Сталин по-разному читал книги, выборочно или полностью, бегло или со всем вниманием. Какие-то книги им прочитаны от корки до корки, иные он едва раскрывал. Порой он брался за книгу, за пару страниц терял к ней интерес и сразу переходил к ее заключению. Некоторые он читал за один присест, а другие бросал, чтобы вернуться к ним позднее.

В большинстве сохранившихся книг из библиотеки Сталина нет никаких пометок, за исключением автографов или экслибриса, так что мы не можем с абсолютной точностью выяснить, как много он читал. Эрик ван Ри предполагал, что в тех книгах, которые читал, Сталин последовательно делал пометки[386]. Но и самые заядлые любители оставлять комментарии на полях все же не пишут на каждой из прочитанных книг. Лишь нераспечатанные книги мы можем с некоторой уверенностью отнести к непрочитанным Сталиным, предполагая при этом, что он не читал тот же текст в другой копии.

Мало кто из читателей (если только они не преподаватели или просветители) делает пометки на полях изданий художественной литературы, и Сталин не был исключением. Большинство текстов с его пометками – литература не художественная. Русское слово «пометки» относится к оставляемым на страницах книг комментариям и значкам, обозначающим и вербальное, и невербальное. Ближайший английский перевод – marginalia[387], но пометки Сталина разбросаны по всему тексту, могут находиться между строк, на обложках и т. д., то есть к полям они не обязательно привязаны. Marginalia, в английском языке, также предполагает некоторую аннотацию, то есть наличие в заметке слов, в то время как 80 % сталинских пометок это то, что Х.-Д. Джексон[388] называет «призывающими к вниманию знаками»[389].

Сталин отмечал интересующие его страницы, абзацы и фразы, подчеркивая их или оставляя вертикальные линии вдоль текста на полях. В особо важных, по его мнению, местах текста он использовал двойное подчеркивание и заключение текста в круглые скобки. Для выстраивания структуры он нумеровал интересующие его места в книге, и такая маркировка могла достигать двухзначных чисел и тянуться на протяжении сотен страниц конкретного текста. В качестве альтернативы или дополнения к этим отметкам Сталин писал подзаголовки или рубрики на полях. Как мы видим, значительная часть его пометок состоит из выписывания слов и фраз из самого текста.

Стиль сталинских пометок кажется вполне естественным, что может подтвердить любой человек, делающий заметки в книгах. Как отмечает Джексон, читательские пометки – старинная традиция, восходящая к самому началу печатной эпохи человеческой истории. Так, еще Эразм Роттердамский считал пометки важной частью гуманистического образования:

Впоследствии, обученный этим приемам, при чтении авторов ты будешь бдительно подмечать всякий раз, когда встретится некое замечательное выражение, когда нечто будет сказано архаически или по-новому, когда некий аргумент либо остроумно раскрыт, либо искусно завуалирован, если какое-либо особенное украшение речи, или какая пословица, или какой пример, или какое изречение, которые стоит запомнить. И это место следует выделить каким-нибудь подходящим значком. Причем нужно пользоваться знаками не только разнообразными, но и соответственно приспособленными, чтоб они тотчас указывали, что именно свойственно [данному] месту[390].

Вирджиния Вулф[391] была одной из тех, кого пометки в книгах возмущают: это кощунство, вмешательство, призванное навязать свою интерпретацию другим читателям. В своем классическом ответе на это обвинение Мортимер Дж. Адлер[392] настаивал, что «делать пометки в книге – это не акт надругательства, а проявление любви». Он верил: вдумчивое чтение подразумевает, что «ваши пометки и заметки становятся неотъемлемой частью книги и остаются там навсегда». Однако Адлер четко проводил границу: читатель может писать только в собственных книгах и никогда в тех, которые принадлежат другим или взяты в публичных библиотеках[393]. Сталин не признавал такого различия и свободно делал пометки в любой книге, которая попадала в его руки, включая те, что он брал из Ленинской библиотеки и других государственных учреждений. Что касается Ленина, то после него осталось не только 900 книг его личной библиотеки с пометками, но и целые тетради выписанных цитат, отзывов и комментариев к прочитанному. Сталин же писал свои замечания практически исключительно в самих текстах. Чтобы облегчить поиск наиболее важных или полезных материалов, он иногда вкладывал между соответствующими страницами тонкие полоски бумаги. Некоторые из этих теперь уже пожелтевших и рассыпающихся закладок до сих пор можно найти в российской архивной коллекции книг из библиотеки Сталина[394].

Как отмечает Джексон, следующим шагом после невербальных отметок является односторонний разговор с текстом в форме отдельных слов или фраз. И Сталин, когда что-то его задевало, становился в этом отношении крайне экспрессивным.

Сталин, скорее всего, был знаком с творчеством Чарльза Диккенса. Диккенса проходили в русских школах, а по его текстам обучались английскому языку. Не все его работы большевики одобряли (например, антиреволюционная «Повесть о двух городах»), однако им пришелся по душе его мрачный стиль изображения индустриального капитализма XIX века. Помимо того, тем из большевиков, кто разделял пуританские взгляды Сталина, нравилось полное отсутствие у Диккенса какого-либо описания физической сексуальности[395]. Насколько нам известно, Сталин никогда не писал знаменитое восклицание Скруджа bah humbug[396] на полях своих книг, но у него было предостаточно русскоязычных эквивалентов. Сталин выражал свое пренебрежение с помощью таких языковых оборотов, как: «ха-ха», «вздор», «чепуха», «дурак», «сволочь», «подлец» и «ишь ты!».

Но бывал он и восторжен, оставляя на полях пометки вроде: «да-да», «хорошо!», «метко», «в этом вся суть», и задумчив, выражая это кратким «м-да», трудно переводимым оборотом, выражающим сочетание раздумий и недоумения от прочитанного. Наиболее же часто используемой пометкой у Сталина, как и у Ленина, была латинская аббревиатура NB и ее русский аналог Вн[397].

Сталинские пометки могут сильно различаться – в зависимости от настроения вождя или же тех целей, с которыми он их писал. Как правило, они были информативны, высокоструктурированы и последовательны. Для отметок в книгах он обыкновенно пользовался разноцветными карандашами – синим, зеленым, красным. Иногда, судя по всему, без какой-то конкретной причины он делал в одной и той же книге отметки разными цветами. Иногда он пользовался аббревиатурами, но, как правило, писал слова целиком, пусть и не всегда разборчиво. Стиль пометок Сталина не сильно изменялся с годами, за исключением того, что ближе к старости он стал менее многословным.

Несмотря на то что обычно Сталин читал книги, чтобы узнать что-то новое, он также часто перечитывал свои собственные труды. Один из таких примеров – предвыборная речь, с которой он выступил в Большом театре в феврале 1946 года. Сталин произнес эту речь вскоре после триумфальной победы СССР над нацистской Германией, но темой ее стало, в пику крылатому выражению, приписываемому Екатерине Великой, то, что победителей необходимо судить и критиковать.

В брошюре, содержащей текст его речи, Сталин выделил вступительные абзацы, где он утверждал, что война была не случайностью и не следствием действий конкретных людей, а неизбежным результатом глубинного кризиса капиталистической системы. Он также отметил абзацы, в которых говорил, что война явно показала превосходство советской социальной системы и жизнеспособность ее многонационального характера. Далее он подчеркнул роль и решающее значение коммунистической партии в обеспечении победы и в деле индустриализации страны в предвоенные годы. Последним абзацем, который он отметил, был заключительный фрагмент речи, где указывалось, что коммунисты участвовали в выборах в Верховный Совет в составе блока с беспартийными[398].

Сталин писал свои речи сам и зачастую редактировал речи своих соратников. Но у него была привычка использовать куски своих старых выступлений при создании новых: так, его доклады на XVII и XVIII съездах партии выглядят крайне похожими, потому что речь 1939 года создавалась на основе речи, произнесенной в 1934-м[399]. Возможно, и свою речь 1946 года Сталин перечитывал, рассчитывая использовать часть ее в своем докладе на грядущем съезде, подготовка к которому шла в 1947–1948 годах.

Вероятно, этим же объясняется и то, что он читал и делал пометки в брошюре с речью Андрея Жданова от 1947 года «О международном положении». Выступление Жданова с этой речью перед Коминформом стало де-факто объявлением Советским Союзом начала холодной войны. Поствоенный мир, заявлял Жданов представителям европейских компартий, разбился на два полюса – на лагерь империализма, реакции и войны и на лагерь социализма, демократии и мира. Сталин был прекрасно знаком с этой речью, так как Жданов активно консультировался с ним по ее содержанию. И тем не менее он сделал немало пометок в брошюре. Одной из тем были прошлые и нынешние попытки империалистов разрушить или ослабить СССР. Другой стали те влияние и мощь, которые обрели США в результате войны. Особенно активно Сталин выделял параграф, в котором речь шла об отказе США от рузвельтовской политики кооперации и вступлении Америки на путь военного авантюризма[400].

В итоге XIX съезд партии был проведен лишь в октябре 1952 года, и Сталин решил не выступать на нем с докладом. Вместо этого он тщательно отредактировал речь своего помощника Георгия Маленкова[401].

Исследуя сталинские пометки, мы всегда стоим перед искушением искать в них скрытое второе дно и неочевидные отсылки как политического, так и психологического характера. Однако же порой Сталин читал просто ради удовольствия или из интереса, и его пометки выражали лишь степень его удовлетворенности прочитанным.

Библиотекарь-архивист Юрий Шарапов был одним из последних людей, кому довелось прикоснуться к сталинской библиотеке, пока она еще была в сохранности. Именно его мемуары 1988 года открыли миру само существование библиотеки и сталинскую привычку делать пометки в книгах. По его точному замечанию, «заметки на полях книг, журналов, да и любых текстов… формируют довольно опасный жанр. Они полностью выдают автора – его эмоциональный склад, интеллект, наклонности и привычки»[402]. Будучи крупнейшим экспертом по пометкам Ленина, Шарапов, безусловно, знал, о чем говорил.

Опасным жанром стала и исследовательская работа тех ученых, что бросились выдирать из массива только что открытых пометок Сталина те, которые подтверждали бы их теории о психологии и мотивах вождя. Один из примеров – графические пометки на нескольких страницах русского издания «Диалогов под розой» Анатоля Франса, серии гуманистических диалогов о существовании и значении Бога. Однако выяснилось, что эти пометки были сделаны не Сталиным, а его дочерью Светланой[403]. Стиль аннотаций Светланы был схож с отцовским, будучи при этом более витиеватым, насмешливым и трудным для интерпретации. Изучая эти пометки как приписываемые Сталину, озадаченный Евгений Громов заключил, что «трудно понять, что именно хотел выразить Сталин»[404].

Приведем другой пример опасностей, подстерегающих исследователей пометок Сталина. На задней обложке пьесы Алексея Толстого «Иван Грозный» (1942) он несколько раз накарябал слово «учитель». Сталин зачастую писал неряшливо, и слово «учитель» встречается на обложке пьесы среди многих других, никак не связанных и практически нечитаемых слов и фраз[405]. И тем не менее нашлись исследователи, посчитавшие эти каракули доказательством того, что Сталин считал Ивана Грозного своим учителем и образцом для подражания[406]. Как мы увидим, Сталин действительно с интересом изучал царствование Ивана Грозного, однако же он свысока смотрел на всех царей, включая Петра Первого и Екатерину Великую. Его единственным настоящим учителем и образцом для подражания был Ленин.

Еще одним слоном, сделанным из мухи, стало подчеркивание Сталиным приписываемой Чингисхану цитаты в российском учебнике истории 1916 года: «Смерть побежденных нужна для спокойствия победителей»[407]. «Не поэтому ли Сталин убил всех тех старых большевиков?» – вопрошали двое российских исследователей[408]. Однако им, похоже, не пришло в голову, что Сталин мог просто интересоваться мотивацией Чингисхана к действиям, которые автор учебника описывал как «погромы татар»[409].

Еще одним якобы сенсационным открытием для некоторых стал текст на задней стороне сильно испещренного сталинскими пометками экземпляра «Материализма и эмпириокритицизма» Ленина 1939 года:

1) Слабость 2) Лень 3) Глупость. Единственное, что может быть названо пороками. Все остальное – при отсутствии вышеуказанного составляет несомненно добродетель! NВ! Если человек 1) силен (духовно), 2) деятелен, 3) умен (или способен) – то он хороший, независимо от любых иных «пороков»![410]

По словам Дональда Рейфилда, это было «самым важным» из того, что когда-либо говорил Сталин: «Этот комментарий Сталина придает макиавеллиевский блеск его судьбе сатанинского антигероя, достойного пера Достоевского, и служит эпиграфом всей его карьеры»[411]. Роберт Сервис назвал эту запись «интригующей» и предположил, что Сталин «исповедовался сам себе» и использовал «религиозную терминологию „духа“, „греха“ и „порока“», возвращаясь таким образом к «языку Тбилисской духовной семинарии», что оставила «неизгладимый след»[412] на нем с юных лет. Славой Жижек[413] отмечал, что это «наиболее лаконичное изложение этики без морали»[414].

И все это представляется крайне интересным, вот только комментарий этот написан не сталинским почерком. Кому принадлежит авторство этих слов, как они были написаны на книге из сталинской библиотеки и с какой целью – остается загадкой.

По правде говоря, вы не найдете в сталинских пометках ничего сенсационно нового. Он не раскрывал в них секретов, и они являются лишь отражением его текущих размышлений, а также его подхода к взаимодействию с идеями, аргументами и фактами.