В начале 1930-х годов Сталин, судя по всему, скорее насмешливо относился к угрозам со стороны Троцкого и троцкизма. «Господа из лагеря троцкистов болтали о „перерождении“ Советской власти, о „термидоре“, о „неминуемой победе“ троцкизма, – говорил Сталин делегатам XVI съезда партии в июне 1930 года. – А что на деле получилось? Получился распад, конец троцкизма»[452]. В своем письме 1931 года в редакцию журнала «Пролетарская революция» Сталин выражал озабоченность не силой троцкизма, а тем, что его ошибочно причисляют к коммунистическим фракциям, когда «на самом деле троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии»[453]. В интервью Эмилю Людвигу в декабре 1931 года Сталин настаивал, что советские рабочие в основном забыли Троцкого, а если и вспоминают его, то «…со злобой, с раздражением, с ненавистью»[454]. На XVII съезде партии, также известном как «Съезд победителей», Сталин говорит о Троцком лишь то, что «разбита и рассеяна антиленинская группа троцкистов. Ее организаторы околачиваются теперь за границей на задворках буржуазных партий»[455].

Беспечное самодовольство Сталина пошатнулось после того, как в Ленинграде в декабре 1934 года был застрелен секретарь ЦК ВКП(б) Сергей Киров. Сталин немедленно отправился в Ленинград, чтобы лично присутствовать на допросе убийцы, Леонида Николаева. По пути в Ленинград Сталин составил черновик постановления, аннулировавшего права обвиняемых в терроризме и ускорявшего делопроизводство и исполнение приговора обвиняемым в терроризме. Это постановление[456] стало юридической основой для тысяч расстрельных приговоров, приведенных в исполнение в рамках череды государственных репрессий против политических оппонентов Сталина[457].

Николаев, судя по всему, был одиночкой, который застрелил Кирова по мотивам личной неприязни. Но до сих пор выдвигаются предположения, что за убийством Кирова стоит сам Сталин. Как и большинство конспирологических теорий, окружающих личность Сталина, она не имеет весомых подтверждений[458]. Даже Троцкий не считал, что убийство организовано Сталиным, хотя он вполне справедливо выражал опасения, что оно будет использовано как оправдание репрессий против оппозиции[459].

Впрочем, у Сталина была собственная конспирология – он считал, что Киров стал жертвой «зиновьевцев». 16 декабря Каменев и Зиновьев были арестованы. 29 декабря Николаев и тринадцать его предполагаемых сообщников были казнены, а Каменев и Зиновьев приговорены к тюремному заключению за подстрекательство к убийству. В 1935 году сотни бывших «зиновьевцев» были арестованы, и масштаб расследования был расширен таким образом, чтобы в рамках него была возможность привлечь и бывших троцкистов.

В признании, которое выбили из Зиновьева, он заявлял: «…беда в том, что все наше положение, раз мы не сумели по-настоящему подчиниться партии, слиться с ней до конца, проникнуться к Сталину теми чувствами полного признания, которыми прониклась вся партия и вся страна, раз мы продолжали смотреть назад, жить своей особой „душной жизнью“ – все наше положение обрекало нас на политическую двойственность, из которой рождается двурушничество»[460].

К июню 1935 года генеральный комиссар госбезопасности Ежов подготовил для Центрального комитета партии доклад, в котором Каменев, Зиновьев и Троцкий назывались «…не только вдохновителями, но и прямыми организаторами как убийства товарища Кирова, так и подготовлявшегося в Кремле покушения на товарища Сталина»[461].

Вторая часть обвинения была связана с так называемым кремлевским делом, которое началось с того, что трое кремлевских уборщиков признались в распространении «клеветнической информации» о государстве и его лидерах. Среди тех, кто был обвинен в антисоветской деятельности, были три библиотекаря, работавшие в государственной библиотеке Кремля. Всего арестовали 110 сотрудников обслуживающего персонала Кремля, 108 из них приговорили к ссылке или тюрьме, двоих расстреляли[462].

Сталину нравилось преподавать уроки realpolitik мягкотелым западным интеллектуалам: так, в июне 1935 года он сообщил знаменитому французскому писателю Ромену Роллану, что сотня вооруженных агентов Германии, Польши и Финляндии была расстреляна за планирование террористических атак на Кирова и прочих советских лидеров:

Такова уж логика власти. Власть в подобных условиях должна быть сильной, крепкой и бесстрашной. В противном случае она – не власть и не может быть признана властью. Французские коммунары, видимо, не понимали этого, они были слишком мягки и нерешительны, за что их порицал Карл Маркс. Поэтому они и проиграли, а французские буржуа не пощадили их. Это – урок для нас.

Сталин продолжил заявлением, что убийства неприятны советской власти и являются грязным делом. Он полагал, что лучше было бы вовсе не заниматься политикой и сохранять «чистые руки». Однако, по его мнению, уклоняться от политики было недопустимо, когда перед вами стоит цель освобождения угнетенных народов. Он утверждал, что, вступая в политику, человек больше не действует в собственных интересах, а полностью подчиняет себя государству, которое требует беспощадности[463].

Рассказал он Роллану и про «кремлевское дело»:

У нас есть правительственная библиотека, и там имеются женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кое-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Надо сказать, что эти библиотекарши по большей части представляют из себя остатки когда-то господствующих, ныне разгромленных классов – буржуазии и помещиков. И что же? Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерение отравить некоторых наших ответственных товарищей[464].

Согласившись с предложением Ежова, Сталин решил провести открытый процесс по делу Каменева, Зиновьева и четырнадцати прочих лиц, обвиненных в организации и руководстве «антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром». «Центр» обвинялся в убийстве Кирова и в подготовке террористических атак на лидеров Советского государства. Сталин вместе с государственным обвинителем Вышинским подготовил детальное обвинение, и процесс состоялся в Москве в августе 1936 года. Признавшие вину по всем пунктам, все шестнадцать подсудимых были признаны виновными и расстреляны. Троцкому и его сыну Льву Седову смертный приговор был вынесен заочно.

Как метко подвела итог этим событиям Уэнди Голдман[465], «дело, начавшееся в декабре 1934 с бытового убийства, совершенного одиночкой, разрослось до шестнадцати обвиняемых, многочисленных террористических заговоров с целью убийства, участия иностранных шпионов и контактов с фашистами. Изначальная задача по поиску и наказанию убийцы Кирова превратилась в национального масштаба борьбу с бывшими представителями левой оппозиции»[466].

Обвинительный процесс против Зиновьева и Каменева соответствовал устоявшейся и тщательно отработанной советской традиции, частично вдохновленной политическими судами над революционерами, проводившимися в царской России в конце XIX века[467]. На первом подобном советском процессе в 1922 году были осуждены лидеры партии эсеров, обвиняемые в организации вооруженной борьбы и подрывной деятельности против государства. В том же году состоялся процесс над священниками и мирянами, сопротивлявшимися большевистской экспроприации церковных ценностей. В 1928 году был проведен суд над большой группой инженеров и управленцев из городка Шахты (Северо-Кавказский край)[468], обвиняемых во вредительстве и саботаже. На «процессе Промпартии» в 1930 году группа советских ученых и инженеров обвинялась в сговоре с иностранными государствами с целью подрыва экономики СССР. В 1931 году в рамках дела «союзного бюро меньшевиков» были осуждены экономисты за срыв программы первой пятилетки. В 1933 году шесть британских сотрудников электропромышленного предприятия «Метро-Виккерс» были судимы в рамках «процесса инженеров» за экономические диверсии и шпионаж.

Но обвинения, выдвинутые в адрес Каменева и Зиновьева в 1936 году, были значительно серьезнее, ведь эти деятели принадлежали к лидерам «старых большевиков» и в свое время являлись ближайшими товарищами Сталина. Это было грубое политическое представление, недвусмысленный посыл которого заключался в том, что даже высшие руководители могли оказаться предателями и что ни один враг системы не сможет скрыться от органов государственной безопасности.

В 1937 году Сталиным был срежиссирован процесс «параллельного антисоветского троцкистского центра» – якобы резервной троцкистской ячейки, созданной на случай раскрытия «троцкистско-зиновьевского центра». Главными подсудимыми были назначены бывший заместитель наркома тяжелой промышленности Георгий Пятаков, бывший редактор «Известий» Карл Радек и бывший заместитель наркома иностранных дел Григорий Сокольников. Их, а также еще четырнадцать человек, обвинили в измене, шпионаже и вредительстве. В вину им вменялось стремление захватить власть и восстановить капитализм в СССР после военного поражения страны от Германии и Японии. Большинство обвиняемых, в основном бывшие троцкисты, были приговорены к смертной казни по итогам суда, основанного лишь на их собственных признаниях. В ходе процесса подсудимые также оговорили лидеров так называемой правой оппозиции – Николая Бухарина и бывшего председателя Совета народных комиссаров Алексея Рыкова. Оба были исключены из партии в марте 1937 года, что открыло путь к их аресту и последующему проведению третьего и последнего из крупных московских показательных процессов – суда над «право-троцкистским блоком» год спустя. На этом, третьем московском процессе Рыков и Бухарин надлежащим образом признались в сговоре с иностранными державами с целью свержения советской власти и вместе с остальными девятнадцатью обвиняемыми были признаны виновными и расстреляны[469]. Третий из руководителей так называемой правой оппозиции, бывший лидер советских профсоюзов, Михаил Томский избежал столь ужасной участи, застрелившись в августе 1936 года.

Нет оснований предполагать, что Сталин действительно верил в абсурдные обвинения, предъявляемые бывшим членам советской политической элиты, или в их фантастические самооговоры в ходе процессов. Но, перефразируя известное высказывание о сторонниках президента Дональда Трампа, Сталин относился к признаниям серьезно, однако не воспринимал их буквально. Вероятно, его убежденность в существовании антисоветского заговора была непоколебима, а достоверность конкретных деталей признаний являлась для него вопросом второстепенным.

В своем анализе истории Большого террора Джон Гетти и Олег Наумов[470] проводят различие между Ежовым, искренне верившим в существование врагов, на которых он охотился для Сталина, и Бухариным, который решил услужить Сталину своим фальшивым признанием в том, что он якобы сам и является таким врагом. Ежов, назначенный главой НКВД в 1936 году, воспринимал официальный нарратив как описание реальности; для Бухарина это был конструкт, драма, в которой ему была уготована роль жертвы во благо стабильности советской системы[471]. Взгляды Сталина, судя по всему, лежат где-то между двумя этими крайностями. Он верил в реальность антисоветского заговора, как и Ежов, но он также понимал, что истина сложнее и противоречивее выстроенного им фасада публичных процессов.

В феврале-марте 1937 года на пленуме ЦК была дана отмашка к началу массовых политических и общественных чисток в СССР. Только за период 1937–1938 годов было проведено полтора миллиона политических арестов и сотни тысяч казней. Сталин заявил на пленуме, что вредительская и диверсионно-шпионская работа троцкистов задела в той или иной степени почти все организации – как хозяйственные, так и административные и партийные.

Партия недооценила те угрозы, с которыми Советское государство столкнулось, оказавшись в «кольце капиталистов», заявил Сталин, отдельно выделив проникновение в СССР многочисленных империалистических диверсантов, шпионов, вредителей и убийц. Притворяясь верными коммунистами, троцкисты «обманывали наших людей политически, злоупотребляли доверием, вредили втихомолку и открывали наши государственные секреты врагам Советского Союза».

Сила партии, по словам Сталина, лежит в ее связи с массами. Для иллюстрации он привел античный греческий миф об Антее, сыне Посейдона и Геи. В битве Антей был неуязвим, пока стоял на земле, из которой получал силу своей матери – богини земли. Но однажды он встретил соперника, который смог его одолеть. Геракл оторвал его от земли и помешал ему черпать из нее силы:

Я думаю, что наши большевистские руководители похожи на Антея, должны быть похожи на Антея. Большевистские руководители – это Антеи, их сила состоит в том, что они не хотят разрывать связи, ослаблять связи с своей матерью, которая их родила и вскормила, – с массами… и они будут непобедимы только в том случае, если они не дадут никому оторвать себя от земли и потерять тем самым возможность, прикасаясь к земле, к своей матери – к массам, получать новые силы[472].

Чистки в армии начались в мае 1937 года с ареста маршала Тухачевского и еще семи советских генералов, которые были обвинены в фашистском сговоре с целью захвата власти.

Сталинские сомнения в лояльности Красной армии восходят к годам Гражданской войны и происходившему тогда спору о «военспецах». В 1920-х в кругах белой эмиграции ходили фантазии о Тухачевском в роли «Красного Наполеона», и у советской власти имелись опасения, что армия станет прибежищем для бывших царских офицеров. Среди крайне политизированного армейского руководства было немало соратников Троцкого, и в 1927 году глава ОГПУ предупреждал Сталина о готовящемся против него военном перевороте. В период коллективизации отдельные части Красной армии колебались, получая приказы изымать у крестьян земли и продовольствие.

Но это не помешало Тухачевскому занять пост наркома обороны и получить звание маршала в 1935 году. Однако отношение Сталина к нему изменилось коренным образом в атмосфере событий, последовавших за убийством Кирова. Поводом для ареста Тухачевского, судя по всему, стал отчет Ворошилова (май 1937-го), в котором тот заявлял, что армия кишит иностранными шпионами, а диверсии стали повседневностью[473]. После скоротечного суда Тухачевский и его сослуживцы были казнены, за чем последовали казни еще нескольких тысяч армейских офицеров, широкомасштабная чистка в армии продолжалась до конца 1938 года. Среди репрессированных были три маршала, шестнадцать генералов, двести шестьдесят четыре полковника, сто семь майоров и семьдесят один лейтенант. В ходе чистки из армии уволили 34 000 офицеров, однако 11 500 из них позднее были восстановлены на службе.

2 июня 1937 года Сталин, обращаясь к Военному совету при Наркоме обороны, заявил о существовании военно-политического заговора против советской власти. Политическими лидерами были объявлены Троцкий, Рыков и Бухарин, а со стороны армии ядро заговора составляла группа высокопоставленных армейских чинов во главе с Тухачевским. Главным организатором Сталин назвал Троцкого, который якобы имел прямые связи с немцами, тогда как группа Тухачевского действовала как агенты рейхсвера, который контролировал их, как «марионеток и кукол».

Сталин предостерег от преследования людей только за их сомнительное политическое прошлое, но при этом выразил недовольство слабостью советских спецслужб, которые, по его словам, были «мальчишки» по сравнению с разведками буржуазных государств. Он заявил, что разведка является «глазами и ушами» советского государства и что впервые за двадцать лет она потерпела серьезное поражение[474].

Сталин также был обеспокоен подрывной деятельностью так называемых кулаков – якобы зажиточных крестьян, лишенных собственности в ходе насильственной коллективизации. В начале июля 1937 года Политбюро поручило местным и региональным партийным руководителям составить списки антисоветских «кулаков и преступников», вернувшихся домой из ссылок в Сибири, «чтобы наиболее опасные из них были арестованы и расстреляны»[475]. Уже к концу месяца Политбюро одобрило предложение НКВД о проведении репрессий в отношении 300 000 кулаков и преступников, 72 000 из которых следовало расстрелять. Официально эти меры оправдывались тем, что «антисоветские элементы» были активно вовлечены в преступную деятельность, саботаж и диверсии не только в деревне, но и в городах. К концу операции НКВД перевыполнило план по арестам на 150 %, а по расстрелам более чем на 400 %[476].

Разгоревшаяся в Испании в июле 1936 года гражданская война усилила страхи Сталина перед связью внешних и внутренних врагов. Военный мятеж генерала Франсиско Франко против левого правительства страны поддерживался предоставляемыми фашистской Италией и нацистской Германией вооружением и войсками. Сталин выступил на стороне республиканского правительства, пришедшего к власти демократическим путем, и направил в Испанию около 2000 советских военных специалистов, которые воевали бок о бок с 40 000 добровольцев Коминтерна в составе интернациональных бригад. Сталин был убежден, что успехи армии Франко обусловлены не только военной поддержкой со стороны фашистских держав, но и саботажем в тылу республиканских войск[477].

Испанские коммунисты находились в авангарде антифашистских сил, но вместе с ними в борьбе принимало участие и многочисленное анархистское движение, а также небольшая, но активно о себе заявлявшая троцкистская «Рабочая партия марксистского единства» (Partido Obrero de Unificación Marxista – ПОУМ). В свете разворачивающегося в СССР Большого террора поумовцы, призывавшие к более радикально-коммунистической революции в Испании, были записаны в нацистские и фашистские агенты-провокаторы. В мае 1937 года барселонский мятеж ПОУМ был жестоко подавлен, а лидер партии Андреу Нин похищен и казнен сотрудниками НКВД.

Сталин становился все более одержимым идеей того, какой ущерб «вредители и шпионы» могли бы нанести в тылу СССР в случае нападения со стороны иностранных держав. Он рассматривал события в Испании как наглядный урок в этом отношении[478].

В ноябре 1937 года Сталин принимал в своем кремлевском кабинете главу Коминтерна Георгия Димитрова – болгарского коммуниста, который в 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, находился в Берлине и был арестован нацистами по обвинению в причастности к поджогу Рейхстага. После депортации в Советский Союз в феврале 1934 года Димитров, при поддержке Сталина, направил Коминтерн на курс политики антифашистского единства. В августе 1935 года на VII Всемирном конгрессе Коминтерна в Москве он выступил с основным докладом и был избран генеральным секретарем организации, занимая этот пост вплоть до роспуска Коминтерна в 1943 году. Димитров выстроил тесные рабочие отношения со Сталиным, а его записи конфиденциальных бесед с советским лидером, зафиксированные в личном дневнике, представляют большую историческую ценность.

Сталин говорил Димитрову, что политика Коминтерна по борьбе с троцкизмом недостаточно жесткая: «Троцкистов надо гнать, расстреливать, уничтожать. Это всемирные провокаторы, злейшие агенты фашизма»[479].

После нескольких неудачных попыток агентам НКВД все же удалось убить Троцкого в Мексике в августе 1940 года. Сталин лично редактировал для газеты «Правда» статью (без указания авторства), посвященную его смерти. Он поменял заголовок статьи с «Бесславная смерть Троцкого» на «Смерть международного шпиона» и в конец добавил следующее предложение: «Троцкий стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен, злодеяний. Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона и убийцы на челе»[480].

Постановка Сталиным процесса Большого террора стала прекрасной демонстрацией его единоличного лидерства в советской системе. И только он обладал властью остановить чистки. Летом 1938 года Политбюро предпринимает действия, направленные на снижение числа арестов и расстрелов и сворачивание активности НКВД. В ноябре 1938 года в отставку уходит Ежов, признавшись, что не смог выкорчевать изменников в рядах НКВД. Он был арестован в 1939 году и расстрелян в феврале 1940 года. Его должность занимает Лаврентий Берия, глава компартии Грузии[481].

На XVIII съезде партии в марте 1939 года Сталин объявляет о победе над «врагами народа» и об окончании массовых чисток. Партия «села в лужу», не сумев ранее вывести на чистую воду агентов международного шпионажа вроде Троцкого и Бухарина, признавал Сталин. По его словам, причиной тому была недооценка угрозы, представляемой капиталистическим окружением, в котором оказался СССР. Он связывал эти ошибки с марксистской теорией отмирания государства при социализме – доктриной, которую, по его мнению, следовало пересмотреть с учетом исторического опыта. Сталин утверждал, что необходимо строить сильное советское государство, необходимое для защиты социалистической системы от внутренних и внешних врагов[482].