на этот счет[634]. Проект латинизации продвигался усилиями наркома просвещения Анатолия Луначарского как часть большевистской модернизации страны. Кириллица воспринималась как нечто отсталое, буржуазное и шовинистическое, в то время как латинский алфавит рассматривался как алфавит модернистский и необходимый для построения языка будущего. Несколько языков национальных меньшинств, не имевших основанного на кириллице алфавита, были латинизированы в 1920-х, однако Сталин и Политбюро приостановили проект латинизации русского языка, а в январе 1930 года наложили вето на эту идею. Латинизация была бы чрезвычайно разрушительной для русского языка и противоречила наметившейся тенденции возрождения русской истории и культуры как основы советского патриотизма[635][636].

На XVI съезде ВКП(б) в 1930 году Марру было поручено выступить с приветствием от имени советских ученых. Он заверил делегатов съезда, что твердо стоит «в меру своих омоложенных революционным творчеством сил на посту бойца научного фронта за четкую генеральную линию пролетарской научной теории и за генеральную линию коммунистической партии». Он вступил в партию незамедлительно по завершении съезда и в течение года стал членом ЦИК СССР[637]. Когда Марр в 1932 году начал искать встречи с вождем, Сталин вежливо ему отказал, но заметил, что в будущем он, возможно, сможет выделить ему сорок-пятьдесят минут своего времени[638]. Этой встрече не суждено было состояться, так как в октябре 1933 года Марра разбил удар, а в декабре 1934-го он скончался[639].

Позиции последователей Марра были исключительно сильны в советском языкознании, однако находились и критики его теории, такие, например, как Виктор Виноградов (1894–1969) и Арнольд Чикобава (1898–1985). Виноградов был специалистом по русской литературе и грамматике русского языка, он считал, что языки следует изучать в рамках языковых семей, таких, например, как индоевропейская, – традиционный подход, отвергаемый сторонниками Марра. Чикобава, грузинский лингвист и филолог, также подчеркивал национально-культурный характер происхождения языков. Исследование Виноградова, посвященное эволюции русского литературного натурализма, входило в личную библиотеку Сталина, как и написанная на грузинском языке работа Чикобавы «Древнейшая структура именных основ в картвельских языках»[640].

Среди сохранившихся в библиотеке Сталина работ Марра был вышедший под его редакцией том «Тристан и Исольда. От героини любви феодальной Европы до богини матриархальной Афревразии» (1932), его сванско-русский словарь (1922) и сборник статей о языке и истории Абхазии (1938)[641].

Как и «павловцы», сторонники Марра решили воспользоваться примером Лысенко и продвинуть себя и свои теории как квинтэссенцию советской патриотической науки в области языкознания. Сессия была проведена, статьи опубликованы и организованно велись атаки на критиков теории Марра. Участие Сталина в дискуссии было спровоцировано письмом лидера грузинской компартии Кандида Чарквиани в декабре 1949 года[642]. Написанное по просьбе Чикобавы и, скорее всего, на основе предоставленного им черновика, письмо содержало в себе подробнейшую критику идей Марра, с которой Сталин внимательно ознакомился. Марр является вульгарным материалистом, а не диалектическим, писал Чарквиани. Его теории не являются и не могут являться основой для достойного марксистко-ленинского анализа происхождения, развития и роли языков. Марр ошибался в своей идее классового происхождения языков и в том, что не существует «внеклассовых языков». В ходе дебатов вокруг латинизации Марр принял «космополитские» взгляды, которые угнетают языки малых народов. Он полагал, что основная цель советского языкознания состоит в создании единого языка, в то время как Сталин уже постановил, что на время перехода мира к социалистической системе национальные языки будут сохранены.

Вместе с письмом Чарквиани Сталину были направлены дополнительные материалы от Чикобавы с дальнейшей критикой теории Марра. В распоряжении Сталина также находилась большая статья Чикобавы, посвященная различным теориям языка, в которой делался вывод, что, хотя Марр и сыграл положительную роль в борьбе с идеалистическими западными языковыми теориями (например, Фердинанда де Соссюра), он не дал марксистско-ленинского решения фундаментальным вопросам языкознания. Что иронично, эта статья, написанная в 1941 году, была опубликована (на русском языке) в журнале Института языка, истории и материальной культуры имени Н. Я. Марра Академии наук Грузии.

Чарквиани и Чикобава приехали в Москву в апреле 1950 года и встретились со Сталиным на его даче. Состоялся долгий разговор о Марре. Сталин предложил Чикобаве написать статью для «Правды» о советском языкознании. Серьезно отредактированная Сталиным статья была опубликована 9 мая под заголовком «О некоторых основных вопросах советского языкознания». Сталин по своей редакторской привычке заострил и подчистил текст и добавил несколько предложений от себя. В разделе о происхождении языка Сталин добавил, что Марр не признает

изначальную разговорную функцию языка вообще, звукового языка, в частности; акад. Н. Я. Марр отрицает зарождение языка как средства общения людей, как орудия, возникшего из настоятельной нужды в общении. Акад. Н. Я. Марр забывает, что люди в самые древние периоды жили и добывали средства к жизни ордами, группами, а не в одиночку, акад. Н. Марр не учитывает, что это именно обстоятельство порождало у них потребность в общении, потребность иметь средство общения, каковым и является язык.

В раздел, критикующий пропаганду Марром искусственных методов ускоренного формирования всеобщего мирового языка, были вставлены следующие строки Сталина:

Как известно, марксисты понимают это дело несколько иначе. Они считают, что процесс отмирания национальных языков и образования одного общего мирового языка будет происходить постепенно, без каких-либо «искусственных мер», призванных «ускорить» этот процесс. Применение таких «искусственных мер» означало бы применение насилия в отношении наций, чего не может допустить марксизм.

В конец статьи Сталин внес абзац о том, что

у акад. Н. Я. Марра были серьезные ошибки в общелингвистических теоретических построениях. Без преодоления этих ошибок невозможно строительство и укрепление материалистической лингвистики. Если где и нужны критика и самокритика, то именно в этой области[643].

Вставки Сталина были предвестниками его собственного участия в лингвистической дискуссии, которое стало образцом ясного мышления и здравого смысла.

Понятная лишь узкому кругу специалистов, лингвистическая дискуссия, развернувшаяся на страницах «Правды» в мае – июне 1950 года, стала поистине невероятным зрелищем даже по советским меркам. Статья Чикобавы объемом в 7000 слов была опубликована в виде разворота на двух центральных полосах с продолжением на второй странице. В ней содержалось немало привычной идеологической риторики, но в то же время она была глубоко специализированной, насыщенной технической терминологией и снабженной сносками. Сторонники Марра ответили в таком же духе, после чего в беседу включились другие критики «марризма», в том числе Виноградов. Всего «Правда» опубликовала двенадцать материалов по этой теме прежде, чем в обсуждение вмешался сам Сталин[644].

До того как вступить в дискуссию, Сталин, судя по всему, прочитал немало работ по лингвистике. «Сталин читал быстро, и чуть ли не ежедневно на столе в его кабинете в Кунцеве появлялась новая стопка книг по языкознанию»[645]. Среди материалов, с которыми Сталин успел ознакомиться, были статьи «Язык», «Языкознание», «Яфет» и «Яфетическая теория» из 65-го тома Большой советской энциклопедии (1931). Яфетическая теория Марра, названная в честь одного из сыновей Ноя, предполагала общее происхождение кавказских языков и семитских языков Ближнего Востока. Она служила краеугольным камнем его утверждения о том, что все языки имеют единое происхождение. Некоторые из этих статей были довольно активно испещрены пометками Сталина, среди которых особенно выделяется одно любопытное замечание на полях: «Язык – материя духа»[646].

Вмешательство Сталина осуществлялось с использованием одного из его излюбленных приемов – ответов на вопросы, якобы поступившие в редакцию «Правды»[647]. Он начал с того, что поставил под сомнение исходное предположение Марра – которое, кстати, разделяли и его оппоненты, – о том, что язык является частью надстройки. Язык, утверждал Сталин, это продукт общества в целом и его истории. Он был создан обществом и развивался усилиями сотен поколений людей, язык существует, язык создавался, чтобы служить обществу в целом, как средство общения между людьми. По мнению Сталина, язык служит членам общества одинаково, независимо от их классового положения.

Далее Сталин критиковал идею классового происхождения языков. Языки, пишет он, основывались на племенах и нациях, а не на классах: «История говорит, что национальные языки являются не классовыми, а общенародными языками, общими для членов наций и едиными для нации… Культура может быть и буржуазной, и социалистической, язык же, как средство общения, является всегда общенародным языком, и он может обслуживать и буржуазную, и социалистическую культуру». Некоторые люди совершают ошибку, пишет Сталин, предполагая, что классовая борьба приводит к распаду общества. Однако это вело бы к самоуничтожению: «…Классовая борьба, какая бы она ни была острая, не может привести к распаду общества». Характерной особенностью языков, как указывал Сталин, является то, что их сила и практическая ценность проистекают не только из словарного запаса, но и из грамматики: «Грамматика есть результат длительной, абстрагирующей работы человеческого мышления, показатель громадных успехов мышления».

Марр выставляется Сталиным «упростителем и вульгаризатором марксизма», который «внес в языкознание не свойственный марксизму нескромный, кичливый, высокомерный тон» и «…крикливо шельмует сравнительно-исторический метод, как „идеалистический“». Сталин описывает как нечто само собой разумеющееся очевидное языковое родство, например, славянских народов, которое никоим образом не может быть объяснено теорией «единого предка всех языков». В сопутствующем интервью газете «Правда» Сталин также критикует идеи Марра о том, что мысли могут существовать вне языка: «Какие бы мысли ни возникли в голове человека и когда бы они ни возникли, они могут возникнуть и существовать лишь на базе языкового материала, на базе языковых терминов и фраз».

В итоге сталинские «ответы» растянулись на пять публикаций в «Правде», в последней из которых он отмечал, что в конце концов все языки мира сольются в один общий язык. Однако этот процесс начнется лишь после мировой победы социализма, а до этого сотни языков будут жить вместе, и речи быть не может о том, чтобы угнетать какие-либо из них или объявлять о превосходстве одних языков над другими.

Борис Пиотровский был одним из многих учеников Марра, решивших дистанцироваться от дискуссии о языкознании. Безусловно, это помогло ему сохранить должность заместителя директора Эрмитажа по научной части. Но от насмешек Сталина не уберегло. Он высмеял вклад Пиотровского в работу 1951 года по античной истории, написав «ха-ха» напротив редакторского замечания о том, что Пиотровский предоставил первое научное описание становления и падения цивилизации Урарту[648].

Статьи Сталина о марксизме и языкознании были перепечатаны во всех крупных советских газетах. Их читали на радио и выпустили отдельной брошюрой миллионными тиражами. Во все образовательные программы по языкознанию теперь требовалось включать новый курс по сталинскому учению о языке. Волна антимарровских дискуссий прошлась по всему СССР. Книги и статьи, критиковавшие Марра и его последователей, выходили одна за другой. Одним из бенефициаров этой кампании стал Виноградов, возглавивший новый Институт языкознания.

Здесь кажется уместным привести полную метафор цитату Евгения Добренко[649], удачно подводящую итог этой кампании:

Сталинский текст подобен дискурсивной черной дыре, всасывающей в себя целые научные дисциплины, которые распадаются со все большим ускорением, производя все больше и больше текстовых обломков. В ином плане этот идущий от сталинского текста непрестанно расширяющийся дискурс можно сравнить с прогрессирующей опухолью, метастазы которой захватывают все новые органы и ткани. При этом, оставаясь тексторождающим и дискурсогенерирующим сакральным объектом, этот короткий текст порождает поистине моря литературы[650].