Теодор женился через год после того, как вновь открыл Военную академию Джойнера, и все тогда согласились, что он выбрал очень удачный вариант. За женой он отправился в Виргинию. Ею стала мисс Эмили Драмгул, дочь офицера Конфедерации, еще одного ветерана войны с плюмажем, который, как и Теодор, руководил военной школой недалеко от Винчестера. Таким образом, она тоже была дочерью долины Шенандоа, где во времена пудреных волос и накладных париков, когда в диких дебрях округа Зебулон можно было встретить только мокасины чероки, стояли величественные дома, придворные усадьбы и зеленые акры.

Да, несомненно, Теодор поступил правильно. Его жена была не только Драмгул из виргинских Драмгулов, но и дамой весьма значительной красоты, которую лишь немного портила недружелюбная надменность длинного, холодного носа. Она приехала в Катобу в роли презрительной захватчицы и не расставалась с этой ролью до конца своей жизни.

Однако, будучи человеком достаточно уверенным в себе и сильным, она не слишком долго сокрушалась по поводу исчезнувшего великолепия своего прошлого. В ее взглядах преобладала не столько мысль о том, что она потеряла, сколько расчет того, что она готова принять теперь. В ее холодной, уверенной манере, вопрос не столько в том, что она собирается принять, сколько в том, что она собирается отвергнуть. Именно с таким холодным настроем она приехала в качестве невесты Теодора в Хогвартские высоты и обосновалась там в качестве ледяного монарха всего, что она готова была осмотреть.

И что же она готова была исследовать? Ну, очень мало, конечно, из небольших участков Ливийского холма.

Роберта Джойнера и его семью она с удовольствием принимала в кругу своих близких людей, ведь он был командиром бригады в Гражданской войне и закадычным другом генерала Джубела Ранно, а Джубел Ранно, как и она сама, был родом из Виргинии. Поэтому, когда Джубел Ранно или другие великие люди приезжали к Роберту Джойнеру, она всегда приглашала его к себе и приводила своих гостей.

Захария был слишком крепким мясом для нее. Она пыталась переварить его, но не смогла и холодно отвернулась. Она не могла выносить его грубости и хамства. Она очень проницательно подозревала, что в ее присутствии он буквально из кожи вон лезет, чтобы доставить ей удовольствие. Правда, он был известным человеком – но в Катобе. Он был губернатором штата – но штат был Катоба. Теперь он был членом Сената страны – но от Катобы. Он жевал табак и сплевывал табачный сок, он грубо шутил и произносил слова, которые ни один джентльмен никогда не произнесет – и все это в присутствии леди. И хотя он знал гораздо больше и умел говорить элегантно и красиво, когда хотел, он часто намеренно использовал язык деревенского пройдохи, с отвращением упоминая такие отвратительные продукты, как «ястреб и мамалыга», и с удовольствием рассказывая грубые анекдоты о том, как его отец ходил босиком и не научился читать и писать до сорока лет – и это тоже в присутствии леди и ее друзей.

Мисс Хэтти Джойнер была слишком похожа на своего знаменитого брата по характеру и простоте речи, чтобы встретить радушный прием на холме. А от Руфуса, как чувствовала леди, сильно пахло его магазином – этаким компостом товаров широкого потребления, как доносил до нее гордый и холодный нос, смешанным из сухих товаров и бакалеи, в котором, как ей казалось, преобладали сыр и бязь.

Таким образом, клан Джойнеров был ликвидирован, и оставшиеся в живых члены ее избранника были немногочисленны. Она допускала существование доктора Берли, его жены и трех их мужественных и незамужних дочерей. Он был дантистом, правда, скучным, как пыль, но он приехал из Чарльстона и имел хорошие связи. Рэндольфы также были приняты на ура. Они были выходцами из Виргинии, и даже там их семья была хорошей.

Ее стандарты отбора были столь же жесткими, как законы медийцев и персов, и столь же непонятными для большинства ее соседей, но она хорошо знала, что это такое, и придерживалась их до конца своих дней. Остроумие было для нее не в счет, как и мудрость, обаяние, грация, ум, характер и прочие счастливые качества, которыми человека наделила природа. Единственный стандарт, который у нее был, – это «семья». К ее чести следует сказать, что деньги для нее не имели никакого значения. Старый доктор Берли был так же беден, как и скучен. Состояние Рэндольфа было очень скудным. Но у них обоих была «семья» – в ее собственном, весьма определенном и ограниченном значении этого слова. Поэтому она приняла их.

Миссис Теодор Джойнер подарила своему воинственному супругу троих детей, причем их появление на свет происходило в такой последовательности, которая была практически не ограничена природой. Дочь, Эмма-Лайн, родилась на следующий год после свадьбы родителей. Через одиннадцать месяцев леди наградила своего восхищенного супруга наследником мужского пола, которого сразу же назвали Драмгул, чтобы увековечить гордый акцент материнской линии. В следующем году она родила третьего ребенка, тоже мальчика. Полковник был втайне немного обижен тем, что его жена дала имя первому сыну, и требовал для себя права назвать этого; так, после долгих раздумий и перелистывания военных историй – единственных книг, которые он читал, – он наконец исключил Ганнибала и Квинта Фабия и остановился на Густаве Адольфе. Миссис Джойнер возразила, что мальчики будут называть его Гасом, но Теодор остался при своем мнении. Он отметил, что у Дольфа приятное звучание и произносить его так же легко, как Газ, и что Дольф, скорее всего, приживется в семье, поэтому они так его и называли. И довольно скоро стало очевидно, что все мозги и физические данные, которыми должны были обладать эти дети, будут почти полностью принадлежать последнему и самому младшему из них.

Эммалина росла под строгой опекой матери, невзрачной и нелюдимой девочкой, убереженной от Бог знает каких загрязнений, гордой замкнутостью Хогвартских высот. От матери она не унаследовала ни красоты, ни характера, ни индивидуальности, кроме экстравагантного снобизма, о чём свидетельствовал тот же длинный холодный нос. Со временем ее отправили в утвержденную школу для девочек в Виргинии, которая, как тогда, так и сейчас, была своего рода элегантным загородным клубом для южных девиц – убежищем, где они могли переждать замужество или раннее девичество, а тем временем заполнить свои пустые головы не крупицами полезных знаний, а порочными пустяками, сплетнями, принятыми ритуалами и манерами их собственного гротескного, прерванного маленького мирка. В школе учились только прирожденные снобы вроде самой Эммалины, но большинство остальных были гораздо более общительными и гораздо более искусными, чем она, в том унылом трёпе, который всегда так высоко ценился профессиональными представителями «южного шарма».

Через четыре года Эммалина была объявлена «законченной» и вернулась домой, выучив все акценты и лексику, но так и не найдя вполне адекватной замены длинному носу, плоской груди и маленькому, тупому уму. В двадцать два года она уже утвердилась, хотя и не примирилась с жизнью непорочной девственницы.

Юный Драмгул, или, как его называли, Драм, был воспитан в той же узости взглядов, которую мать так старательно прививала его сестре. Отец с самого начала надеялся, что юноша сохранит военную закалку, и предвидел тот гордый день, когда он станет кандидатом в Вест-Пойнт. И вот этот гордый день настал, и Друм был отправлен в самое сердце вражеской страны с множеством ласковых отцовских советов и наставлений. Но все было напрасно. Он так и не увидел окончания своего первого семестра в великой академии на Гудзоне. Он стал жертвой стремительного огня тригонометрии. Он был уничтожен первым же зарядом. Он даже не слышал грохота тяжелых орудий на далеком фронте вычислений.

После этого ему, конечно, ничего не оставалось, как отправиться в Шарлотсвилл и записаться в число принцев крови Виргинского университета. Другая альтернатива была явно невозможна. Джентльмен еще мог бесславно поступить в Военную академию США, ведь сам Ли учился в Вест-Пойнте, но подчинить свою персону унижениям янки в Гарварде, Йеле или Принстоне было, по мнению полковника и его жены, немыслимо.

Поэтому Драма отправили в Шарлоттсвилл, как в ближайшую к Вест-Пойнту школу. О его жизни там почти ничего не известно, кроме того, что в конце концов он выкарабкался и научился «держать себя в руках, как джентльмен» – что, видимо, всегда было одним из самых жестких требований учебной программы в этом знаменитом университете. В конце концов Драм вернулся домой с маленькими светлыми усиками и сразу же был назначен майором в знаменитый корпус своего отца и вторым командиром, причем это назначение сопровождалось также преподаванием математики, включая тригонометрию и исчисление.

Если жизнь Драма Джойнера была внутренней печатью и подписью цели его матери, оттиснутой на воске, а затем вылепленной снаружи в соответствии с желаниями отца, то жизнь его младшего брата, Дольфа, с самого начала была подчинена собственной цели. Дольф был тем, кто мог бы получить и удержать желанные награды, полученные в Вест-Пойнте, если бы захотел, но он не захотел этого делать. Он решил последовать за братом в Шарлоттсвилль, и в годы учебы в колледже в нем проявились те качества, которые впоследствии стали отличительной чертой всей его карьеры.

Правда, он не блистал ученостью. Правда и то, что он не прилагал к этому никаких усилий. Ему достаточно было сдать экзамен на отлично, что он без труда и сделал, а достижения более глубоких знаний оставить более серьезным собратьям. Дело не в том, что Дольфу не хватало серьезности: он обладал ею в такой степени и в таком виде, что поразил бы своих более торжественных современников, если бы они догадались, что скрывается в его уме и сердце. Просто он уже знал о других лаврах, которые казались ему гораздо более достойными, чем те, что можно найти в академических рощах. Его взгляд был устремлен на более великие цели. Мир, и ничто иное, был устрицей этого молодого Густава Адольфа – молодого американца со средневековым именем, – и мир был моллюском его желания с самого детства.

География западной части Катобы особенно способствует развитию видения земли. Многие авторы говорили об изолированности этих волшебных холмов, о провинциальной замкнутости горного человека, его удаленности и, как следствие, отстраненности от дел и поступков большого и далекого мира. Все это верно. Но последствия раннего заточения в этих горах могут привести некоторых мужчин к совершенно иному финалу. В маленьких бухточках и впадинах горных массивов округа Зебулон, в узких долинах вдоль скалистых ручьев, стекающих с купола Клингманс, в лачугах и хижинах могут жить целые семьи людей, которые никогда не были так далеко от дома, как на Ливийском холме, и для которых земля за выступом горы у их спины так же чужда, так же чужда всем их мыслям и мечтам, как Тимбукту. Но пусть желудь упадет на подходящую землю, пусть молния ударит в избранную скалу, и дуб расцветет, скала обильно забурлит водой, как во времена Моисея, и найдется пророк, который увидит там Землю Обетованную, такую же золотую в своей сладостной заманчивости, как та, которую видел Моисей.

Густавус Адольфус Джойнер был подходящей землей. Густавус Адольфус Джойнер был избранным камнем. И когда ударила молния, Густавус Адольфус Джойнер был готов принять её вспышку. Когда он был ребёнком и смотрел с Хогвартских высот на далёкие гряды вздымающихся холмов, он не задумывался о спрятанных среди них бухтах и впадинах, о причудливых и любопытных людях, забытых в мире, которые копошились и рыскали там, из крови, плоти и сухожилий из которых не так давно он сам был частично получен. Он смотрел и видел холмы, и в своем горячем видении выскочил за их пределы. Его глаза пронзили горную стену и устремились дальше, к золотым городам равнин.

Сам вид этих великих холмов, под особыми чарами погоды, в голубой дымке огромных расстояний, напоминает волшебный вид на время и воображаемые царства земли. И нет среди них места, которое было бы лучшей точкой обзора для этого мировоззрения, чем Хогвартские высоты. С вершины этого холма открывается вид, в котором уникальным и удивительным образом переплетаются величие и домашний уют, в котором далёкое и близкое, ощущение необычности и абсолютной знакомости сочетаются в едином панорамном единстве сейчас и навсегда. Справа, на расстоянии многих миль, постепенно поднимаясь от края плато, на котором стоит Ливия-Хилл, появляются великие валы Дымчатых гор, уходящие на запад ярус за ярусом и заканчивающиеся бесконечностью, уносящей взгляд в воображаемые миры за гранью, даже когда глаз уже не может идти дальше. На севере, востоке и юге, более близкие, более дружелюбные и знакомые, возвышаются пики и волнистые массивы гор Голубого Хребта.

Перед ним и под ним – Ливийский холм, маленький городок, раскинувшийся на широком плато, не всегда прекрасный вблизи, но очень красивый с гребня Хогвартских высот. Центр города, «деловая часть», выглядит призрачным, беспредметным и нереальным в своих дрейфующих шлейфах угольного дыма. Но из самого сердца этого бесплотного города, стремительно и чисто, как обдуманный акт холодной, ясной цели, выгибается яркая полоса, которая под лучами летнего солнца кажется дугой из отполированного серебра. Изящным изгибом она вырывается из города и огибает основание холма полковника Джойнера, а затем устремляется на запад, извилисто, но вечно на запад, пока не теряется среди далеких, покрытых голубой дымкой гор. По сравнению со своим великим собратом Теннесси, в который она впадает в конце концов, это всего лишь река, но если говорить о реках на холмах Катобы, где они, как правило, представляют собой не более чем ручьи, то эта впечатляет. В августе, если погода стоит жаркая и сухая, а все горные ручьи маловодны, река в этом месте, под склоном Хогвартских высот, сходит с берегов, покрытых сухим илом, и превращается в простую струйку. Но во время весенних приливов или в июне, если пройдут сильные дожди и наступит половодье, река быстро вздувается и поднимается до самого настила деревянного моста. В такие моменты становится понятно, почему первые поселенцы дали ей такое призрачное название – Широкая Катоба.

Здесь, на вершине этого холма, поросшего мягкими травами, Дольф Джойнер тысячу раз в детстве лежал и прослеживал течение сверкающей реки, которая вытекала из города и уходила за его пределы; и с парящей уверенностью он следовал за ней, через горные ущелья и глубокие долины с зеленой прохладой, пока не выходил вместе с ней в воображаемый мир на другом берегу и не видел его манящим перед собой в видении золотых земель.

Если бы другие знали, почему мальчик проводит так много часов в уединении, мечтая о вершине холма, они могли бы предположить, что маленький мир Ливийского холма и Военной академии Хогвартских высот скоро окажется для него слишком тесным. Отец, конечно, хотел, чтобы он продолжил то, что он стал считать «семейной традицией оружия». Полковнику было приятно думать, что два его сына, объединив свои таланты, продолжат дело школы после его ухода. Но этому не суждено было сбыться. Если Драм был податлив в руках своих родителей, как шпагат, то Дольф был сделан из другого материала.

Невысокого роста, прямой и изящный, как древко, Дольф был быстр и тверд как умом, так и телом, но эта быстрота, эта худощавая твердость с детства была обманчиво затянута в бархатную оболочку. Он унаследовал всю любезность манер полковника, но не унаследовал его напыщенности и способности к самообману. Он казался полным изящества и мягкости, а его голос, никогда не отличавшийся ни громкостью, ни жестокостью, был настолько приятен в своих тихих модуляциях, что ложился на усталые уши или на расшатанные нервы как бальзам. Во время учебы в колледже в Шарлотсвилле он получил прозвище «Шелк», которое закрепилось за ним на всю жизнь. Прозвище «Шелк» как нельзя лучше подходило к нему. В этом слове, казалось, заключалась вся его личность. Но это был шелк вокруг железа. Это был шелк, аккуратно наложенный на кремень.

Важнейшим качеством характера «Шелка» Джойнера было то, что он не только всегда знал, что вещь нужная, когда видел ее, но и чувствовал, что вещь нужная, еще до того, как кто-то подозревал о ее существовании. А «правильным» для «Шелка» Джойнера было, попросту говоря, выгодное дело. Это было его главной заботой. Его взгляд на жизнь был абсолютно утилитарным, и единственной полезностью он признавал ту, которая относилась к нему самому. Полезность вещей и людей интересовала его лишь настолько, поскольку они могли быть использованы для достижения его собственных целей. Эта обходительная и куртуазная фигура с шелковистым голосом никого не оскорбляла, если это было не нужно, но он не тратил себя на бесполезные и невыгодные знакомства. Люди, которые не могли ему помочь, которые не могли принести ему какую-то пользу, безжалостно изгонялись из его жизни, но уничтожение происходило с такой гладкой вежливостью и таким обаянием, что незадачливая жертва даже не подозревала, что ее выставили за дверь на мороз, пока не ощущала на себе ледяной удар.

В колледже «Шелк» знал именно тех людей, которые ему нужны, входил именно в те организации, которые ему нужны, заводил именно те связи, которые ему нужны. Он выжал из университетской жизни все до последней капли, что она могла ему дать, и при этом ни разу не выдал тем, кто знал его лучше других, что он был не кем иным, как бесконечно приятным, отполированным, обаятельным, дружелюбным и довольно неторопливым человеком, каким его считали. Через два года после окончания колледжа он получил диплом юриста в Шарлотсвилле, после чего приятно и с пользой провел время в Гейдельберге.

А затем, в довершение всего, он сделал то, что никто из знавших его людей и подумать не мог, что он когда-нибудь сделает. Но это было то, что он всегда держал в голове, то, что инстинкт подсказывал ему, что это неизбежно правильно, и он сделал это. Он вернулся домой – домой после своих путешествий, домой из Гейдельберга, более гладкий и шелковистый, чем когда-либо, – и объявил, что едет на Запад, на территорию Оклахомы. Он сказал, что не только едет туда, но и намерен обосноваться там, заниматься своей профессией и расти вместе со страной – там, на этом сыром форпосте цивилизации, который, в представлении его матери, казался таким же далеким, диким и гротескно непригодным местом для проживания джентльмена, как лагерь индейцев Сиу.

Слезы матери, уговоры и уговоры отца повлияли на его цель не больше, чем дождь на поверхность скалы. Он решил ехать, и он поехал. Поэтому на время мы оставим его здесь, чтобы вернуться к нему чуть позже. Пока же мы можем быть уверены в одном: «Шелка» Джойнера не застанут за сбором маргариток в Оклахоме. Пока мы отвернемся, он все равно будет выращивать всех нужных людей и делать все нужные вещи, какими бы они ни были в Оклахоме. Он будет подгонять свой шелковый кошелек к уху свиноматки и, кстати, делать из этого очень хорошие вещи.

Пока дети Теодора росли, в Ливия-Хилл произошло событие огромной важности, которое, как ничто другое, должно было раскрыть истинную силу замечательной женщины, родившей их. Влияние этого события на город было настолько сильным, что в течение нескольких недель и месяцев после того, как первые новости о нем дошли до сознания местных жителей, они не могли думать и говорить ни о чем другом. Все были в восторге от этого события, все были в восторге от его потрясающих последствий, все говорили, что это лучшее, что могло произойти, – все, кроме миссис Теодор Джойнер. С самого начала она была абсолютно равнодушна к этому.

В конце семидесятых годов прошлого века Джордж Уиллетс, один из самых богатых и благодетельных представителей той могущественной плеяды грабителей, которая на протяжении двухсот лет расхищала ресурсы Америки, приехал в Ливия-Хилл и, осмотрев все окрестные горы, приобрел для своих владений целый их массив, составляющий большую часть трех графств. Он привозил из Италии и великих городов Востока художников, ремесленников и архитекторов сотнями, привозил самых искусных и хитрых мастеров своего дела – настоящую армию каменщиков, плотников, каменотесов и лесорубов – и заставлял их работать, создавая на своих двухстах тысячах княжеских акров самый большой загородный дом, который только был построен во всей Америке, – самую большую частную резиденцию, как говорили, на всем белом свете.

В то время как все в городе замирали от восторга при каждом новом событии в этой грандиозной затее, миссис Теодор Джойнер сидела без движения на Хогвартских высотах. Летним днем она иногда наблюдала за происходящим со своей веранды. Со своего холма она могла наблюдать за зеленеющим на многие мили плато, на котором возвышался особняк Уиллетов – сказочная цитадель из королевского мрамора, сверкающая белизной алебастра на фоне дымчатых гор, богато возвышающаяся и поддерживаемая зелеными массивами леса. По сравнению с ним Хогвартские высоты и обветрившаяся краска старого каркасного дома миссис Джойнер выглядели очень бедно. Но миссис Джойнер сидела на своей веранде и не двигалась с места. Если ей приходило в голову провести сравнение, она делала это с гордостью; но то, что она думала, она держала при себе и никому не говорила ни слова.

Джордж Уиллетс мог бы владеть шестью графствами, и ей было бы все равно, и построить мраморный дворец из четырехсот комнат вместо двухсот шестидесяти двух, которые сейчас строились. Он мог бы потратить сорок миллионов долларов вместо двадцати миллионов, в которые обходились его планы, а ее отношение к нему осталось бы прежним. То есть она не испытывала бы к нему никаких чувств. Ведь она слышала, что его дед когда-то управлял паромом. Это все решало. У него не было «семьи». Он не принадлежал к ней. В понимании миссис Джойнер он не существовал.

Весь остальной маленький мир покорно преклонялся в пыли перед именем Уиллетса. Люди боролись за то, чтобы получше разглядеть уединенную, легендарную личность Джорджа Уиллетса, когда видели его хрустальную плоть на знакомых тротуарах города; они щипали себя, чтобы убедиться, что им не приснилось, чтобы действительно рассказать об этом чуде как о реальности широкоглазым внукам через шестьдесят лет. Имя Джорджа Уиллетса и его заколдованные владения стали доминировать в жизни маленького городка, как магическое заклинание. Но все это время миссис Теодор Джойнер сидела на Хогвартских высотах и не подавала никаких признаков.

Вряд ли семья Уиллетов поначалу заботилась об этом. Но годы шли, особняк был достроен, Уиллеты вступили во владение им, и по мере того, как вся община, за исключением дамы с Хогвартских высот, склонялась перед ними в покорном вассалитете, наглость происходящего стала завораживать их, затем ошеломлять, пока наконец не одолела их. Со временем до крыльца Уиллетов дошли слухи о том, что леди с Холма совершенно не обратила на них внимания, не проявила никакого интереса к их грандиозной затее, сказала, правда, что у мистера Уиллета нет «семьи», и что она – сохрани Бог! – хозяйка Хогвартских высот, хозяйка ветхого дома и одноконной военной школы – не примет их!

Это было смешно. Это было невероятно. Это было абсурдно. Это было – это было – это было – великий Боже! Это было просто ужасно, вот что это было! Этого нельзя было вынести! Такого еще никогда не случалось с членами семьи Уиллетс, и это должно было прекратиться!

В итоге наступил день – памятный, никогда не забываемый день, – когда семья Уиллетс сделала то, чего никогда не делала раньше. Она положила свою гордость в карман и обратилась к совершенно незнакомому человеку – и, чтобы сделать это обстоятельство еще более невероятным, если такое вообще возможно, к совершенно незнакомому человеку, который презрительно отверг семью Уиллетс.

История не сохранила сведений о том, что в тот памятный день колокола звонили в обратную сторону, или флаги на Ливийском холме были вывешены на полмачты, или на улицах стояла молчаливая толпа с непокрытыми головами, когда миссис Уиллетс проезжала через город по дороге в Хогварт-Хайтс. Ходят слухи, что произошло частичное затмение солнца, но научные исследования этого не подтверждают.

Тем не менее, все, кто хоть что-то помнит о нем, сходятся во мнении, что это был день из дней.

Свидетелями коронации короля могут быть все желающие, но торжественное облачение в королевские одежды предназначено только для членов королевской семьи и представителей высшей знати. Поэтому полная и достоверная информация о том, что произошло в тот знаменательный день, всегда будет скрыта от посторонних глаз. Однако слухи, как тонкий и едва уловимый дым, способны проникать сквозь прочные стены, и молва шепчет, что в этот день миссис Уиллетс встала с рассветом, чего раньше за ней не водилось, и съела самый легкий завтрак. Приспешники королевского заповедника, егеря, лесники, французские горничные и тому подобные люди, как известно, впоследствии осторожно намекали, что в этот день миссис Уиллетс была не совсем в себе. В зеркале она выглядела бледной и изможденной, ее маленькая, украшенная драгоценностями рука слегка дрожала, когда она ставила крышку на поднос, она, говорят, попросила своих нюхательных солей и сделала два резких глотка, на один больше, чем обычно.

Проехав восемь миль по прекрасной дороге, ведущей от особняка к воротам большого поместья, за парой шикарных отсеков, с двумя ливрейными кучерами над головой и еще двумя со сложенными руками позади, в княжеской экипировке, у которой сами шпильки были из чистого серебра. О нервном напряжении и душевном волнении дамы свидетельствовало то, как она вертела ручку зонтика одной маленькой рукой в перчатке и нервно сжимала и разжимала пальцы другой. Она пронеслась через арку ворот домика с жесткими чертами лица и впервые в жизни не ответила привычно любезным кивком и улыбкой на поклон почтенного служителя, охранявшего ворота.

Эти симптомы внутреннего напряжения отмечали и жители города, когда миссис Уиллетс проезжала по нему. Великолепная карета на бархатных колесах плавно катилась по улицам. Солнце сияло, и серебряная упряжь сверкала, как девичья мечта. Цветы распустились, наступил май, в воздухе слышался смех детей и влюбленных. Вся природа в этот день улыбалась, но миссис Уиллетс не улыбалась. Ее лицо было строгим, а глаза – пустыми. Если бы она была высечена из камня, она не могла бы быть более озабоченной, не замечая всех этих глаз, шляп, лиц и улыбок, которые с надеждой поднимались к ней в знак приветствия.

Карета пронеслась по Саут-Мейн-стрит, свернула за угол на Колледж-сквер, выкатилась из Колледжа на Монтгомери, стремительной рысью пронеслась по длинному склону Монтгомери до самого низа, затем поднялась на холм и выехала из города. Пыль клубилась под блестящими копытами, пыль клубилась вокруг блестящего экипажа, вокруг кучеров, лакеев и флибустьеров; пыль клубилась вокруг модной фигуры жены Джорджа Уиллетса, заслоняя ее планы и цели, омрачая все ее надежды, заглушая все мысли, о которых она думала. Наконец карета пересекла старый деревянный мост, перекинутый через реку у подножия Хогвартских высот, и взвилась вверх, ударившись о кочку на другом берегу. Карета выехала на неровную, изрытую колеями дорогу, которая огибала холм, ведущий к академии, и, продолжая крениться вверх, скрылась из виду за поворотом.

Наконец миссис Уиллетс приехала, вышла из кареты, поднялась по деревянным ступенькам на веранду, а там, прямая и холодная в конце пути, стояла миссис Теодор Джойнер. Они вместе вошли в дом – и дальше тишина. Что произошло потом, знает только Слух, и Слух не замедлил об этом рассказать.

Предполагается, что они вместе пили чай, и говорят, что в течение нескольких минут ни один из них не произнес ни слова. Затем после долгого и тягостного молчания миссис Уиллетс заметила, что очень много слышала о миссис Джойнер и давно ждала этой встречи.

Миссис Джойнер, выдержав ощутимую паузу, ответила:

– Вы, я полагаю, чужая в этой части страны?

Миссис Уиллетс пыталась понять смысл этого вопроса, и, как говорят, немного задыхалась и, наконец, смогла произнести:

– Да… Я… Я… Я полагаю, что да. Мы живем здесь всего шесть лет.

Эта информация была воспринята еще одним долгим и внимательным молчанием.

Наконец миссис Уиллетс сказала:

– Я надеюсь, что вы скоро приедете к нам.

Миссис Джойнер слегка наклонила голову в ничего не выражающем жесте и, не отвечая прямо на приглашение дамы, по слухам, сказала:

– Я полагаю, что и вы, и ваш муж – люди Севера, не так ли?

– Да, – пролепетала миссис Уиллетс, – но моя бабушка была южанкой.

– Из какой семьи? – Миссис Джойнер спросила с подчеркнутым интересом.

– Из семьи Марсден… – Миссис Уиллетс быстро ответила: – Семья Марсден из Виргинии.

– В каком именно? – Миссис Джойнер спросила с ледяной суровостью. – Юго-западное или Северо-восточное?

– Приливная полоса, – воскликнула миссис Уиллетс с почти отчаянной надеждой.

Миссис Джойнер слегка наклонила голову и сказала: – Ах!

Не следует думать, что это «Ах!» было теплым «Ах!» – «Ах!» дружеской капитуляции. Это было совсем не такое «Ах!». Но сообщается, что в нем было лишь ощутимое ослабление интереса, намек на то, что наступила очень мягкая оттепель, что наконец-то появилось нечто, что можно принять к сведению и серьезно изучить.

– А ваша мама? – спросила миссис Джойнер, отставляя чашку. – Она тоже была южанкой?

– Нет, – с сожалением ответила миссис Уиллетс, – она была северянкой.

Тут миссис Джойнер, как говорят, снова заметно напряглась, и миссис Уиллетс опрометчиво продолжила:

– Но она была Дайкман – Нью-Йоркская Дайкман.

– Это была одна из голландских семей? – резко спросила миссис Джойнер.

– Да, одна из самых первых голландских семей. Уверяю вас, одна из самых старых голландских семей!

Миссис Джойнер на мгновение замолчала, а затем, снова взяв в руки блюдце и чашку, заметила с первым слабым привкусом снисходительности в голосе:

– Я слышала, что здесь есть очень хорошие голландские семьи.

Тут миссис Джойнер отпила чай и осторожно поставила чашку и блюдце на место, а миссис Уиллетс, как говорят, издала долгий, медленный и вполне слышимый вздох облегчения.

Наконец миссис Джойнер снова заговорила:

– Я буду рада, – сказала она, любезно улыбаясь при этих словах, – зайти к вам, когда буду в следующий раз в городе.