После четырех месяцев пребывания в Европе Вулф вернулся в Нью-Йорк. В Германии перевод романа «Взгляни на дом свой, Ангел» имел такой успех, что на него стали смотреть как на нового великого американского писателя. Триумфальный прием в Берлине принес ему славу, о которой он давно мечтал. А теперь и в Америке, когда роман «О Времени и о Реке» вошел во все списки бестселлеров, его имя было повсюду знакомо и почитаемо. Когда четвертого июля «Бремен» причалил в гавани Нью-Йорка, на пирсе собрались репортеры из газет. Следующая статья вышла под заголовком «Краткость станет целью Томаса Вулфа – автор, вернувшись из европейского турне, признает, что «пишет слишком много обо всем», обещает «учиться», верит в нашу литературу и говорит, что его следующий роман будет о Нью-Йорке».

Томас Вулф, которого критики называют одним из самых многообещающих молодых романистов современности после того, как его романы «Взгляни на дом свой, Ангел» и «О Времени и о Реке» привлекли широкое внимание, вернулся вчера на лайнере северогерманского судна «Бремен» после четырехмесячного турне по Англии, Франции, Германии и Скандинавии.

Писатель огромных романов (его последняя книга была сокращена до 450 000 слов после долгих раздумий), тридцатичетырехлетний автор вернулся домой с обещанием литературным рецензентам, которые со смешанной радостью и страхом ожидали выхода четырех романов из его из шести томов. Они обвиняют его в нелюбви к краткости.

«Я знаю, что пишу слишком много обо всем, – сказал он. – Когда-нибудь я узнаю, что можно написать одну из лучших вещей, которые ты когда-либо переносил на бумагу, но она не обязательно должна быть в этой книге. Я собираюсь учиться. Я буду упорно трудиться и знаю, что у меня все получится».

На несколько дюймов выше шести футов и пропорционально широкий, мистер Вулф спустился по коридору лайнера в фойе, где его ждали интервьюеры, теплые и нервные. Вначале он пытался отговорить репортеров от интервью, но еще до того, как полдень закончился и «Бремен» прошел по гавани к своему причалу на Западной сорок шестой улице, он рассказал о своем путешествии по Европе и изложил планы на будущее.

«Думаю, к вечеру я буду чувствовать себя виноватым за все эти разговоры, – сказал он с язвительной улыбкой. – Так что, пожалуйста, не заставляйте меня говорить глупости».

«Знаете, – сказал он, – я еще не прочитал всю критику моей книги, но, честно говоря, мне кажется, что у меня больше чувства формы, чем они думают. Как можно задавать роману такие заурядные формы, когда есть столько великих романов, таких далеких друг от друга, как Джеймс Джойс и Джейн Остин?»

Он был поражен, узнав в Германии, что писатели и издатели там считают современную американскую литературу «самой интересной, самой жизненной и оригинальной в мире». Мистер Вулф тоже очень верит в современную американскую литературу, и когда его спросили, сильно ли на него повлиял Джеймс Джойс, как в его первом романе, он ответил: «Не более».

«Я думаю, – добавил он, – у нас есть своя литература. Честно говоря, в ближайшие двадцать лет мы создадим несколько великих книг. Об Америке еще никогда не писали по-настоящему. Американским писателям еще многое предстоит сделать. Пока что я думаю, что человек, который лучше всех описал Америку, – это Уолт Уитмен».

Мистер Вулф сказал, что подыщет небольшую квартиру на Манхэттене и отправится работать над своей следующей книгой. Она будет о Нью-Йорке, он хочет больше узнать о городе, прежде чем закончить ее, поэтому он не будет возвращаться в Бруклин, который был его домом в течение пяти лет.

Больше, чем удовольствие от окружения репортеров, Вулф радовался тому, что на причале его встретил редактор «Скрибнерс» Максвелл Перкинс. Сначала они пообедали в ресторане, плавающем на барже по Ист-Ривер, а затем неторопливо заглянули в несколько баров, которые Вулф часто посещал в прошлом. В Бруклине на закате они смотрели с крыши отеля «Принц Джордж» на великолепие гавани и города. Их лихорадочные попойки и разговоры продолжались до глубокой ночи.

Это был самый ликующий день в жизни Вулфа, день, о котором он напомнил Перкинсу из больницы Сиэтла в последнем письме, которое он когда-либо писал: «Я всегда буду вспоминать Вас с тем чувством, которое испытал четвертого июля три года назад, когда Вы встретили меня у парохода и мы поехали на нем в речное кафе, там немного выпили, а потом поднялись на крышу небоскреба и увидели под нами целый мир – гигантский город в его загадочном неотразимом великолепии.