Мемуары Шарапова, вышедшие в 1988 году, стали первой работой, дающей читателю представление о Сталине как о владельце обширной личной библиотеки. Мемуары были опубликованы на английском языке в Moscow News под названием Stalin’s personal library («Личная библиотека Сталина»).
Образ Сталина как человека немалого интеллекта и большого читательского кругозора был относительно широко распространен вопреки тому, что Троцкий карикатурно изображал Сталина как серую посредственность. В конце концов, работы Сталина публиковались и его исследования в области марксистской теории были хорошо известны. В рамках культа личности Сталин прославлялся как уникальный гений, и немало ослепленных блеском культа европейских интеллектуалов, дипломатов и политиков публично восхваляли его знания и эрудицию. Официальные фотографии и картины сталинских времен часто изображают вождя за письменным столом, читающим или делающим записи. Но открытие его личной библиотеки сместило внимание общественности на интеллектуальные аспекты личности Сталина. Главным же стало то, что биографы Сталина наконец смогли в рамках изучения его политической деятельности понять, как работала сталинская мысль.
В своей биографии Сталина, в главе под названием «Ум Сталина», Волкогонов противопоставляет созданному Троцким карикатурному образу Сталина свое видение вождя как «исключительного интеллектуала». Волкогонов был первым исследователем, опубликовавшим схему классификации библиотеки Сталина 1925 года, именно он раскрыл существование экслибриса и обратил внимание на сталинскую привычку делать пометки в книгах: «Собрание сочинений Ленина, например, испещрено подчеркиваниями, галочками и восклицательными знаками на полях». Сталин, писал Волкогонов, искал аргументы против своих соперников где угодно, включая их собственные труды. У него была специальная коллекция враждебной эмигрантской литературы, и он настаивал на поддержании подписки на издания белой эмиграции[361].
Заявления Волкогонова о том, что Сталин читал и делал заметки в «Майн Кампф» Адольфа Гитлера не подтверждаются источниками, так как в сохранившейся библиотеке нет этой книги, однако такую возможность нельзя исключать[362]. В конце концов, Сталину и не надо было читать собственно «Майн Кампф», чтобы ознакомиться с мыслями Гитлера о «жизненном пространстве на Востоке» и необходимости немецкой экспансии в России – Гитлера активно цитировали советские газеты тех лет. Сталин был хорошо осведомлен и о внутренних делах Третьего рейха. Так, например, в 1936 году он получил детальный отчет об очередном ежегодном съезде НСДАП[363]. Заядлый читатель конфиденциальных бюллетеней ТАСС со всего мира, Сталин нацарапал «ха-ха» на резюме об октябрьской новости 1939 года из Турции, где говорилось, что Гитлер пригласил его посетить Берлин. Сообщалось, что Сталин отклонил приглашение, но оставалась вероятность, что Гитлер может навестить его в Москве[364].
Позднейшие биографы Сталина во многом приходили к тем же выводам, что и Волкогонов. В главе «Вождь и интеллектуал» Роберт Сервис описывает Сталина как вдумчивого, постоянно чему-то учившегося человека: «Его образование тем не менее не меняло качественным образом его идеологию. Его ум отличали способности к запоминанию и перевариванию информации. Сталин не был оригинальным мыслителем или выдающимся писателем, но, однако, он оставался интеллектуалом до последних своих дней»[365]. По словам Дональда Рейфилда[366], автора книги «Сталин и его подручные», «оппоненты Сталина очень часто недооценивали, насколько хорошо он был начитан»[367]. В разделе «Круг чтения и мыслей»[368] российский историк Олег Хлевнюк, рассматривая сталинские пометки, пишет: «Сталин любил книги. Чтение в немалой степени сформировало его личность… Сталин любил историю, постоянно использовал исторические примеры и аналогии в своих статьях и выступлениях, в разговорах с соратниками… Можно предположить, что конечный результат его духовного образования, самообразования, политического опыта и характера представлял собой малопривлекательную, но чрезвычайно полезную для удержания власти смесь»[369]. Биография Сталина в нескольких томах, написанная Стивеном Коткиным в 1993 году, изобилует упоминаниями о Сталине как интеллектуале и читателе, начиная с замечания о том, что молодой Сталин «проглатывал книги, и, как полагается марксисту, делал это с целью изменить мир»[370].
Николай Симонов, старший научный сотрудник ИМЭЛ, одним из первых приступил к глубокому исследованию сталинских пометок. Его статья «Размышления о пометках Сталина на полях марксистской литературы» вышла в партийном журнале «Коммунист» в декабре 1990 года[371]. Опубликованная на излете горбачевского правления, статья Симонова выдержана в духе позднесоветского представления о том, что Сталин не был подлинным ленинцем. Исследование Симонова сконцентрировано на анализе сталинских взглядов на теорию социалистического государства, и он использует пометки Сталина, чтобы показать несоответствие идей вождя позициям Маркса, Энгельса и Ленина.
В соответствии с классической доктриной марксизма, капиталистическое государство (правительство, государственные службы, суды, полиция и армия) является буржуазным инструментом классового угнетения, оно должно уйти с наступлением социализма и исчезновением враждебных классовых элементов. Сталин же считал, что социализму требуется сильное государство для защиты власти пролетариата.
Симонов ссылался на детальные пометки Сталина в книге Троцкого «Терроризм и коммунизм» (1920), чтобы показать, что, хотя вождь и одобрял решительную защиту своим будущим соперником революционного насилия в годы Гражданской войны, этого, по его мнению, было недостаточно. Троцкий писал, что диктатура пролетариата должна претворяться в жизнь деятельностью коммунистической партии. Сталин считал аргументы Троцкого «незавершенными» и выдвигал идею партии как политического аппарата, который руководит и государством, и общественными организациями вроде профсоюзов. В трактовке Симонова классический марксизм рассматривает государство исключительно «механистически», как некий временный, искусственно созданный инструмент классовой власти капиталистов, противопоставляя это «органистическому» видению Сталина, в рамках которого государство предстает долговременной структурой, чье существование в роли принуждающей силы необходимо для защиты социалистической системы. Классический марксизм направлен на демократизацию и уменьшение власти государства над гражданами, в то время как сталинская теория государства представляла собой рационализацию построенного им тиранического режима под предлогом защиты социалистического государства от его врагов.
Отход Сталина от классической марксистской теории государства не был секретом. На XVIII съезде партии в марте 1939 года он выступил с пламенной речью в защиту своей трактовки взглядов Маркса, Энгельса и Ленина. По словам Сталина, трем великим учителям не удалось предвидеть, что социализм победит не всемирно, а в отдельно взятой стране, находящейся в кольце могущественных капиталистических стран. В таких условиях Советский Союз нуждался в сильном государственном аппарате, чтобы защищать себя от внешних угроз и внутренних диверсий. Лишь когда капитализм будет всемирно ликвидирован, государство сможет исчезнуть, как то предсказывал Маркс[372].
В декабре 1994 года другой бывший сотрудник ИМЭЛ, журналист и политик Борис Славин, опубликовал в газете «Правда» статью, посвященную исследованию пометок на страницах книг из библиотеки Сталина. Славина особо интересовало то, как Сталин читал «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина. Славин отмечает приверженность Сталина марксистскому пониманию свободы как «умение познавать объективную необходимость». Также Славин выделяет любимые философские афоризмы Сталина: «Многознание уму не научает» (Гераклит), «Марксизм – это не безжизненная догма, не завершенное, готовое, неизменное учение, а живое руководство к действию» (Ленин), «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства» (Маркс)[373].
Голландский ученый Эрик ван Ри, исследовавший политическую мысль Сталина, был первым западным ученым, активно работавшим с книгами из его библиотеки. Отправляясь в Москву в 1994 году, он предполагал, что ключом к пониманию эволюции сталинского мышления станет исследование влияния русской политической традиции на марксизм. Это предположение было «подорвано» работой с библиотекой Сталина, которая была практически исключительно марксистской и в которой почти не ощущалось влияние немарксистских работ. Тщательно изучив все имевшиеся в наличии комментарии Сталина, ван Ри пришел к заключению, что Сталин был продуктом рационалистской и утопической западноевропейской революционной традиции, которая берет свое начало с эпохи Просвещения. Несмотря на то что Сталин обращался к некоторым традициям русской политики – к авторитарности и сильной государственной власти, он умещал их в рамки марксистской идеологии. Сталин с уважением относился к некоторым из русских монархов, в частности к Ивану Грозному, Петру Первому и Екатерине Великой, но считал, что, вооружившись марксистской теорией, он сможет лучше справиться с постройкой сильного, хорошо защищенного Советского государства. По итогу своих размышлений Сталин, как пишет ван Ри, пришел к идее «революционного патриотизма» – идеологии, в которой первоочередную важность обретает защита интересов советской Родины. Мировая революция остается наиважнейшей целью, однако методы ее достижения подчинялись реальности сосуществования СССР с враждебным капиталистическим окружением[374].
Первыми в России за исследование библиотеки Сталина взялись Борис Илизаров и Евгений Громов. Илизаров начинал в конце 1990-х, когда, по его словам, на книгах все еще имелись «остатки табака из сталинской трубки»[375]. Эта работа его очень вдохновила, и он опубликовал серию революционных по своей новизне книг и статей как о читательской жизни Сталина, так и об истории его библиотеки[376].
В 2003 году вышло обширное исследование Громова, посвященное отношениям Сталина с советскими писателями, артистами и художниками, которое во многом основывалось на изучении личного фонда вождя. Среди цитируемых Громовым материалов были заметки Сталина на книге Горького «Мать» – пропагандистской истории о революционно настроенных работниках фабрики в России начала XX века. Красной нитью через весь роман проходит роль радикальных книг и подпольной литературы в разжигании революции. Глава, вызвавшая особый интерес Сталина, описывает то, как пожилой крестьянин, ныне работник фабрики, Михаил Рыбин, проникнувшись революционными идеями, отправляется в дом товарища забрать нелегальную литературу для распространения среди рабочих. Сталин оставил надписи на полях нескольких страниц этой главы, но больше всего его привлекла тирада Рыбина:
Давай помощь мне! Давай книг, да таких, чтобы, прочитав, человек покою себе не находил. Ежа под череп посадить надо, ежа колючего! Скажи своим городским, которые для вас пишут, – для деревни тоже писали бы! Пусть валяют так, чтобы деревню варом обдало, – чтобы народ на смерть полез![377]
Еще одним российским историком, активно изучавшим библиотеку Сталина, был Рой Медведев. Именно Медведев брал интервью у Золотухиной касательно ее работы с библиотекой, и в 2005 году вышла его книга «Что читал Сталин?».
Братья Рой и Жорес Медведевы были известными диссидентами советской эпохи. Роя исключили из партии в 1969 году, а Жореса, ученого-биолога, уехавшего на Запад, лишили советского гражданства в 1973-м. Оба представляли собой типаж «шестидесятника» – человека, верившего в советскую систему, но требовавшего ее реформ и демократизации. Исключительно важной для Медведевых была «десталинизация» – процесс, начатый Хрущевым на XX съезде партии, а также необходимость правдивого освещения сталинского террора 1930-х годов. По этой причине Рой Медведев пишет обширную книгу о сталинских репрессиях «К суду истории». К публикации в СССР ее запретили, но она была переведена и вышла на Западе в начале 1970-х. Вынесенный Сталину в книге суровый вердикт был во многом выдержан в духе хрущевской десталинизациии: «Болезненная подозрительность, усилившаяся с возрастом, нетерпимость к критике, злопамятность и мстительность, переоценка собственной личности, граничащая с манией величия, жестокость, доходящая до садизма»[378]. Интеллектуальное наследие Сталина Медведев оценивал как незначительное – то, что было в работах Сталина интересным, не было оригинальным, а то, что было оригинальным – не представляет интереса: «Он не выводил теоретические положения из реальности; он заставлял теорию соответствовать своим желаниям, подчинял ее сиюминутным обстоятельствам – одним словом, он политизировал теорию»[379].
Медведев был диссидентом, так что доступа к советским архивам у него не было. Вместо этого он работал с огромным объемом опубликованных материалов и не издававшихся мемуаров. Одни из цитируемых им воспоминаний принадлежат перу Е. П. Фролова, и в них упоминается история Яна Стэна, советского партийного философа, который в 1920-х обучал Сталина тонкостям гегелевской диалектики. «Стэн часто рассказывал мне в личных беседах об этих уроках, – вспоминал Фролов, – о тех трудностях, с которыми он сталкивался как учитель из-за неспособности ученика усвоить материал»[380].
Во время последовавшей за смертью Ленина борьбы за власть Стэн поддержал Сталина в его противостоянии союзу Троцкого и Зиновьева. Написанный им текст «К вопросу о стабилизации капитализма» (1926) сохранился в сталинской библиотеке. Сталин внимательно его прочел и, очевидно, был согласен с приводимой Стэном критикой Троцкого и Зиновьева. В отличие от Троцкого и Зиновьева, Стэн полагал, что капитализм полностью стабилизировался после вызванного Первой мировой войной политического и экономического кризиса. Эта стабильность не будет вечной, писал Стэн, но и в ближайшее время не закончится, чего не понимали Троцкий и Зиновьев[381].
Высказанная Стэном критика перекликалась с воззрениями Николая Бухарина – бывшего «левого коммуниста», который впоследствии стал сторонником более умеренного курса по сравнению с Троцким и Зиновьевым. Последние выступали за радикализацию внутренней и внешней политики, поскольку верили, что кризис капитализма продолжается. В середине 1920-х годов Сталин был союзником Бухарина, но к концу десятилетия изменил свою позицию в связи с кризисом торговых отношений между городом и деревней, угрожавшим перебоями в снабжении городов продовольствием. Кроме того, Сталин полагал, что мировая экономическая депрессия конца 1920-х – начала 1930-х годов знаменует новый подъем революционной волны. В результате он отказался от новой экономической политики (НЭП) и перешел к более жесткому курсу. Этот поворот привел к разрыву с Бухариным и его сторонниками, включая Стэна. Как и многие противники и критики Сталина, Стэн был исключен из партии в 1930-х годах, обвинен в контрреволюционной деятельности, арестован и расстрелян. В 1988 году его реабилитировали и посмертно восстановили в партии.
И пусть рассказ Фролова является отсылкой к легенде о том, как философ Максим Грек обучал Ивана Грозного, но он не выглядит таким уж невероятным. Философия Гегеля славится тем, что ее нелегко изучать, и Сталин регулярно советовался с экспертами по ней. Эта история, как правило, рассказывается с целью высмеять интеллектуальные претензии Сталина, однако же его очевидное желание самообразовываться в области философии явно показывает, насколько серьезно немолодой уже Сталин относился к своему интеллектуальному развитию.