Сталин крайне резко отреагировал на решение дочери Светланы поступить в университет на филологический факультет:

В литераторы хочешь!.. так и тянет тебя в эту богему! Они же необразованные все, и ты хочешь быть такой… Нет, ты получи хорошее образование, – ну хотя бы на историческом. Надо знать историю общества, – литератору тоже это необходимо. Изучи историю, а потом занимайся чем хочешь…

Светлана последовала совету отца и никогда не жалела об этом, хоть позже и вернулась к изучению литературы[525].

Изможденный войной, в октябре 1945 года Сталин уехал отдыхать на свою черноморскую дачу в Гаграх – в первый из серии длинных отпусков, которые он будет регулярно брать в послевоенные годы. Практически сразу он пригласил туда грузинских историков Николая Бердзенишвили и Симона Джаншию для обсуждения составляемого ими учебника истории Грузии[526]. Прибыв на дачу, они застали Сталина за столом с черновиком их учебника. Невероятным образом эта беседа в итоге заняла четыре дня, и в ходе нее обсуждались самые различные аспекты грузинской истории – происхождение грузин и их связи с населением Древнего Востока, феодальный период в истории Грузии, формирование грузинского общества во время борьбы с царизмом, а также правление грузинского царя Ираклия II (1720–1798), которого Сталин считал модернизатором и устроителем государственной системы Грузии.

Немногим позднее Бердзенишвили написал своеобразный отчет о встрече с человеком, которого он почитал за гения[527]. Его поразили знания и эрудиция Сталина, и он задавался вопросом, как тому удается находить время для столь обширного изучения Древнего Востока. В своих воспоминаниях Бердзенишвили восторженно отзывался о Сталине как о грузинском и советском патриоте, а также добросовестно отметил его предпочтения в области исторической науки: «Ему нравится Тураев[528]. Не нравится Струве[529], нравится Павлов[530], не нравится И. Орбели[531]»[532].

У Сталина было множество замечаний по поводу учебника, однако беседа велась в исключительно уважительном тоне. И неудивительно, что в 1947 году оба автора были удостоены Сталинской премии.

По словам Бердзенишвили, Сталин утверждал, что учебник истории Грузии должен быть патриотичным, но при этом отражать стремления грузин к установлению связей с русским народом и признавать прогрессивную историческую роль России. По его мнению, Грузия была европейской страной, которая вернулась на путь европейского развития только после вхождения в состав России. Эти высказывания Сталина соответствовали советской концепции «дружбы народов», которая оформилась в середине 1950-х годов, но активно развивалась еще в годы войны. Согласно этой идее, даже в царский период российское государство и его основной народ – русские – выступали надежными союзниками нерусских национальностей в их борьбе за освобождение, прогресс и модернизацию[533].

Среди более общих моментов, затронутых Сталиным в беседе, был его взгляд на историческую науку как на поиск истины о прошлом на основании достоверных источников. Он осудил тех марксистских авторов, которые любят разглагольствовать о диалектическом материализме и рассуждать в мировых масштабах, но при этом не способны приводить документарных доказательств. Когда Сталин застал Бердзенишвили за чтением газеты, он поинтересовался у него: «Что происходит в стране?» – «Мир и спокойствие», – отвечал грузинский историк. «Не верю», – возразил Сталин и добавил: «А где документ?»[534] – засмеялся и ушел.

Беседы не ограничивались одной лишь историей Грузии. Сталин пускался в воспоминания о своих годах в подполье и рассуждал о войне. Склонный к мышлению в рамках национальных стереотипов, Сталин говорил, что русские – непоколебимы, англичане – хорошо питаются, американцы – грубоваты, итальянцы – низкорослы, а немцы – ослаблены из-за питания суррогатной пищей. О деятельности советских евреев в годы войны Сталин сказал:

У них меньше всех Героев Советского Союза (пропорционально), они больше к хозяйственным организациям тянутся. Где появляется один из них, всех своих вокруг себя собирает, военное дело другим уступают. Никто их не опередит занять теплое, безопасное место. Надо сказать, что и среди них тоже можно встретить бесстрашных воинов, но редко…[535]

Замечание Сталина отражает распространенный в советском обществе военных лет предрассудок о том, что «евреи воюют из Ташкента». На самом же деле советские евреи сражались в годы войны так же бесстрашно и отчаянно, как и представители любой другой национальности СССР[536].

Дочь Сталина Светлана была уверена, что отец не любил ее первого мужа, Григория Морозова, из-за его еврейского происхождения, и утверждала, что он был недоволен браком своего первого сына Якова с еврейкой Юлией Мельцер[537].

Степень сталинского антисемитизма остается открытым вопросом. По утверждению Жореса Медведева, Сталин был не столько антисемитом на личном уровне, сколько яростным противником еврейского национализма, который он рассматривал как угрозу советской системе и потому устроил чистку в советском Еврейском антифашистском комитете после войны[538]. На официальном уровне Советское государство выступало против любых проявлений расизма, в том числе и против антисемитизма, и Сталин многократно подтверждал это в публичных выступлениях. В 1947 году СССР голосовал за раздел Палестины на еврейское и арабское государства и в 1948 году вступил в дипломатические отношения с только что созданным Государством Израиль. В Грузии антисемитизм был распространен значительно меньше, чем в других регионах царской России. В окружении Сталина было много высокопоставленных чиновников-евреев и тех, кто имел жен еврейского происхождения. Сталин с уважением относился к творчеству некоторых авторов-евреев, например Ильи Эренбурга. Лазарь Каганович, нарком путей сообщения и самый высокопоставленный из сталинских чиновников еврейского происхождения, заявлял, что Сталин не был антисемитом, а также вспоминал, как во время обеда с Риббентропом, министром иностранных дел нацистской Германии, Сталин поднял тост в честь Кагановича[539]. С другой стороны, нет сомнений в том, что Сталин использовал или молчаливо поддерживал антисемитизм для продвижения своей антикосмополитической кампании конца 1940-х – начала 1950-х годов[540]. Среди других предрассудков Сталина была гомофобия, и в 1934 году однополые отношения между мужчинами были запрещены законом.

Свидетелем дискуссий Сталина с грузинскими историками был первый секретарь компартии Грузии Кандид Чарквиани. Именно он направил Сталину черновик учебника. Много лет спустя журналисты спросили у Чарквиани, был ли Сталин «категоричен» в своих высказываниях в тех разговорах. Нет, отвечал Чарквиани, это была дискуссия, а не полемика. Хоть Сталин и считал свои взгляды наиболее близкими к истине, он не настаивал, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Чарквиани вспоминал, что, помимо истории Грузии, они обсуждали историю Рима, особенно фигуру римского полководца Суллы, который узурпировал власть в I веке до н. э., но был известен не только своими репрессиями, но и реформами. Сталин даже пошутил, что Сулла умудрялся править Римом со своей виллы[541].

Интерес Сталина к истории Древнего Рима был больше чем просто мимолетным увлечением. В его коллекции находилось множество книг по античному Риму и Греции. Как мы знаем, среди книг, которые Сталин так и не вернул в библиотеку им. Ленина, были два тома «Истории» Геродота[542]. В его экземпляре трактата Александра Свечина по военной истории именно раздел, посвященный Древнему Риму, наиболее активно испещрен пометками[543]. Читая перевод дневника виконта д’ Абернона, Сталин подчеркнул в предисловии эпиграф из Эдварда Гиббона о том, что в Риме считалось, что солдаты должны бояться своих офицеров больше, чем врага[544]. На XVII съезде партии в январе 1934 года Сталин обратился к римской истории, чтобы высмеять расистские убеждения нацистской партии:

Известно, что старый Рим точно так же смотрел на предков нынешних германцев и французов, как смотрят теперь представители «высшей расы» на славянские племена. Известно, что старый Рим третировал их «низшей расой», «варварами», призванными быть в вечном подчинении «высшей расе»… старый Рим имел для этого некоторое основание, чего нельзя сказать о представителях нынешней «высшей расы»… А что из этого вышло? Вышло то, что неримляне, т. е. все «варвары», объединились против общего врага и с громом опрокинули Рим… Где гарантия, что фашистско-литературным политикам в Берлине посчастливится больше, чем старым и испытанным завоевателям в Риме?[545]

Среди различных исторических работ в библиотеке Сталина было три книги Роберта Виппера – «Древняя Европа и Восток», «История Греции в классическую эпоху» и «Очерки истории Римской империи».

Сталину настолько нравилась работа Виппера по истории Европы, что он предлагал первую главу о каменном веке добавить в школьный учебник истории под названием «Доисторическое время»[546]. Внимание Сталина привлекла также глава, посвященная Спарте и Афинам. Особенно Сталина интересовала история Спарты, мифические и исторические корни города, его стратегическое расположение и военная мощь, «спартанский» образ жизни граждан, авторитарная политическая структура города-государства и его дипломатическое маневрирование в ходе многочисленных войн[547].

Книга Виппера по истории Рима, насколько нам известно, является самой активно испещренной пометками книгой во всей сталинской библиотеке – практически каждая из ее 389 страниц содержит подчеркивания или заметки на полях. К сожалению, судя по всему, пометки эти делал не Сталин. Их стиль похож на сталинский, но все же не идентичен. Отсутствуют скобки, нумерация абзацев и классификация на полях, что являлось бы крайне характерным, если бы столь подробные пометки делал Сталин. Имеющиеся на полях немногочисленные записи не соответствуют почерку Сталина[548]. Скорее всего, книга изначально принадлежала студенту, преподавателю или, может быть, даже исследователю истории, помечавшему для себя важные места вторичного источника. Но это не значит, что Сталин не читал эту книгу. Учитывая его неоспоримое уважение к работам Виппера и интерес к теме книги, мы с большой долей вероятности можем предположить, что книгу он читал и мог добавить некоторые из пометок.

Над какими строками мог задержаться взгляд Сталина? Пометки неизвестного читателя сосредоточены на военной и политической истории: тяжелейшая победа Рима во Второй Пунической войне; различия между греческой и римской демократией; структура римской политической и военной власти; падение Римской республики; захват власти Суллой и затем Юлием Цезарем; всесторонняя экспансия империи, а также на имперском лозунге: «Лучше власть Цезаря, чем свободный народ»[549].

Римская история издавна была богатым источником политических уроков для правителей самых различных эпох, но, как марксисту, Сталину наверняка была важна попытка Виппера отобразить несколько более глубокую картину событий. В написанной на основе лекций Виппера в Московском университете 1899 года книге содержится попытка описать римскую политику и общество и подсветить роль классовых сил, которые толкали имперскую экспансию, а также тот политический кризис, что привел к падению республики. Экономике и финансам уделяется не меньше внимания, чем динамике власти и политическим маневрам властителей Рима. Сочетание темы и хронологии, событий и процессов, общего и частного было характерной чертой исторических трудов Виппера, как и его стремление раскрыть материальные основы политик и идеологий[550].

Возможно, именно подход Виппера к исторической науке стал причиной знакового эмоционального выступления Сталина на заседании Политбюро в марте 1934 года. Речь шла о неудовлетворительном состоянии преподавания истории в советских школах. Официальная стенограмма слов Сталина не велась, но его позиция была передана в выступлении главы партийного отдела пропаганды и агитации Алексея Стецкого, прозвучавшем несколько дней спустя. Сталин возмущался тем, что в школьных учебниках история была подменена социологией, а классовая борьба – периодизацией и классификацией экономических систем. Также, по его мнению, было недопустимо сводить историю России исключительно к истории революционного движения:

Петр был Петр, Екатерина была Екатерина. Они опирались на определенные классы, выражали их настроения, интересы, но все же они действовали, это были исторические личности – не наши личности, но об этой эпохе надо дать представление, о тех событиях, которые происходили тогда, кто правил, каковы были правительства, какую политику проводили, какие события разыгрывались[551].

Несколькими неделями позже, на специальной сессии Политбюро, в присутствии множества историков, народный комиссар просвещения Андрей Бубнов отчитался о подготовке новых школьных учебников. Стенограмма последовавшей дискуссии не велась, однако у нас есть вызывающие доверие свидетельства сказанного Сталиным.

Сталин, по привычке, на собрании неспешно ходил, куря трубку, и в какой-то момент, взяв учебник по истории феодализма, сказал: «Меня попросил сын объяснить, что написано в этой книге. Я посмотрел и тоже не понял». Советские школьные учебники истории никуда не годятся, сказал Сталин:

Что это такое «эпоха феодализма», «эпоха промышленного капитализма», «эпоха формаций» – всё эпохи, и нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, ни имен, ни названий, ни самого содержания… Нам нужны учебники с фактами, событиями и именами. История должна быть историей. Нужны учебники Древнего мира, Средних веков, Нового времени, история СССР, история колониальных и угнетенных народов.

Сталин раскритиковал также на тот момент уже покойного Михаила Покровского (1868–1932) – ведущего советского историка 1920-х годов, который рассматривал историю с социологических позиций и занижал роль личности в формировании исторического ландшафта. Он осуждал угнетение малых народов в России и критиковал работы Виппера, клеймя латынь и древнегреческий «мертвыми языками, у которых нет какого-либо практического применения». В 1927 году Покровский предсказывал, что истории о царях, министрах, реформаторах в школах учить больше не будут никогда[552]. Ивана Грозного он называл «истеричным деспотом», а Петра Первого «жестоким, эгоистичным тираном-сифилитиком»[553].

В печальном состоянии советской исторической науки Сталин обвинял «антимарксистский» подход Покровского. В качестве лекарства он предлагал переводить на русский язык работы французских и немецких историков, в том числе книги Макса Вебера и Фридриха Шлоссера по античной истории. Также собравшимся историкам было предложено использовать учебник Виппера[554]. Сталин не уточнял, какой именно из множества написанных Виппером учебников стоит использовать, но, скорее всего, речь шла об учебнике античной истории 1902 года, экземпляр которого Сталин взял из библиотеки им. Ленина и позабыл вернуть[555].

К концу марта Политбюро поручило группе ученых-историков приступить к созданию нового учебника[556]. Предпочтительный Сталину исход дискуссии об учебниках был обозначен в мае 1934 года с публикацией государственного постановления «О преподавании гражданской истории в школах СССР»:

Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей – учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя таким образом связное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами.

Решающим условием прочного усвоения учащимися курса истории является соблюдение историко-хронологической последовательности в изложении исторических событий с обязательным закреплением в памяти учащихся важных исторических явлений, исторических деятелей, хронологических дат. Только такой курс истории может обеспечить необходимую для учащихся доступность, наглядность и конкретность исторического материала, на основе чего только и возможны правильный разбор и правильное обобщение исторических событий, подводящие учащегося к марксистскому пониманию истории[557].

Наибольший интерес для Сталина представлял учебник по истории СССР, название которого, безусловно, было недоразумением, ведь большая его часть была посвящена дореволюционной истории царской России. Проект двигался столь медленно и безуспешно, что в январе 1936 года партийное руководство решило объявить открытый конкурс на создание нового учебника истории – в первую очередь по новейшей истории и истории СССР. В качестве ориентира для участников «Правда» снова напечатала два набора комментариев, совместно написанных Сталиным, Кировым и главой идеологического отдела партии Андреем Ждановым. Эти комментарии представляли собой замечания к ранее представленным черновикам учебников. Основные критические замечания к черновику учебника по истории СССР заключались в следующем: во-первых, это была история не Советского Союза и всех его народов, а преимущественно «Великороссии» и русских; во-вторых, в нем недостаточно подчеркивалось, что царизм внутри страны был «тюрьмой народов», а во внешней политике – реакционным «международным жандармом»; и в-третьих, авторы «забыли, что русские революционеры считали себя учениками и последователями известных корифеев буржуазно-революционной и марксистской мысли на Западе»[558].

Ушел год на то, чтобы сократить число представленных в рамках конкурса учебников советской истории до семи финальных претендентов, ни один из которых тем не менее не был признан достаточно общедоступным. В конечном итоге была награждена группа из двенадцати человек под руководством Андрея Шестакова (1877–1941), московского историка, специализировавшегося на аграрной истории. Группа получила премию второй степени в размере 75 000 рублей. Итоги конкурса были объявлены в августе 1937 года – как раз к двадцатой годовщине Октябрьской революции[559]. Это означало, что книга Шестакова станет официальным учебником средней школы по истории России и СССР[560].

Были отпечатаны миллионы экземпляров 223-страничного «Краткого курса истории СССР». Среди тех, кто первым получил свой экземпляр, была дочь Сталина, на ее книге было написано: «Светлане Сталиной от И. Сталина 30.08.1937». Судя по всему, она тщательно прочитала учебник, особое внимание уделяя многочисленным цветным картам; так, например, она пользовалась картой СССР для отслеживания событий Гражданской войны, включая оборону Царицына, участником которой был ее отец[561].

Пособие Шестакова предназначалось для учеников третьего-четвертого класса. Учебники похожего содержания были в дальнейшем отпечатаны для учеников старших классов и студентов университетов[562].

Участие Сталина в подготовке учебника Шестакова было столь значительным, что российский историк Александр Дубровский называл его не только редактором, но де-факто соавтором книги[563].

Редактируя макет учебника, Сталин уделял особое внимание разделам по русской революции и советскому периоду[564]. По своей привычке Сталин убрал казавшиеся ему чрезмерными упоминания и восхваление себя и своей жизни. Обнаружив в списке важнейших исторических событий собственную дату рождения, Сталин перечеркнул ее и написал «Сволочи!»[565]. Из оставленного Сталиным в хронологии была следующая фраза: «1870–1924. Жизнь гениального вождя пролетариата Владимира Ильича Ленина». Хронология заканчивалась убийством Кирова в 1934 году и принятием новой Конституции СССР в 1936-м.

Особое внимание из всех российских правителей Сталин уделил Ивану Грозному (1530–1584). Он вычеркнул из учебника предложение о том, что Иван Грозный приказал казнить жителей Казани после успешной осады города. Тем не менее было разрешено оставить фразу: «Казань была разграблена и сожжена»[566]. Сталину также не понравилось предположение авторов учебника о том, что Иван Грозный планировал расширять страну до Балтики в целях установления контактов с образованными западными народами, и Сталин убрал слово «образованными». Он одобрял точку зрения авторов, согласно которой Иван Грозный утвердил абсолютистское самодержавие, уничтожив аристократию бояр. Однако добавил, что тем самым Иван завершил начатую еще в XIV веке Иваном I[567] задачу – объединение разрозненных княжеств в единое сильное государство[568]. Заключительный вывод в главе об Иване Грозном гласил, что при его правлении территория России значительно расширилась, а само его царство стало одним из сильнейших государств своего времени[569].

Черновик содержал множество иллюстраций, некоторые из которых не понравились Сталину. Особый интерес представляет исключение из учебника репродукции знаменитой картины Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван» – иллюстрирующей теорию о том, что царь убил собственного сына в ходе семейной ссоры. Вместо нее в книге была помещена репродукция портрета Ивана Грозного, написанного Васнецовым в 1897 году, на котором Иван представлен в образе устрашающем и одновременно царственном[570].

После публикации Шестаков неустанно подчеркивал, что работа над книгой велась при непосредственном участии Центрального комитета Коммунистической партии[571]. Среди многочисленных вмешательств партийного руководства особенно выделялись указания Жданова, согласно которым авторам следовало переработать рукопись, чтобы «повсеместно усилить элементы советского патриотизма и любви к социалистической родине»[572]. В итоге получилась вдохновляющая история тысячелетней борьбы России и ее советского преемника за создание сильного государства, способного защитить свое население от внешних угроз.

Распространение этого нового нарратива о преемственности в русской и советской истории было частью усилий Сталина по формированию в СССР не только коммунистической, но и патриотической идеологии. Дэвид Бранденбергер[573] называет эту переориентацию Сталина «национал-большевизмом», тогда как для Эрика ван Ри она представляет собой форму «революционного патриотизма». Сам Сталин предпочитал термин «советский патриотизм» – идею двойной преданности граждан: социалистической системе, заботившейся об их благополучии, и государству, которое их защищало.

Патриотизм не был для Сталина одним лишь политическим инструментом народной мобилизации и усиления поддержки советского режима, он играл также ключевую роль в его изменяющихся взглядах на царей и историю России.

Однозначно негативно Сталин высказывался о царизме в своей лекции 1924 года «Об основах ленинизма», где охарактеризовал царский режим как «…очаг всякого рода гнета – и капиталистического, и колониального, и военного, – взятого в его наиболее бесчеловечной и варварской форме… Царизм был не только сторожевым псом империализма на востоке Европы, но он был еще агентурой западного империализма…». Агрессивный русский национализм и угнетение малых народов делали царскую Россию, словами Сталина, «…вернейшим союзником западного империализма по дележу Турции, Персии, Китая и т. д.»[574].

И пусть Сталин никогда не отказывался от критики царей, его взгляды на созданное ими государство радикальным образом изменились в 1930-х годах. Произнося тост в честь двадцатилетия большевистской власти, Сталин в том числе сказал:

Русские цари много сделали дурного. Они грабили и порабощали народ. Вели войны и захватывали территории в интересах помещичества. Но сделали они и одно хорошее дело – создали огромное государство, раскинувшееся до Камчатки. Мы унаследовали это государство. И мы, большевики, впервые укрепили и сплотили это государство как единое и неделимое, не в интересах помещиков и капиталистов, а на благо трудящихся, всех народов, что населяют это государство. Мы так его объединили, что если бы какая-то часть попыталась отделиться от общего социалистического государства, то это принесло бы вред не только общему государству, но и сама эта часть не смогла бы существовать независимо и неизбежно попала бы под чужое иго[575].

В тот год произошло серьезное изменение в советском историческом восприятии прошлого России. Революция чествовалась как радикальный исторический перелом, а ее герои превозносились, однако же в ряд с ними уже ставились, например, и такие люди, как А. С. Пушкин. На 1937 год приходилась столетняя годовщина смерти великого поэта, что предоставило возможность включить его личность и творчество в советский проект. Содержание и форма его работ признавались революционными, сделавшими его поэзию доступной всем слоям населения. В редакторской статье журнала «Литературный современник» утверждалось, что лишь в советское время наконец смогло наступить полноценное осмысление Пушкина и его наследия: «Лишь сейчас Пушкин стал близок миллионам сердец. Для новых масс, осваивающих высоты просвещения, Пушкин стал навечно соратником». Была перепечатана статья бывшего наркома просвещения Луначарского от 1931 года: «…нашим учителем в строительстве внутреннего мира, учителем пролетариев и крестьян может и должен стать между другими Пушкин… Каждое зерно, имеющееся в пушкинской сокровищнице, даст социалистическую розу или социалистическую гроздь винограда в жизни каждого гражданина»[576]. С публикации исторического романа «Петр Первый» Алексея Толстого в 1934 году начинается также восстановление героической репутации первого российского императора. Петр был представлен как «сильная национальная фигура, которая завоевывала территории посредством войны и защищала их с помощью дипломатии» и отмечен за «возвышение России до статуса великой европейской державы»[577].