Сталин глубоко уважал Ленина. Они впервые повстречались в финском городе Тампере в 1905 году на партийном съезде. В январе 1924 года во время прощания с недавно скончавшимся основателем Советского государства Сталин вспоминал, что больше всего его пленила в Ленине «непреодолимая сила логики его речей». Помимо того, по мнению Сталина, выдающимися политическими качествами Ленина были: способность «не хныкать и не унывать после поражения», «не кичиться победой», а также его «принципиальность», «вера в массы» и «гениальная прозорливость, способность быстро схватывать и разгадывать внутренний смысл надвигающихся событий»[415].

В библиотеке Сталина находились сотни текстов Ленина, десятки из них с пометками и комментариями. Сталин читал Ленина больше, чем любого другого писателя[416]. В собственном собрании сочинений Сталин упоминает Ленина чаще кого бы то ни было еще. Сталин славился своим умением приводить цитаты из Ленина. Он не только штудировал книги самого Ленина, но и активно читал их краткие изложения и конспекты, составленные другими авторами. Особенно ему нравились издания, содержащие выдержки из ленинских текстов о «диктатуре пролетариата» и других актуальных вопросах того времени[417]. Другим полезным источником для него были сборники, включавшие заметки и планы к основным речам Ленина, которые позволяли Сталину понять, как тот выстраивал и преподносил свои аргументы[418]. В одной из книг о причинах победы большевиков в Гражданской войне Сталин попросту отмечал каждую приводимую цитату из Ленина. Согласно этим цитатам, большевики одержали победу благодаря международной солидарности рабочего класса, своему единству в отличие от разобщенных противников, а также потому, что солдаты отказались воевать против советского правительства. Особо Сталин выделил указание Ленина на провал предсказания Уинстона Черчилля о том, что союзники возьмут Петроград в сентябре 1919 года, а Москву – к декабрю: эта фраза была обведена по полям двойной линией[419].

В своем впечатляющем труде о политической мысли Сталина Эрик ван Ри заключает, что «сталинские пометки к сочинениям Ленина выделяет практически полное отсутствие в них критики. В тех работах Ленина, что Сталин читал наиболее активно, мы не видим абсолютно никаких примеров критических замечаний». То же верно и касательно работ Маркса: «Мне не удалось найти ни одной сталинской заметки с критикой». Что касается Энгельса, то хоть его труды Сталин читал с большей степенью критики, все его пометки вдумчивы и уважительны. «Что Энгельс был и остается нашим учителем, в этом могут сомневаться только идиоты, – писал Сталин членам Политбюро в августе 1934 года. – Но из этого вовсе не следует, что мы должны замазывать ошибки Энгельса…» Как отмечает ван Ри, судя по заметкам в книгах из библиотеки Сталина, он продолжал читать работы Маркса, Энгельса и Ленина вплоть до последних дней своей жизни[420].

Речь на приеме работников высшей школы 17 мая 1938 года содержит в себе характерный образчик его хвалебного отношения к Ленину:

Наука знает в своем развитии немало мужественных людей, которые умели ломать старое и создавать новое, несмотря ни на какие препятствия. Такие мужи науки, как Галилей, Дарвин и многие другие… Я хотел бы остановиться на одном из таких корифеев науки, который является вместе с тем величайшим человеком современности. Я имею в виду Ленина, нашего учителя, нашего воспитателя. (Аплодисменты.) Вспомните 1917 год. На основании научного анализа общественного развития России, на основании научного анализа международного положения Ленин пришел к выводу, что единственным выходом из положения является победа социализма в России. Это был более чем неожиданный вывод для многих людей науки того времени… Против Ленина были тогда все и всякие люди науки, как против человека, разрушающего науку. Но Ленин не убоялся пойти против течения, против косности. И Ленин победил. (Аплодисменты.)[421]

Когда Сталин в мае 1925 года разрабатывал классификацию своей книжной коллекции, Троцкий уже показал себя в роли его ярого противника и основного конкурента в развернувшейся после смерти Ленина борьбе за власть. И тем не менее Сталин поместил Троцкого на шестое место в списке авторов-марксистов, чьи книги должны были классифицироваться отдельно от остальных материалов. Помимо Маркса, Энгельса и Ленина, лишь Каутский (крупнейший теоретик немецкой школы социал-демократии) и Плеханов (отец-основатель русского марксизма) находились в списке выше Троцкого. Уже после Троцкого шли имена на тот момент ближайших союзников Сталина – Бухарина, Каменева и Зиновьева.

Более сорока книг и прочих текстов Троцкого, включая исключительно увесистые тома, можно обнаружить среди остатков сталинской библиотеки, но Сталин особо интересовался «фракционной» полемикой своего врага – работами «Новый курс» (1923) и «Уроки октября» (1924). Сталин штудировал эти и прочие работы в поисках оснований для своей критики Троцкого и троцкизма. На XV Всесоюзной конференции ВКП(б) Сталин обрушился с разгромной критикой на заявление Троцкого из «Нового курса» о том, что «Ленинизм, как система революционного действия, предполагает воспитанное размышлением и опытом революционное чутье, которое в области общественной – то же самое, что мышечное ощущение в физическом труде». Сталин процитировал эти строки и прокомментировал их так: «Ленинизм как „мышечное ощущение в физическом труде“. Не правда ли – и ново, и оригинально, и глубокомысленно. Вы поняли что-нибудь? (Смех.)»[422]

Троцкий, несмотря на все, безусловно присущие ему, интеллектуальные способности в области марксизма и ораторские навыки, был легкой мишенью для Сталина. За плечами Троцкого была долгая история критики Ленина и большевистской партии, к которой он примкнул лишь в 1917 году. Троцкий старательно пытался затолкать под ковер свой былой критицизм в отношении большевиков, однако Сталин настойчиво напоминал сопартийцам о его прежних ошибках. Сталин особенно любил цитировать слова Троцкого от 1915 года, которыми тот критиковал идеи Ленина о возможности пролетарской революции и построения социализма в отдельной стране, такой культурно и экономически отсталой, как царская Россия. На кону стоял вопрос о возможности строительства социализма в Советской России. Троцкий считал, что без успеха революционных движений в более развитых странах русская революция неизбежно будет раздавлена империализмом и капитализмом. Сталин признавал, что социалистическая революция в России не будет «окончательно» победоносной до тех пор, пока не произойдет мировая революция, но при этом он верил, что советский социализм сможет выжить и развиваться самостоятельно. Подавляющее большинство из партии большевиков поддержало Сталина, отдав предпочтение его доктрине «социализма в отдельно взятой стране» перед троцкистской концепцией мировой революции как первоочередной цели.

Как и все лидеры большевиков, Сталин выборочно цитировал Ленина в угоду своим конкретным целям. Так, например, в 1915 году Ленин размышлял о возможности конкретной развитой страны построить социализм без всемирной революции. Но взгляды Ленина по этому вопросу изменились после 1917 года, когда революция в «отсталой» России привела большевиков к власти[423]. Для Сталина и его соратников по партии факт успеха российской революции был единственным, что имело значение, и они резко отреагировали на выдвинутое Троцким в 1924 году предположение, что центр мирового революционного движения может переместиться в Азию в условиях провала европейских революций. «Дурак!» – написал Сталин на полях «Перспектив и задач на Востоке»[424], продолжив замечанием, что, пока существует Советский Союз, центр революции не может сдвинуться в Азию[425].

Другим излюбленным объектом критики Сталина были «Уроки Октября» – работа, в которой Троцкий ворошит конфликт Каменева и Зиновьева с Лениным в 1917 году. Партия раскололась в 1917-м, утверждал Троцкий, и те же самые «старые большевики правого уклона» расшатывали ее и после Февральской революции. И лишь упорное настояние Ленина на необходимости поднятия вооруженного восстания и захвата власти смогло спасти положение[426].

Каменев и Зиновьев были не просто старыми друзьями и товарищами Сталина, но и его союзниками в борьбе против Троцкого. Поэтому он встал на их защиту, пусть его самого и не было среди тех, кого Троцкий критиковал в «Уроках Октября». В 1924 году в своей речи «Троцкизм или Ленинизм», Сталин признаёт, что в 1917 году в партии были разногласия и именно Ленин смог направить большевиков на более радикальный путь борьбы с Временным правительством. Однако он отрицал наличие раскола в партии и указывал, что, когда Центральный комитет одобрил ленинское предложение о восстании, в состав созданного органа политического руководства восстанием вошли и Каменев, и Зиновьев, хотя они и голосовали против предложенного бунта. Сталин также разоблачал то, что называл «легендой о якобы особой роли Троцкого в 1917 году»:

Я далек от того, чтобы отрицать несомненно важную роль Троцкого в восстании… Но должен сказать, что никакой особой роли в Октябрьском восстании Троцкий не играл… Троцкий действительно хорошо дрался в Октябре. Но в период Октября хорошо дрался не только Троцкий… Вообще я должен сказать, что в период победоносного восстания, когда враг изолирован, а восстание нарастает, нетрудно драться хорошо. В такие моменты даже отсталые становятся героями[427].

«Уроки Октября» были не первой попыткой Троцкого написать собственную версию истории русской революции. Во время мирных переговоров в Брест-Литовске в 1918 году он умудрился найти время сочинить небольшую книжку, которую назвал «Октябрьская революция». Опубликованная в том же году, эта работа была переведена на множество иностранных языков[428]. Она представляла собой большевистскую агитку, так что Троцкий замалчивал в ней вопросы разногласий внутри партии. Подобный взгляд на историю революции был Сталину по душе, он тщательно прочитал текст Троцкого и, судя по заметкам, остался им вполне доволен. Он особенно интересовался трактовкой Троцким событий июльских дней, когда большевикам пришлось отступать на фоне неудавшегося преждевременного восстания – эпизода, который закрепился в партийной исторической памяти как наглядный урок того, что политические отступления иногда необходимы, чтобы сохранить силы и продолжить борьбу в будущем[429]. И, как мы уже видели, в своей статье в «Правде» в ноябре 1918 года, посвященной первой годовщине революции, Сталин весьма активно восхвалял роль Троцкого в организации восстания.

Брошюра 1921 года о Троцком за авторством М. Смоленского, изданная в Берлине, входила в серию публикаций, предназначенных для разъяснения большевистских идей рабочим всего мира. По словам автора, «Троцкий, возможно, был самой блестящей и одновременно самой парадоксальной фигурой среди руководства большевиков». Сталин не отметил это замечание, но подчеркнул следующую мысль автора – о том, что если Ленин был «социалистическим начетчиком, оперирующим лишь „священными текстами“ и цитатами» марксизма, то Троцкий толковал марксизм как метод анализа: «Если Ленин марксист догматический, „ортодоксальный“, то Троцкий – марксист „методологический“». Далее по тексту следовала серия едва заметных галочек на полях, которыми Сталин, по-видимому, выражал одобрение ряду приводимых взглядов Троцкого. Он также выделил на полях утверждение Троцкого о том, что в тот момент существовали две конкурирующие социалистические идеологии – та, которую представлял Второй (социалистический) интернационал, и та, которую отстаивал Третий (коммунистический) интернационал[430].

Работа Троцкого «Терроризм и коммунизм» (1920) стала ответом на одноименную публикацию Карла Каутского, «отступника», который до того пользовался очень большим уважением среди большевиков не в последнюю очередь за ту страстность, с которой он защищал идею революционного марксизма против «ревизионизма» Эдуарда Бернштейна, который предпочитал более сдержанный и реформаторский подход к построению социализма. Тем не менее в своей брошюре Каутский критиковал жестокие и деспотичные методы, которые большевики использовали для захвата и удержания власти, особенно в ходе Гражданской войны. В ответе Каутскому Троцкий в предельно откровенной форме рационализировал причины насильственного захвата власти большевиками, последующего подавления российской конституционной демократии и применения «красного террора» в годы Гражданской войны. Сталину не нужны были уроки Realpolitik[431] ни от Макиавелли, ни даже от Ленина, когда у него под рукой был этот текст Троцкого.

С уверенностью можно заявить, что Сталин читал «Терроризм и коммунизм» Троцкого практически сразу после публикации. Большевики, в том числе и Ленин, стремились опровергнуть критику Каутского не в последнюю очередь потому, что она подрывала их позиции в международном социалистическом движении.

Сталинская копия книги была вся испещрена пометками и знаками одобрения, такими как NB и «так»[432]. «Задача в том, – пишет Троцкий, чтобы гражданскую войну сократить. А это достигается только решительностью действия. Но именно против революционной решительности направлена вся книга Каутского», Сталин написал NB на полях у этой цитаты. Эта же пометка стоит в начале второй главы «Диктатуры пролетариата». Сталин выписал цитату Троцкого из первого параграфа: «Понятие о политическом единовластии пролетариата, как единственной форме, в которой он может осуществлять государственную власть». В той же главе Сталин подчеркивал, обводил и отмечал пометками NB язвительные заявления Троцкого о том, что тот, «кто отказывается принципиально от терроризма, т. е. от мер подавления и устрашения по отношению к ожесточенной и вооруженной контрреволюции, тот должен отказаться от политического господства рабочего класса, от его революционной диктатуры. Кто отказывается от диктатуры пролетариата, тот отказывается от социальной революции и ставит крест на социализме».

Далее Троцкий многословно защищает аргумент о том, что интересы социалистической революции превосходят демократический процесс, поскольку последний является лишь фасадом, за которым буржуазия скрывает свою власть. Сталин был полностью с этим согласен и особенно отметил цитирование Троцким мнения Поля Лафарга, что парламентская демократия представляет собой не более чем иллюзию народного самоуправления. Среди цитат Лафарга, выделенных Сталиным, была и следующая: «В тот день, когда пролетариат Европы и Америки овладеет государством, он должен будет организовать революционную власть и диктаторски управлять обществом, пока буржуазия не исчезнет как класс».

Троцкий оправдывал роспуск Учредительного собрания большевиками в январе 1918 года, утверждая, что, готовясь к выборам в Собрание, большевики решили заранее, что в случае своей победы они бы призвали Учредительное собрание самораспуститься и передать власть в пользу более представительных Советов. Однако, по его словам, «Учредительное собрание стало поперек пути революционному движению – и было сметено» (подчеркнуто Сталиным).

Сталин любил нумеровать аргументы, приводимые авторами. Так, в работе Троцкого он пронумеровал три приводимые в пример революции, в которых происходили насилие, террор и гражданская война: Реформация, расколовшая католическую церковь в XVI веке, английская революция XVII века и Французская революция XVIII века. Исторический анализ привел Троцкого к выводу, что «степень ожесточенности борьбы зависит от ряда внутренних и международных обстоятельств. Чем ожесточеннее и опаснее сопротивление поверженного классового врага, тем неизбежнее система репрессий трансформируется в систему террора» – Сталин подчеркнул в своем экземпляре последнюю фразу.

Напротив следующего параграфа Сталин написал сразу два одобряющих знака – NB и «так»:

В этом смысле красный террор принципиально не отличается от вооруженного восстания, прямым продолжением которого он является. «Морально» осуждать государственный террор революционного класса может лишь тот, кто принципиально отвергает (на словах) всякое вообще насилие – стало быть, всякую войну и всякое восстание. Для этого нужно быть просто-напросто лицемерным квакером.

Слова Троцкого «…Каутский понятия не имеет о том, что такое революция на деле. Он думает, что теоретически примирить – значит практически осуществить» Сталин подчеркнул и отметил на полях еще одним своим выражением одобрения: «Метко».

Согласно Троцкому, Каутский верил, что русский рабочий класс захватил власть, еще не будучи к этому готовым. Троцкий отвечал на это так: «Пролетариату никто не предоставляет на выбор садиться на коня или не садиться, брать власть сейчас или отложить. При известных условиях рабочий класс вынужден брать власть под угрозой политического самоупразднения на целую историческую эпоху» – подчеркнуто Сталиным с отметкой на полях «так!».

Ключевой аргумент Троцкого в пользу большевистской диктатуры был Сталиным подчеркнут, взят в скобки и перечеркнут крест-накрест:

Нас не раз обвиняли в том, что диктатуру Советов мы подменили диктатурой партии. Между тем можно сказать с полным правом, что диктатура Советов стала возможной только посредством диктатуры партии: благодаря ясности своего теоретического сознания и своей крепкой революционной организации партия обеспечила Советам возможность из бесформенных парламентов труда превратиться в аппарат господства труда. В этом «подмене» власти рабочего класса властью партии нет ничего случайного и нет по существу никакого подмена. Коммунисты выражают основные интересы рабочего класса.

Очевидно, Сталина не удовлетворило то, как Троцкий изложил эту мысль. На полях он написал, что формулировка «диктатура партии» не вполне подходит и предпочтительнее говорить о диктатуре пролетариата через партию. Также Сталин выразил сомнение по поводу взгляда Троцкого на необходимость принудительного труда в социалистическом обществе как естественного сопутствующего обстоятельства обобществления средств производства. Скептицизм Сталина выражался несколькими «м-да» на полях соответствующих параграфов[433]. На X партийном съезде в марте 1921 года критическое отношение Сталина к позиции Троцкого окончательно переросло в открытую оппозицию его предложениям о милитаризации труда.

У Сталина имелся собственный экземпляр перевода «Терроризма и коммунизма» Каутского, который он прочел не менее внимательно, чем одноименный ответ Троцкого[434]. Работа Каутского откровенно высмеивалась – на полях остались пометки «ха-ха», «хи-хи» и отборные оскорбления «сволочь» и «лжец». Каутский утверждал, что непримиримость большевиков основывалась на их претензии на монополию истины, что Сталин отметил словом «дурак», насмехаясь над верой Каутского в то, что любое знание является относительным и ограниченным. Подобные нападки встречаются также и на полях других книг Каутского из библиотеки Сталина. На экземпляре русского перевода «Пролетарской диктатуры и ее программы» Сталин написал в 1922 году, что только Каутский мог смешать диктатуру пролетариата с диктатурой клики[435]. «Вздором» и «чепухой» называл Сталин утверждение Каутского о том, что еще один революционный кризис в Австро-Венгрии XIX века обрек бы население Чехии на германизацию[436]. Тем не менее многие разделы «Терроризма и коммунизма» он прочел, ограничившись лишь подчеркиваниями, без комментариев. Встречаются даже несколько NB и одна-две «м-да» на полях этого издания. Те же признаки заинтересованности в отдельных деталях из множества трудов Каутского можно обнаружить и в пометках Сталина на других работах, особенно тех, которые касались экономических вопросов и «аграрного вопроса», в котором Каутский признавался авторитетным марксистским специалистом[437]. Всегда стремясь найти полезную информацию и аргументы, Сталин был готов учиться даже у самых презираемых им противников.

На Пленуме ЦК в июле 1926 года Сталин заявил, что до сих пор старался сдержанно относиться к деятельности Троцкого и «не выказывать открытую вражду», придерживаясь «умеренной политики в его отношении»[438]. Тщательное изучение Сталиным технико-экономических трудов Троцкого середины 1920-х годов – «К социализму или капитализму?» (1925), «8 лет: Итоги и перспективы» (1926) и «Наши новые задачи» (1926) – свидетельствует о том, что вышеприведенные высказывания Сталина вполне могли соответствовать действительности. Эти работы относятся к периоду, когда Троцкий, будучи вынужденным уйти с поста народного комиссара по военным и морским делам в январе 1925 года, контролировал советскую промышленность, заняв ряд связанных с народным хозяйством должностей[439].

Троцкий скептически воспринял НЭП, однако в своей критике не заходил так далеко, как некоторые другие представители ультралевого крыла большевистской партии. Он считал, что рыночные реформы в рамках НЭП усиливают класс так называемых кулаков – зажиточных крестьян. Он также видел угрозу в реставрации капиталистической системы в экономике и опасался, что социалистическая индустриализация отходит на второй план. Сталинские отметки без комментариев на полях работ Троцкого указывают, что Сталин разделял многие его опасения, однако был более оптимистично настроен в отношении способности НЭПа генерировать ресурсы для дальнейшего проведения социалистической индустриализации. Он также был уверен, что партия и пролетариат могли продолжать властвовать над крестьянством, несмотря на то что России была демографически аграрной страной[440]. Тем не менее, когда начались перебои с поставками продовольствия в города в конце 1920-х, Сталин без малейших сомнений свернул НЭП и ценой огромных человеческих жертв приступил к реализации форсированной индустриализации и коллективизации. Многие соратники Троцкого приветствовали этот «левый поворот» в политике Сталина и встали на его сторону в борьбе с так называемой правой оппозицией, возглавляемой Бухариным, который выступал против сворачивания НЭПа. Сам же Троцкий считал, что Сталин опрометчиво сорвался с места в карьер и даже начал высказывать мнение, что у рыночного социализма все же могут быть свои преимущества[441].

Главные разногласия между Сталиным и Троцким касались доктрины «социализма в отдельно взятой стране». Это была дискуссия о том, что должно стать первоочередной задачей большевиков – строительство социализма в России или распространение революции на прочие страны мира. Тем не менее важно отметить, что Троцкий был столь же привержен идее построения социализма в СССР, как и Сталин, а сам Сталин, хотя и отодвинул мировую революцию на второй план, полностью от нее никогда не отказывался. Стратегическое различие было важным, но оно не представляло собой непреодолимой идеологической пропасти. Фракционные битвы и уязвленное самолюбие по поводу значительно меньших различий превратили эти разногласия в экзистенциальную борьбу за «душу» большевистской партии.

К концу 1920-х Троцкий был исключен из партии и отправлен в ссылку. В некотором смысле он сам стал творцом своего падения[442]. Именно Троцкий начал «литературную дискуссию», выясняя, кто больше отличился в ходе революции. В 1923 году именно Троцкий расколол коллективное руководство Политбюро, которое взяло на себя власть после того, как Ленин совсем слег. Занимаясь народным хозяйством, Троцкий выступал за «сверхиндустриализацию» и пересмотр стратегии НЭПа, основанной на постепенном экономическом росте за счет крестьянского капитализма и мелкого частного производства. Оказывая давление на своих коллег по руководству, он организовал внутри партии кампанию, обвинявшую Политбюро, возглавляемое триумвиратом Сталина, Зиновьева и Каменева, в установлении «фракционной диктатуры». Именно в рамках этой кампании в декабре 1923 года газета «Правда» опубликовала «Новый курс» Троцкого. Однако исход спора был решен убедительной победой триумвирата на XIII партийной конференции в январе 1924 года[443].

Следующим шагом Троцкого стало создание оппортунистического и опрометчивого альянса с Каменевым и Зиновьевым, которые с 1917 года стали значительно более леворадикальны. Они разошлись со Сталиным во мнении по вопросам НЭПа, построения социализма в отдельно взятой стране и требовали от партии более решительных мер. Как и «левая оппозиция» Троцкого в 1923 году, «объединенная оппозиция», возглавляемая Каменевым, Троцким и Зиновьевым, попыталась заручиться поддержкой членов партии, но была сметена силой и популярностью Сталина, который в то время был близким союзником Бухарина, бывшего «левого», принявшего «правый уклон» и ставшего ведущим теоретиком НЭПа как реформистской политической и экономической стратегии построения социализма[444].

В октябре 1926 года Троцкий был исключен из Политбюро и годом позже потерял свой пост в ЦК, равно как и Каменев с Зиновьевым. В ноябре 1927 года Троцкий и Зиновьев были исключены из компартии. Разгром окончательно завершился на XV съезде партии в декабре 1927 года, в ходе которого из партии были исключены 75 оппозиционеров, включая Каменева. За этими событиями последовала чистка низовых сторонников «объединенной оппозиции».

Каменев, Зиновьев и многие их соратники быстро отреклись от своих оппозиционных взглядов, поддержали генеральную линию партии и вскоре были приняты обратно в члены ВКП(б). Троцкий же стоял на своем, заявив, что партию, как и Французскую революцию в 1794 году, присвоили контрреволюционные силы – «термидорианцы». В январе 1928 года он был сослан в Алма-Ату в Казахстане.

Философская, а не только политическая логика лежала в основе того, что Игал Халфин[445] назвал «демонизацией» Сталиным противостоящей ему большевистской оппозиции[446]. Каутский был прав: большевики верили, что их движение, вооруженное научной теорией общества и истории, имело исключительный доступ к абсолютной истине. Их партия и ее лидеры закалились в горниле революции и Гражданской войны, а теперь строили первое в мире социалистическое общество – дело, которое, как они полагали, приведет все человечество к бесклассовой и свободной от угнетения утопии. В рамках этого мировоззрения оппозиция партийному большинству не могла восприниматься иначе как девиация, отражающая коварное влияние классовых врагов.

Троцкий на XIII съезде партии в мае 1924 года говорил об этом так:

Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату… У англичан есть историческая пословица: права или не права, но это моя страна. С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия[447].

Процесс демонизации любого инакомыслия внутри партии двигался постепенно, на протяжении нескольких лет. Изначально инакомыслящих обвиняли в «мелкобуржуазности» – то есть неумышленной контрреволюционности. Позднее оппозиции открыто клеймились как антипартийные, активно действующие контрреволюционные силы.

Одной из широко распространяемых работ с критикой Троцкого была написанная Семеном Канатчиковым в середине двадцатых годов «История одного уклона». Троцкий изображался в этой книге как полный индивидуалист, отвергнувший партийную дисциплину и собравший вокруг себя «одиночек», склонных к истерикам и панике. Мы не знаем, читал ли Сталин эту книгу, однако ее экземпляр определенно был в его коллекции наряду с другими работами Канатчикова[448].

В 1928 году Троцкого сослали в Алма-Ату за «контрреволюционную деятельность», однако ему разрешалось вести переписку со своими сторонниками. Обвиненный затем в «антисоветской» деятельности, в 1929 году он был изгнан в Турцию и в 1932-м лишен советского гражданства.

После выдворения из Советского Союза Троцкий опубликовал ряд значимых книг: «История русской революции» (1930), «Моя жизнь» (1930), «Перманентная революция» (1931), «Преданная революция» (1936) и «Сталинская школа фальсификаций» (1937). Помимо немецкого издания книги Троцкого о фашизме 1931 года в остатках сталинской библиотеки не было обнаружено ни одной работы Троцкого из тех, что были опубликованы после его изгнания. Дмитрий Волкогонов заявлял, что Сталин прочитал «Преданную революцию» за одну ночь, «бурля от гнева», однако тому не предоставлено никаких доказательств[449]. Стивен Коткин отмечал, что «всемогущий диктатор… собирал все книги Троцкого и о Троцком в отдельном шкафчике своего кабинета на своей Ближней даче» – чему также не приводится никаких свидетельств[450]. Безусловно, Сталин был хорошо осведомлен о деятельности Троцкого за границей и о его попытках поддерживать связь с оставшимися в СССР оппозиционерами. Он также получал от органов внутренних дел подробные отчеты о репрессиях в отношении так называемых «троцкистских групп»[451].