Среди книг, которые Сталин взял из Ленинской библиотеки, да так никогда и не вернул, был экземпляр русского перевода мемуаров Отто фон Бисмарка[496]. Когда Сталину прислали список иностранной литературы, ожидающей переиздания или перевода, его внимание привлек новый трехтомник воспоминаний Бисмарка, первый том которых уже был переведен и готов к изданию. Сталин написал на полях списка: «Обязательно перевести также II том мемуаров и издать вместе с I томом»[497].

Сталину был близок политический реализм Бисмарка, его прагматизм и тактическая гибкость. Чертой, присущей обоим политикам, была способность совмещать стратегическое видение с успешным оперативным маневрированием в сложных ситуациях. Пусть их политические взгляды кардинально отличались, Сталин, как и «железный канцлер», концентрировал и централизовал государственную власть. Как приверженцу марксистской телеологии, Сталину наверняка бы понравилось высказывание Бисмарка о том, что «политическая интуиция заключается в способности раньше других расслышать отдаленный цокот копыт истории»[498]. Предисловие к первому тому русского перевода мемуаров Бисмарка написал советский историк Аркадий Ерусалимский (1901–1965), специалист по внешней политике Германии. Для обсуждения предисловия Ерусалимского вызвали в кремлевский кабинет Сталина. У Сталина был на руках черновик первого тома, в котором он оставил свои пометки, в том числе и на вступительной статье Ерусалимского под названием «Бисмарк как дипломат». Чтобы учесть сталинские поправки, Ерусалимский забрал себе этот черновик, который в итоге оказался у советского историка и диссидента Михаила Гефтера (1918–1995). По словам Гефтера, Ерусалимский рассказал ему, что Сталину в статье не понравился акцент на предостережении Бисмарка о том, что Германия не должна начинать войну с Россией. Сталин сказал: «Зачем вы их пугаете? Пусть попробуют»[499].

Диссидент Рой Медведев сообщал, что в 1960-х годах Гефтер показал ему экземпляр первого тома собрания сочинений Бисмарка 1940 года, принадлежавший Сталину. По воспоминаниям Медведева, в этой книге Сталин выделил замечание редактора о том, что Бисмарк всегда предостерегал Германию от участия в войне на два фронта – против России и западных держав. На полях Сталин сделал пометку: «Не пугайте Гитлера». Вероятно, речь шла именно о первом томе мемуаров Бисмарка[500].

Ерусалимский встречался со Сталиным 23 сентября 1940 года, они общались тридцать пять минут, как свидетельствует отметка в журнале посещений. На следующий день заместитель наркома иностранных дел Соломон Лозовский писал Сталину, что необходимые исправления в предисловие Ерусалимского будут внесены до конца дня. Однако же он уточнил, что предложение Сталина по переносу сносок из конца книги в конец каждой главы потребует пересшивания уже отпечатанных 50 000 экземпляров и предлагал вместо этого отпечатанный тираж публиковать без изменений, но в дальнейшем печатать книгу с новой системой сносок; Сталин одобрил это предложение.

Все три тома увидели свет в 1940–1941 годах[501]. После смерти Сталина работники ИМЭЛ внесли в список книг с его пометками первый и второй том мемуаров[502]. Но, как и книга Бисмарка, позаимствованная Сталиным из библиотеки им. Ленина, в архиве эти книги отсутствуют. Немало изданий из библиотеки Сталина теми или иными путями оказались в частных коллекциях, и, судя по всему, такую же судьбу разделили тома мемуаров Бисмарка.

Николай Рыжков, председатель Совета министров СССР с 1985 по 1991 год, в своих воспоминаниях писал, что в его коллекции находится сталинский экземпляр русского перевода «Государя» Макиавелли издания 1869 года. Рыжков отмечал, что он был испещрен пометками вождя, и называл его «настольной книгой диктатора». Он писал, что раздумывает, не стоит ли выписать из книги все сталинские пометки и раскрыть общественности то, как Сталин понимал Макиавелли. По словам Рыжкова, «этого было бы достаточно, чтобы отпала всякая нужда в Медведевых, Волкогоновых и прочих биографах Сталина и интерпретаторах его деятельности»[503].

Еще одна история о Сталине и Макиавелли относится ко времени последней сибирской ссылки вождя. В то время его близкий друг и соратник Лев Каменев изучал труды итальянского философа, и Сталин, как утверждается, нашел экземпляр «Государя» в местной библиотеке, после чего засыпал Каменева вопросами о политике и истории эпохи Макиавелли.

Об этом рассказывал Борис Николаевский, меньшевистский историк и активист, изгнанный большевиками из страны в начале 1920-х[504].

В 1930-х Каменев принял участие в работе над предисловием к русскому переводу «Государя». На показательном суде над Каменевым в августе 1936 года обвинитель Андрей Вышинский цитировал хвалебные слова Каменева в адрес Макиавелли: «Мастер политического афоризма и блестящий диалектик…» Макиавелли, по словам Вышинского, был «духовным наставником» Каменева и Зиновьева, «…хотя Макиавелли перед ними щенок и деревенщина». Мы не знаем, читал ли Сталин предисловие Каменева о Макиавелли, но знаем, что он читал написанную Каменевым в 1933 году биографию революционера XIX века Николая Чернышевского и выделил в ней следующее предложение: «Политик всегда имеет дело с властью, он оспаривает эту власть, осуществляет ее или содействует ее осуществлению»[505].

Другая история о Сталине и Макиавелли была рассказана Федором Бурлацким, работавшим в Академии наук СССР с 1950-х годов. Ее источником был личный секретарь Сталина Александр Поскребышев, рассказавший, что Сталин временами брал «Государя» из библиотеки ЦК и возвращал через несколько дней[506].

И пусть никакие заявления о чтении Сталиным работы Макиавелли не находят явных подтверждений, вполне вероятно, что он читал «Государя». Однако сталинское понимание сути власти и ее претворения в жизнь основывалось не на философии или политической теории, а на истории.

Еще одной книгой о «железном канцлере», привлекшей внимание Сталина, стала работа «Бисмарк и великие державы Европы, 1879–1885» Вольфганга Виндельбанда. Информация о выходе немецкого издания была зафиксирована в бюллетене ТАСС из Берлина в декабре 1940 года. На этом бюллетене Сталин сделал пометку о необходимости перевода книги на русский язык, что и было сделано[507]. В феврале 1941 года Берия отправил Сталину трехтомный перевод книги Виндельбанда[508]. Этот экземпляр предназначался для личного пользования Сталина, однако в российских архивах следов и этих томов не обнаружено.

Сталина интересовала как внешняя, так и внутренняя политика Бисмарка. В его экземпляре 16-го тома Большой советской энциклопедии 1929 года тщательно отмечены абзацы о периодах становления и правления Бисмарка, среди которых составители энциклопедии выделяли борьбу за объединение Германии (1871–1896), социальные реформы и конфликт между социалистами и консерваторами (1878–1886) и «железное канцлерство» Бисмарка (1887–1890)[509].

На протяжении долгих лет Сталин интересовался вопросами дипломатии, ей посвящен целый раздел в его библиотечной классификации 1925 года. В советской системе делами внешней политики занималось Политбюро, и Сталин, как генеральный секретарь, был вовлечен во все большие и малые внешнеполитические вопросы. Так, например, в сентябре 1935 года он выступил жестко против предложения народного комиссариата иностранных дел наложить эмбарго на поставки советских товаров в Италию из-за разгорающегося итало-абиссинского конфликта, который закончился вторжением войск Муссолини в Эфиопию в октябре 1935 года. Сталин писал:

Конфликт идет не столько между Италией и Абиссинией, сколько между Италией и Францией, с одной стороны, и Англией – с другой. Старой Антанты нет уже больше. Вместо нее складываются две антанты: антанта Италии и Франции, с одной стороны, и антанта Англии и Германии – с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем продавать хлеб и тем, и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе невыгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой[510].

В числе прочих книг по международным отношениям в библиотеке Сталина находился русский перевод записок британского дипломата Эдгара Винсента, виконта д’Абернона, служившего в английском посольстве в Берлине в 1920-х. Судя по всему, Сталин не читал саму книгу, однако уделил пристальное внимание предисловию, написанному советским дипломатом и историком Борисом Штейном, отметив проделанный Штейном анализ тонкой британской политики поддержки Франции против Германии, при этом без подталкивания Германии к союзу с Россией[511]. В декабре 1940 года Сталину был направлен черновик русского издания классического трактата Гарольда Никольсона «Дипломатия». В сопроводительной записке издатель просил разрешения на тираж в 50 000 экземпляров[512]. Интерес Сталина привлекло предисловие А. А. Трояновского, бывшего посла СССР в США, который в 40-х годах преподавал в Высшей дипломатической школе НКИД СССР. Судя по всему, Сталину не понравилось, что Трояновский охарактеризовал британскую политику как «антисоветскую», что дает нам основания предположить, что Сталин читал эту книгу уже после немецкого вторжения в СССР и создания советско-британской коалиции. Сталин перечеркнул в черновике страницы с 20-й по 25-ю, возможно, с намерением переиздать ее с более политически удобным предисловием[513].

Единственным серьезным публичным высказыванием Сталина по вопросу истории дипломатии стала его критика статьи Энгельса «Внешняя политика русского царизма» (1890) в 1934 году. Поводом стало предложение включить статью Энгельса в специальный выпуск партийного журнала «Большевик». Сталин выступил против ее публикации, считая, что это может запутать представления людей о причинах Первой мировой войны. Однако он не возражал против того, чтобы статья была опубликована в одном из следующих номеров того же журнала.

Энгельс считал, что хищническая внешняя политика царской России порождалась ее дипломатией, в то время как Сталин верил, что она основывалась на классовых интересах и внутренних социальных факторах. Описывая причины, приближающие Первую мировую войну, Энгельс преувеличивал важность борьбы России за контроль над Константинополем и Черным морем и преуменьшал роль англо-германского конфликта. С политической точки зрения Сталина волновало, что статья Энгельса могла использоваться для подтверждения того, что Первая мировая война была войной не империалистической, а освободительной – против варварства реакционной царской России. Сталин считал, что царская Россия ничем не лучше и не хуже любой другой крупной капиталистической страны[514]. Интересно, что статья Сталина была напечатана в журнале «Большевик» повторно в мае 1941 года.

С началом Второй мировой войны Сталин оказался напрямую втянут в активную дипломатическую деятельность. Одним из проявлений все растущей вовлеченности Сталина в международные переговоры стал его интерес к созданию трактата по истории советской дипломатии. Во главе проекта был поставлен Владимир Потемкин (1874–1946), видный советский дипломат двадцатых и тридцатых годов. В мае 1940 года Сталин провел часовую встречу с Потемкиным, по итогам которой в тот же день Политбюро распорядилось начать работы по составлению исторической монографии[515]. В октябре Потемкин направил Сталину отчет о проделанной работе, указывая имена и специальности историков, которых требовалось привлечь к проекту. Потемкин писал, что планируется создание оригинальной двухтомной марксистской истории дипломатии, адресуемой широким читательским кругам. Двухтомник планировалось дополнить картами и иллюстрациями[516].

По выходу первого тома «Истории дипломатии» в начале 1941 года тиражом в полмиллиона экземпляров Сталин позвонил Потемкину и лично поздравил его и коллектив с успехом проделанной ими работы[517]. Публикация второго тома была отложена из-за начала Великой Отечественной войны, и к моменту разморозки проекта в 1945 году собранных материалов хватало уже на три больших тома. Потемкин направил Сталину экземпляр третьего тома в декабре 1945 года, однако среди сохранившихся книг библиотеки Сталина остался лишь второй том «Дипломатии Нового времени (1872–1919)»[518]. Пометки Сталина в книге, преимущественно информационного характера, свидетельствуют о том, что он прочел большую ее часть. Однако, судя по всему, не уделил особого внимания разделу, посвященному внешней политике Бисмарка в период с 1885 по 1890 год – возможно, потому, что к тому времени «мастер realpolitik» уже утратил свое влияние на него или же Сталин считал, что и так достаточно хорошо осведомлен о Бисмарке[519].

В 1913 году Сталин заявлял, что «у дипломата слова должны расходиться с делом, – иначе какой же он дипломат? Слова – это одно, дело – совершенно другое. Хорошие слова – маска для прикрытия скверных дел. Искренний дипломат – это сухая вода, деревянное железо»[520]. Тремя десятилетиями позже Сталин сменил тон. В апреле 1941 года на встрече с министром иностранных дел Японии, с которой СССР незадолго до того подписал пакт о нейтралитете, Сталин отметил, что ему приятны честность и прямота слов гостя: «Как известно, еще Талейран говорил при Наполеоне, что язык дан дипломату для того, чтобы скрывать свои мысли. Мы, русские большевики, смотрим иначе и думаем, что и на дипломатической арене можно быть искренними и честными»[521]. В таком же духе в декабре 1941 года Сталин сообщал британскому министру иностранных дел Энтони Идену, что предпочитает «декларациям» «договоры», ведь, по словам вождя, декларации – это алгебра, а договоры – это простая и практическая арифметика. Рассмеявшегося на это замечание Идена Сталин поспешил заверить, что не испытывает неуважения к алгебре, хорошей, по его словам, науке[522].

В мае 1942 года Сталин направил Молотова в Лондон на встречу с премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем. Целью было продолжение начатых Иденом переговоров о заключении советско-британского военного союза. Сталин желал включить в договор пункт о признании Великобританией фактических советских границ на 22 июня 1941 года. Англичане не спешили с одобрением, ведь некоторая часть территорий была оккупирована СССР в рамках выполнения пакта Молотова – Риббентропа. Полученный от англичан вариант договора Молотов описывал как «пустую декларацию». Сталин был с этим не согласен: «Мы его не считаем пустой декларацией… Там нет вопроса о безопасности границ, но это, пожалуй, неплохо, так как у нас остаются руки свободными. Вопрос о границах… будем решать силой»[523].

«Папа римский? Сколько у него дивизий?» – это приписываемое Сталину вопрошание близко к тому, что он, по свидетельствам, усмехнувшись, сказал Пьеру Лавалю в мае 1935 года, когда министр иностранных дел Франции предложил СССР наладить дипломатические связи с Ватиканом и подписать пакт: «Пакт? Пакт с папой? Нет, не выйдет! Мы заключаем пакты лишь с теми, кто имеет армии, а папа римский, насколько мне известно, армии не имеет»[524].