Пятьдесят лет назад одним из самых необычных людей в городе Ливия-Хилл был человек по фамилии Уэббер. Многими любопытными и интересными способами, которые никто не мог предвидеть, ему было суждено повлиять на жизнь всего города. Джон Уэббер приехал в Ливийский Холм в 1881 году, и поскольку в истории его приезда был замешан знаменитый Захария Джойнер, она приобрела значительную известность.

Это было осенью – в начале октября – 1881 года. Судья Роберт Джойнер, брат Захарии, отправился в Миллертон, расположенный в двадцати четырех милях от города, чтобы принять участие в заседании окружного суда, которое проходило там в это время. Захария был в Вашингтоне, а на обратном пути заехал к брату в Миллертон.

В те времена железная дорога доходила только до Миллертона. Линия еще не достигла Ливия-Хилл, но в то время она уже строилась. Строительство именно этого участка железной дороги было огромной по тем временам инженерной работой. Как может убедиться любой, кто проедет по ней сегодня, линия на протяжении восьми миль между Миллертоном у подножия гор и Риджпоул Гэп на гребне, на высоте около четырнадцатисот футов, петляет туда-сюда, делая штопорные повороты и шпильки. Это красивая и захватывающая поездка – одна из самых красивых в Америке – и есть места, где можно семь раз увидеть трассу под собой.

В 1881 году все это находилось в процессе строительства. Бригады только заканчивали отсыпку полосы отвода: пути были проложены, по ним уже двигались рабочие вагоны и сменные локомотивы, но поездов по расписанию не было. Чтобы добраться до Ливийского холма, людям приходилось ездить на дилижансе. Он отправлялся из Миллертона каждый день в час дня и добирался до Ливийского холма в шесть, что было совсем неплохо, учитывая огромную тягу и подъем на протяжении первых восьми миль.

Дилижанс не представлял собой ничего особенного по меркам романтизма или Дикого Запада. Это была просто повозка с сиденьями на шесть человек, запряженная двумя лошадьми. Когда шел дождь, грунтовая дорога, петлявшая по склону горы к Риджпоул Гэп, превращалась в болото с липкой трясиной. И обычно, когда это случалось, пассажиры выходили и шли пешком.

В этот день Зак Джойнер приехал из Вашингтона на поезде, который прибыл в Миллертон в полдень. Они с братом поужинали в загородной гостинице «Таверна Крэндалла», от которой отходил поезд. Сам Уэббер прибыл тем же поездом. Захария обратил на него внимание, и пока они обедали в таверне, Зак прокомментировал брату необычную внешность незнакомца. После этого Уэббер сел с ними в дилижанс, и почти сразу же Зак, по своему обыкновению, завязал разговор с каждым, чья внешность его заинтересовала.

Дилижанс имел три ряда сидений. Впереди находилось место кучера, рядом с которым мог разместиться один пассажир; за ним, спиной к нему, располагалось второе сиденье, а напротив второго – третье. Всего в этой поездке было пять пассажиров. Судья Роберт Джойнер сидел впереди рядом с водителем, Зак – за водителем, лицом к Уэбберу, с левой стороны дилижанса, и две дамы, мать и дочь, которые ехали до Риджпоул Гэп.

Захария сразу же приступил к работе в своей обычной манере. Уэббер не знал, кто он такой, но другие люди знали. Через несколько минут они уже смеялись над его шутками, а Уэббер смотрел на него с какой-то недоуменной ухмылкой. Вскоре Зак спросил Уэббер, куда он направляется и не чужой ли он в этих краях, прекрасно зная, что да. Уэббер ответил, что никогда раньше не был в Старой Катобе, и сказал, что едет в Ливию-Хилл. Все еще любопытствуя, Зак спросил его, не является ли он «северянином». Уэббер ответил, что да, и что он родом из Пенсильвании.

Незнакомец с готовностью ответил на эти вопросы, но не дал о себе никакой дополнительной информации, поэтому Зак спросил его, не приехал ли он в гости. Уэббер ответил, что нет, что он каменщик и строитель, и что приехал в Ливия-Хилл, чтобы возглавить работы по строительству нового отеля, который Коркораны строят на Белмонт-Хилл, в центре города, и под который уже заложен фундамент. Зак уже сделал вывод, что этот человек был кем-то вроде рабочего, так как руки у него были толстые и сильные и, судя по всему, знали много тяжелой работы; кроме того, на указательном пальце правой руки Зак заметил ороговевшую мозоль, которая, как он теперь понял, была следствием упорной работы с кельмой. Даже в более поздние годы, когда Уэббер стал преуспевающим и ограничился тем, что руководил работой других, эта мозоль осталась, и ее всегда можно было почувствовать при рукопожатии с ним.

Новость о его роде занятий и целях была воспринята всеми с большим интересом и удовлетворением. Коркораны были богатыми людьми, которые недавно приехали в этот район, скупили участки земли и разработали планы крупных предприятий, центральным из которых был отель. А всего за несколько лет до этого Джордж Уиллетс, великий миллионер с Севера, построил и переехал в свое сказочное загородное поместье неподалеку. В город постоянно прибывали новые люди, на улицах появлялись новые лица. И теперь, когда скоро откроется железная дорога, в воздухе витало ощущение, что великие события не за горами и что Ливию-Хилл ждет важная судьба.

Это было время, когда они только вылуплялись из скорлупы, когда из маленькой изолированной горной деревушки, потерянной для мира, с несколькими тысячами коренного населения она превращалась в быстро развивающийся современный город с железнодорожным сообщением со всеми частями света, с растущим числом состоятельных людей, наслышанных о красотах здешних мест и приезжающих сюда жить. По сути, это было начало их «бума» – бума, который временами сходил на нет, затихал, но так и не угас окончательно, пока через пятьдесят лет не произошел окончательный взрыв. Люди уже начинали учить язык и говорить на жаргоне, который был отработан до мелочей. Уже тогда можно было услышать много слов о прекрасных пейзажах, великолепном климате, чистоте кристальной воды. Весь словарный запас туристического сообщества только и ждал, когда его переведут на пышные фразы профессионального рапсодиста и гида Торговой палаты.

Захария Джойнер заверил незнакомца, что тот приехал в «самую великую страну в мире», и развил эту тему слогами витиеватой риторики, которой он владел в совершенстве. Что именно сказал Уэббер, не сохранилось, но, судя по его характеру, можно предположить, что его комментарий был прямолинейным, спокойным, к месту.

Затем разговор зашел о путешествиях и о железнодорожных поездках, которые в те времена были значительно сложнее и труднее, чем сейчас. Уэббер отметил, что он проделал весь путь из Балтимора, что поездка была долгой и утомительной, со многими пересадками, и что он будет рад, когда она закончится, потому что очень устал. Затем Захария рассказал историю о «Жирном» Рэе, сельском адвокате из Зебулона, которого Джойнер назначил окружным судьей во время своего первого срока на посту губернатора. «Жирный» Рэй никогда нигде не бывал, и когда он получил первые инструкции по ведению суда в Харрингтоне, приморском городке, расположенном в четырехстах милях от него, он был в восторге от перспективы увидеть так много в мире и сразу же приступил к исполнению гражданского долга. Он отправился верхом на лошади в Ливия-Хилл, затем на поезде до Миллертона, затем по железной дороге Эксетер и Западная Катоба до Эксетера, затем по железной дороге Белмонт, Флетчер и Западная Центральная до Сандерсона, затем по Сандерсону и Северо-Восточной до Дувра, затем по Дувру и Маунт-Артуру до Редферна, затем по Редферну и Восточному берегу до Беллами, где, измученный трехдневным путешествием, он обнаружил ожидающий его корабль. «Жирный» Рэй сразу же поднялся на борт и лег спать, а проснувшись на следующее утро, обнаружил, что судно причалило к месту назначения. Увидев на пристани толпу негров, он сошел на берег, нанял карету, доехал до гостиницы и потребовал у изумленного клерка немедленно прислать шерифа. Через пятнадцать минут он встретил не менее изумленного шерифа в своем номере и сказал:

– Я судья Рэй из Зебулона, и меня прислали сюда, чтобы открыть суд в Харрингтоне.

Шериф на мгновение потерял дар речи, а затем ответил:

– Черт возьми, это не Харрингтон. Это Балтимор!

Эта история была одной из любимых у Захарии, и он рассказывал ее с упоением. Он хорошо начал, и по мере того, как повозка поднималась по склону горы, истории сыпались из его уст бурным потоком. Не успели они доехать до Риджпоул Гэп – последнего поворота дороги, – как колеса попали в тяжелую колею. Двух женщин чуть не выкинуло из кресел. Они вскрикнули, а затем, когда поезд снова выехал из колеи, одна из женщин повернулась к Захарии и, опасливо хихикнув, заметила:

– О, сенатор! Я заявляю! Кажется, что все ямы на нашей стороне!

– Да, мадам, – галантно и без колебаний ответил Захария, – и все корни на нашей.

При этих словах его лицо не изменило выражения, а голубые глаза не утратили ни капли невинности. Но Роберту Джойнеру пришлось энергично прибегнуть к помощи носового платка и некоторое время громко сморкаться; когда он наконец оглянулся, Захария безучастно наблюдал за пейзажем, а Уэббер напряженно смотрел в сторону дилижанса, и его толстая шея и румяное лицо были багровыми.

Дамы вышли в Риджпоул Гэп, и с этого момента Зак Джойнер дал волю своей развратной жилке. Он спросил Уэббера, где тот собирается остановиться, когда приедет в город. Уэббер ответил, что не знает, но предположил, что там есть пансион или гостиница.

– Ну, – серьезно ответил Захария, – я сам обычно останавливаюсь у Джойнера.

Мистер Уэббер очень невинно поинтересовался:

– Это хорошее место?

– Да, – сказал Захария. – Если брать в целом, то это место подходит мне как никакое другое, которое я нашел. Там хорошая кровать и хорошее жилье, а миссис Джойнер известна как одна из лучших поварих в этих краях. А еще… – тут Зак лукаво огляделся по сторонам, потом наклонился вперед и, потрепав Уэббера по колену, доверительно сказал, – она тоже неплохо выглядит. На самом деле… – он снова огляделся вокруг, – когда я приезжаю сюда, то обычно сплю с ней.

Это было бесстыдно и возмутительно, но это был и Зак Джойнер. Однако один взгляд на изумленное лицо Джона Уэббера оказался слишком сильным для Зака. Он разразился хохотом, к которому присоединились кучер и судья Роберт Джойнер, а затем представился.

Как раз после этого и произошло то, что произошло. Дилижанс подъехал к небольшому подъему, где дорога пересекала полосу отвода нового железнодорожного полотна. Здесь работали бригады. Как раз в тот момент, когда они подъехали к переезду, мимо пронесся сменный паровоз с вереницей вагонов. Лошади взревели и фыркнули, и кучер отхлестал их кнутом. Затем мимо прогрохотал поезд, лошади пугливо потянулись через рельсы, паровоз свистнул – и лошади убежали.

Поезд несся по горной дороге с бешеной скоростью. Водитель зажал ногу на тормозе, тормозной стержень заскрипел, и когда они приближались к повороту, судья Роберт Джойнер протянул руку, схватил поводья и развернул дилижанс. Дилижанс завалился набок и почти перевернулся, а Захария упал на голову. Судья Роберт Джойнер и Джон Уэббер склонились над ним, пока кучер разворачивал дилижанс. Захария ударился головой о камень, и на лбу образовалась огромная синяя опухоль. Они расстегнули ему воротник и рубашку, растирали запястья и разговаривали с ним. Он не шевелился. Роберт сказал, что подумал, что Зак мертв, потому что его веки были полуоткрыты, а глазные яблоки выглядели как стекло.

Затем Уэббер встал, подошел к дилижансу, поговорил с кучером, залез под сиденье и достал бутылочку с лекарством «Средство Гловера» от лишая. Он вернулся, откупорил бутылку, наклонился над Заком, просунул горлышко бутылки ему между губ и вылил содержимое в горло.

Роберт сказал позже, что если бы Уэббер поднес паяльную лампу к спине Зака, эффект не мог бы быть более мгновенным. Он не встал, такой крупный, грузный мужчина, – он взлетел на воздух, как будто им выстрелили из пистолета.

– Великий Боже! – проревел он. – Вы меня сожгли!

Так в городе появился Джон Уэббер.

История ничего не потеряла от того, что Захария рассказал ее, и в кратчайшие сроки Джон Уэббер стал известен всем как «человек, который сжег Зака Джойнера». И эта история была характерна для этого человека: суровое средство и тупой, невыразительный способ его применения были характерны для всего, что он когда-либо делал. А самым характерным, как первым признал сам Зак, был тот факт, что «это сработало». Это стало началом того глубокого уважения, которое Зак Джойнер и его брат Роберт питали к мистеру Уэбберу на протяжении всей своей жизни.

Хотя в его внешности, несомненно, присутствовал оттенок гротеска, при знакомстве об этом быстро забывали из-за природного достоинства – чисто животного достоинства – этого человека. Во-первых, Джон Уэббер никогда в жизни не испытывал ни малейшего смущения из-за своей внешности. Он, конечно, не был тщеславен своей внешностью: он был последним человеком в мире, который обманывал себя. Он даже добродушно смеялся и говорил:

– Никто не даст мне приз за красоту на окружной ярмарке, да и не важно – все равно на жизнь надо работать.

Но и стыда он не испытывал. Он, как и любой человек, мог быстро обидеться на оскорбление или ущемление самоуважения, но при этом был совершенно лишен болезненной чувствительности. Он со спокойным весельем принимал благонамеренные, но порой довольно грубые шутки своих товарищей и даже мог обратить шутку против человека, равно как и порадоваться за него самого.

Мудрость его отношения заключалась в том, что он принимал свою внешность разумно и без стеснения.

– Внешность у меня не очень, – говорил он, – но жаловаться не на что. У меня всегда было хорошее телосложение, и это счастье, потому что всю жизнь, с двенадцати лет, мне приходилось много работать. Уверяю вас, на мою долю выпали тяжелые испытания, и я выполнял свою долю тяжелой работы; так что, даже если я не салонная красавица, я могу быть благодарен за то, что у меня хватило сил выстоять и принять тяжелые удары, как только они появились.

Это врожденное достоинство человека позволяло ему всегда сохранять то, что другие люди порой теряли, – собственное самоуважение.

Судья Роберт Джойнер говорил, что если бы Уэббер был «образованным человеком», то он мог бы «далеко пойти в мире», и в завершение он категорически заявлял:

– Из него получился бы прекрасный адвокат.

Единственный сын судьи Джойнера, Эдвард, впервые услышал эти слова от своего отца, когда ему было не более двенадцати лет. Он никогда их не забывал, и впоследствии ему казалось любопытным, что он вообще их запомнил. Обычно мальчик в таком возрасте не очень-то интересуется достоинствами джентльменов, которые украшают или могли бы украсить профессию юриста, даже если его отец – юрист, да еще и судья окружного суда. В этом отношении юный Эдвард Джойнер ничем не отличался от большинства других мальчишек. В то время его интересовало множество вещей, но юриспруденция категорически не входила в их число.

Среди того, что интересовало молодого Эдварда Джойнера, был цирк. Свой первый цирк он увидел примерно через полгода после приезда в город мистера Уэббера и тогда же впервые увидел мистера Уэббера. Возможно, именно поэтому он запомнил мистера Уэббера и мнение о нем своего отца, именно поэтому мистер Уэббер и цирк навсегда слились в его сознании – ведь он никогда не забудет, как мистер Уэббер помог цирку приехать в город. С тех пор юный Эдвард Джойнер, как и его отец, был уверен, что Джон Уэббер может сделать все, за что бы он ни взялся, и сделать это хорошо.

Это грандиозное событие касалось очень скромной версии цирка Барнума «Мамонт» и комбинированного шоу. Поскольку последний участок новой железной дороги еще только строился, все это было привезено на повозках через горы из Миллертона. У них даже был слон по имени Джамбо, и его тоже переправили через Голубой хребет – это было похоже на переход Ганнибала через Альпы. И, как вспоминал позже Эдвард Джойнер, в то время и в течение долгого времени после этого он хотел быть тем человеком, который сидел на черепе Джамбо и скакал через горы; а если он не мог им стать, то был готов стать помощником этого человека – или его мальчиком, или его учеником, или его камердинером, или его слуглой, или занять любую должность, пусть даже самую скромную, которую могла предоставить свита такого князя, – и затем, конечно, работать дальше.

Была весна. Снег в горах стаял, и река затопила низины. Большие цирковые фургоны, приехавшие в город, завязли на речной дороге в миле или двух от него и застряли там в грязи по самые ступицы. Циркачи пытались вытащить фургоны из грязи. Это была тяжелая работа, они сделали больше, чем могли, и вызвали бригадиров. У господина Уэббера было две упряжки железно-серых мулов, которых он использовал для перевозки: он сдал их в аренду циркачам в то утро и сам приехал, чтобы проследить за тем, чтобы с ними все было в порядке.

Было воскресное утро. Погода прояснилась после недельного дождя, и это был один из первых прекрасных апрельских дней. Судья Джойнер и его сын запрягли коляску и поехали посмотреть на веселье, и когда они приехали, мальчику показалось, что все жители города вышли встречать цирк. Они обнаружили, что часть цирковой процессии проехала нормально, но остальная часть застряла в грязи, а циркачи стояли вокруг фургонов, ругались, трещали кнутами по большим, напряженным лошадям и никак не продвигались вперед. С таким же успехом они могли пытаться вытащить эти тяжелые фургоны из Эверглейдс («вечные болота» – особый тропический природный территориальный комплекс, занимающий южную четверть полуострова Флорида, на территории одноимённого штата США). Как и рана Меркуцио, грязевая яма на дороге, может быть, и не была глубокой, как колодец, или широкой, как дверь сарая, но она была лужой, и фургоны и повозки, которым уже удалось ее успешно преодолеть, разворотили ее до консистенции жидкого клея.

Лошади тянули и тянули, циркачи трещали кнутами и ругались, весь город смотрел и удивлялся – солнце и холмы были такими же, как всегда в апреле, – а большие фургоны так и не сдвинулись с места. В этот момент из города прибыл мистер Уэббер с двумя повозками, груженными пиломатериалами, и четырьмя серыми мулами.

Это был первый раз, когда мальчик увидел его. В детстве первое впечатление о человеке, скорее всего, будет определять все наши чувства к нему до конца жизни, и, конечно, юный Эдвард Джойнер не мог иметь лучшего знакомства с резким и сильным волнением личности мистера Уэббера, чем в то яркое утро. Все в этой причудливой ситуации – такой новой и странной для мальчика – ярко раскрашенные цирковые повозки и большие лошади, выстроившиеся вдоль дороги, сияющий и чарующий день, когда каждый листок еще искрился от дождя, и каменистая река, залитая до мутной каймы, какой он никогда не видел ее прежде, мчащаяся с полной и почти бесшумной силой и несущая с собой тяжелый, влажный и гнилой, но удивительно свежий и резкий запах растительности, – все это придавало случаю странное и удивительное волнение, острое и пронзительное, как лезвие.

Мистер Уэббер, как только он появился на сцене, был одним из самых необычных людей, которых молодой Эдвард Джойнер видел за всю свою жизнь. Так же, по-видимому, считала и толпа. Когда он подошел, в воздухе воскресного утра раздался непроизвольный смех – скорее от изумления, чем от чего-либо другого. Маленькие мальчики захихикали, и Эдвард услышал, как мужчина позади него негромко сказал тоном удивления:

– Черт, я знал, что у них есть слон – но кто-то, должно быть, оставил клетку с обезьянами незапертой!

На это замечание, почти непредусмотренное юмором, раздался более громкий и открытый смех, нарастающей волной прокатившийся по толпе.

Джон Уэббер стоял на своей повозке, груженной пиломатериалами и, если смотреть на него снизу, так как остальным приходилось смотреть на него сверху, казалось, что он действительно соответствует этому замечанию. Несмотря на то что он был несколько выше среднего роста – около пяти футов десяти дюймов, – создавалось впечатление, что он на дюйм ниже. Это происходило по разным причинам, главной из которых было слегка «прогнутое» телосложение. С первого взгляда в его коротких ногах, слегка выгнутых наружу, больших, плоских ступнях, мощном, бочкообразном туловище и огромной, как у гориллы, длине рук, огромные лапы которых свисали почти до колен, было что-то явно обезьянье. У него была толстая короткая шея, которая, казалось, утопала в мощных плечах, и густые песочно-рыжие волосы, доходившие почти до краев скул и на сантиметр-другой выше глаз. Брови были очень густыми и кустистыми, а из-под них выглядывала голова в напряженно-неподвижном внимании. Нос у него был короткий, заостренный и так резко закрученный на конце, что казалось, что ноздри почти раздуваются, и, соответственно, верхняя губа у него была очень длинная и обезьянья. Больше всего, пожалуй, поражала необычайная миниатюрность – необычайная деликатность – черт лица, контрастирующая с мощью и тяжестью крупного торса.

Примечателен и его наряд в то сверкающее воскресное утро. Он был одет в свою «хорошую воскресную одежду». Это был костюм из черной широкой ткани, плотный и хорошо скроенный, полупальто, строгая белая рубашка с накрахмаленными манжетами, воротник-крылышко с косынкой из черного шелка, завязанной толстым узлом, и примечательная шляпа-дерби жемчужно-серого цвета и квадратного покроя. Стоя на повозке с пиломатериалами, он снял шляпу и задумчиво почесал голову, обнаружив, что его песочно-рыжие волосы поредели на макушке, а прямо по центру черепа тянется широкая лысина.

В этот момент в толпе раздался смех. Джон Уэббер не обратил на это никакого внимания. Можно было подумать, что он не слышит смеха, настолько бессознательным было его достоинство, и почти сразу же желание толпы посмеяться над ним угасло. Он еще минуту внимательно и спокойно разглядывал сцену, затем сошел с повозки и сказал одному из циркачей:

– Уберите лошадей с повозки.

Это было сделано быстро. Лошадей отвязали и повели по дороге.

– Теперь, – сказал мистер Уэббер своим бригадирам, – отцепите этих мулов.

Это также было сделано.

– Лучше позвольте нам использовать наших лошадей, – сказал один из циркачей. – Мы знаем, как обращаться с лошадьми.

– Я умею обращаться с мулами, – огорчился мистер Уэббер. – Дайте мне шесть ваших людей и помогите выгрузить пиломатериалы из моей повозки.

Лесоматериалы были разгружены. Всего за несколько минут мистер Уэббер опустил в это море клея несколько прочных брёвен и подцепил к ведущему фургону две упряжки мулов; мулы напрягли мускулы, напряглись, и большой фургон выехал из грязевой ямы и покатился вперёд по твёрдой земле.

Затем господин Уэббер начал использовать оставшиеся пиломатериалы. За удивительно короткое время под его руководством был наведен мост через коварный провал, и один за другим большие цирковые фургоны покатились по нему в безопасное место.

Позже мистер Уэббер подошел к коляске, в которой сидели Эдвард и его отец, и некоторое время стоял, разговаривая с судьей Джойнером. Эдвард заметил, что его добротная воскресная одежда теперь была забрызгана грязью, а большая рука, которой он опирался на сиденье коляски, тоже была в грязи; но мистер Уэббер, казалось, не замечал этого. Он просто стоял и спокойно разговаривал, как будто подобные события были делом дня и их надо было принимать по мере их поступления. О чем шла речь, мальчик впоследствии не помнил, кроме того, что судья Джойнер сделал какое-то замечание по поводу плохого состояния дороги, а мистер Уэббер, еще раз взглянув на болото, коротким, сильным движением покачал головой и резко сказал:

– У нас в Пенсильвании есть пики, которые служат сто лет.

Затем он повернулся и пошел прочь. А судья Роберт Джойнер, взяв в руки поводья, тихо сказал своему сыну:

– Уходит очень замечательный человек.

Прошло, должно быть, всего месяц или два, когда молодой Эдвард снова увидел этого человека. Безусловно, это было в том же году. Поскольку на краеугольном камне старой адвокатской конторы судьи Роберта Джойнера выбита дата 1882, установить это время достаточно просто.

Однажды утром Эдвард вышел из дома около девяти часов и обнаружил, что мистер Уэббер разговаривает с его отцом во дворе.

– Итак, мистер Уэббер, – услышал он слова отца, – у меня на уме вот что: офис, достаточно большой, с двумя хорошими комнатами, одна для моего клерка и для людей, которые могут ждать, а другая для моего личного пользования. Я подумал, что мы разместим его примерно здесь, – он указал на верхний угол двора. – Это будет, скажем, около двадцати футов в поперечнике и примерно столько же в глубину. – он обвел взглядом расстояние, на которое, по его мнению, могло бы простираться сооружение. – Итак, это не будет что-то очень причудливое. Я даже не буду приглашать архитектора, чтобы он разработал план. Я набросал его сам и думаю, что он подойдет. Но мне хотелось бы получить от вас оценку стоимости этого проекта.

– Какой материал вы хотите использовать? – спросил господин Уэббер.

– Почему… – судья Джойнер на мгновение задумался, а затем, бросив взгляд на разветвленные фронтоны своего дома, обшитого досками, сказал: – Наверное, что-то вроде этого дома. Разве вы не используете сосну?

– Нет, сэр, – твердо ответил господин Уэббер. – Я бы построил его из кирпича.

Юный Эдвард смотрел на мистера Уэббера, когда тот говорил это, и сейчас мальчику впервые пришло в голову, что сам мистер Уэббер чем-то похож на кирпич: приземистая фигура, мощные плечи, толстая шея, обветренное лицо, лысая голова – все это имело компактную плотность и окраску, наводившую на мысль, что он может быть сформирован из материалов, которыми он торгует. Мальчику эта идея показалась сенсационной и захватывающей. Слова мистера Уэббера удивили и его отца, поскольку ему и в голову не приходило использовать кирпич; и на мгновение, пока мистер Уэббер молча ждал, судья Джойнер замолчал. Затем, довольно неуверенно, как будто не был уверен, что все правильно расслышал, он сказал:

– Кирпич?

– Да, сэр, – непреклонно ответил мистер Уэббер, – кирпич. Он обойдется вам не намного дороже, чем лесоматериалы и, – продолжал он спокойно и убежденно, – это единственный способ строительства. Кирпич не сможет сгнить. Его нельзя расшатать. В нем нельзя пробить дыры. В нем будет тепло зимой и прохладно летом. И через пятьдесят лет, или через сто, он все еще будет здесь. Я не люблю лесоматериалы, – упорно продолжал мистер Уэббер. – Мне не нравятся деревянные дома. Я родом из Пенсильвании – ах, вот опять! – «где умеют строить». У нас там есть каменные амбары, которые построены лучше и прослужат дольше, чем любой дом в этой части страны, – сказал мистер Уэббер с редким для него хвастовством. По моему мнению, для строительства дома есть только два материала – камень или кирпич. И будь моя воля, – мрачно добавил он, – я бы построил их всех именно так.

Идея, зародившаяся в голове судьи Джойнера, пустила прочные корни. Так появился кирпич. Уже через месяц был заложен фундамент под офис, а к концу лета здание было построено, и судья переехал в него.

И он еще здесь, между угловой заправочной станцией и ветхим старым каркасным домом, который теперь уныло функционирует как «дом для туристов». Старый офис все еще там, приземистый, тупой, ржавый, конечно не триумф архитектуры, но во всех отношениях соответствует техническим требованиям, заложенным Джоном Уэббером почти шестьдесят лет назад. Среди обломков недавнего бума Ливия-Хилл он стоит как существенный пережиток прежних времен, как знак того, что здесь был кто-то, кто верил в то, что можно сделать что-то долговечное.

С этого момента память юного Эдварда о Джоне Уэббере была связана с кирпичом. Также с этого момента стал меняться облик города, приобретая то тут, то там более солидный вид. И сам Джон Уэббер был в такой степени причиной и проводником этих перемен, что если бы всю историю его жизни, его эпитафию, можно было бы написать в восьми словах, то лучшего не найти:

«Здесь лежит человек, который верил в кирпич».