В начале 1936 года Вулф встретился с журналисткой Мэй Кэмерон для интервью. История гласит, что, возможно, помня о своем возмущении Сандерсоном Вандербильтом, Вулф решил избежать личной конфронтации и сказал газетчице, что напишет кое-что и пришлет ей. Результатом стала статья под названием «Томас Вулф говорит о своих современниках и предсказывает светлое будущее для наших писателей – автор книги «О Времени и о Реке» уверен, что американская литература находится на пороге своего самого яркого творческого периода». Возможно, но невозможно доказать, что, за исключением первых двух абзацев, статья состоит из тщательно продуманных слов самого Вулфа. Александр Д. Уэйнрайт из Принстона, штат Нью-Джерси, сообщает, что в его коллекции есть «машинопись интервью, в которой имеются обширные изменения и дополнения, сделанные рукой Вулфа (карандашом)».

Сегодняшняя колонка посвящена автору книг «Взгляни на дом свой, Ангел» и «О Времени и о Реке», за что я ему сердечно благодарна. Я расспросила мистера Вулфа о его творчестве, о современной литературе и писателях, о том, куда движется американская литература.

Интервью стало таким же обильным, таким же богатым, как и страницы его романов. Вместо того чтобы ограничивать мистера Вулфа традиционной схемой интервью «вопрос-ответ», я предлагаю Томасу Вулфу говорить:

«У меня нет никаких чувств по поводу успеха другого человека, кроме самого лучшего чувства в мире. Зависть или болезненно-острые чувства к другим писателям испытывают люди непродуктивные или находящиеся на этапе упадка. Или, что хуже всего, те жалкие и несчастные создания, которые просто наполовину продуктивны – наполовину художники, стремящиеся к целому, но не имеющие энергии и сил для его достижения. Это настолько нелепо, что даже в газете не стоит упоминать о том, чтобы считать кого-то своим соперником. Я говорю не через шляпу (ерунду). Я говорю серьезно».

«Другое дело, когда ты создаешь, ты не думаешь о других людях. Ты думаешь о работе, день за днем. Обо мне говорили, что у меня нет критического мышления по отношению к своей или чужой работе, но у меня есть глубокое чувство по отношению к книгам».

«Я встречался и с Хемингуэем, и с Фолкнером, мое глубокое чувство заключается в том, что ни один из них не достиг полной зрелости и что оба они создадут гораздо лучшие книги, чем те, которые они уже написали. Я всегда вспоминаю книгу Хемингуэя «В наше время», которая была опубликована в самом начале его карьеры и, кажется, не очень известна. Читая эту книгу, я чувствовал, что перед нами человек, уходящий корнями в американскую жизнь, и, очевидно, у человека, написавшего эту книгу, есть материал для грандиозной книги об американской жизни. У меня есть уверенность, что когда-нибудь он ее напишет».

«То же самое можно сказать и о Фолкнере, чей талант настолько отличается от таланта Хемингуэя, насколько это вообще возможно; я не думаю, что он начал использовать весь диапазон и размах своего материала, ведь перед нами человек, чей талант мог бы воспроизвести всю жизнь. Я читал «Шум и ярость», «Когда я умирала» и, конечно, «Святилище». Я не представляю, как он будет развиваться, но перед нами человек со слишком обширными знаниями, чтобы иметь дело только с ужасными, безумными и мрачными типами жизни. Он обладает обширными знаниями обо всех типах человечества; я чувствовал это в каждой его книге, которую когда-либо читал».

«В такой книге, как «Когда я умирала», читатель ощущает не только ужас особой ситуации, но понимание и знание человечности, которую представляют эти люди, а в данном случае это была семья фермеров в Миссисипи. Я тоже почувствовал это в романе «Шум и ярость». Во многих отношениях «Шум и ярость» был очень замечательным романом, я сомневаюсь, что человека с такой силой воображения и изобретательности можно удержать, как говорили люди, или ограничить одним типом сюжета. Вещь сама по себе способна разрастаться и расширяться до бесконечности».

«Я не думаю, что опыт и материал Хемингуэя иссяк вместе с войной. У меня есть мнение, что самая большая работа Хемингуэя находится в этой стране, в его опыте, воспоминаниях и воображении. Я глубоко чувствую это на собственном опыте. Я не знаю, есть ли сегодня в Америке великие писатели – возможно, и нет, – но у меня есть почти непреодолимое чувство, что в ближайшие двадцать лет мы создадим замечательные книги. Назовите это просто предчувствием, потому что я не смогу доказать это умным критикам, но это чертовски сильное предчувствие. Я не думаю, что в Америке когда-либо снимали крышку с кастрюли, и мне кажется, что близок день, когда крышка будет снята».

«Мне кажется, что об Америке еще не написано. Я читаю «Жизнь на Миссисипи», первые двести страниц настолько величественны, насколько это вообще возможно, когда Марк Твен рассказывает о своем детстве и ученичестве на пароходе и о том, как он говорит о реке; эта река становится великой поэмой, и каждый раз, когда она касается его жизни и жизни людей, о которых он рассказывает, она становится чем-то великолепным.

«Я никогда не читал Уолта Уитмена до тех пор, пока не был опубликован «Взгляни на дом свой, Ангел», когда критики сказали, что я испытал его влияние, я решил, что лучше прочитать его и выяснить, как он повлиял на меня. Мы можем гордиться Уитменом – каждый может копаться в нем, – но он рассказал об этой стране лучше, чем кто-либо, кого я когда-либо читал, о том, как обстоят дела, за чертой, а не на словах, о форме и образе вещей в Америке».

«Я чувствую, что сегодня у нас есть своего рода свобода от суеверий, идолопоклонства и ложного почитания прошлого, я понял, что мы должны создать свой язык, как и любая литература с новой жизнью, с новым временем и новым положением вещей – люди найдут свой собственный язык».

«Это время придет, и у меня нет никаких доказательств этого, кроме ощущения в моей крови, в моих костях и в моем мозгу. У вас было начало в Твене и Уитмене, признаки того, чем это может быть, хотя это не обязательно подражание. Я просто не чувствую, что эту жизнь и эту страну когда-либо выражали или описывали подобным образом».

«Меня интересовала тема, и это одна из причин, по которой так много критиков набросились на меня за количество слов, слишком много прилагательных и отсутствие формы. Я не обижался на это: в этом есть доля правды. Живя за границей, я увидел конкретные способы цивилизации, настолько отличающиеся друг от друга, полагаю, мой разум, память и все во мне закипело – мне захотелось рассказать, как выглядит тротуар, какого размера и формы Линия Шестой авеню и как выглядит лес зимой, когда вы едете через Мэриленд или Виржинию. Затем я попытался найти способ рассказать об этих вещах».

«Я знаю не так много писателей. У меня есть мнение, что когда человек что-то создает, та часть литературного мира, которая занимается тем, что говорят критики, что говорят писатели друг о друге, более далека от него, чем все остальные, даже от людей, которые читают рецензии. У меня есть мнение, что многие молодые люди делают то же, что и я, каждый открывает для себя свой собственный мир, свою Америку, большую или маленькую вселенную. Человек, который творит, меньше, чем кто-либо другой, зациклен на том, что кто-то думает о нем в сравнении с другими».

«У меня мания к цифрам, хотя я не могу уследить за тем, сколько денег я трачу. Я составляю длинные списки. Списки городов Америки, в которых я побывал. Списки городов и их населения, а также списки мест, о которых я хотел бы написать. Когда кто-то пишет книгу о Новой Англии, я задаюсь вопросом, что не так со Скалистыми горами или Делавэром. Я в восторге, когда читаю новую книгу – очень хорошую книгу – о какой-то части Америки, о которой раньше не писали; это вызывает у меня приятное чувство, когда я думаю о том, что о чем-то еще в Америке пишут».

«Десять или двенадцать лет назад все считали, что если ты хочешь писать, то должен поехать в Париж, и я поехал. Наверное, меня спасло то, что я не знал никаких литературных групп, и я работал. Люди больше не уезжают писать, но я знаю, что, уехав, я почувствовал такое отношение к Америке, какого у меня никогда не было раньше».

«В последние несколько лет люди спрашивали меня, что я думаю о «пролетарской литературе», а некоторые в критике или письмах обвиняли меня в отсутствии того, что они называют «социальным сознанием». Я не могу ответить на это, потому что думаю, что то, что я пишу, должно ответить за меня, и я думаю, что, как и любой другой писатель, который когда-либо жил, я должен буду стоять или падать в зависимости от того, что я пишу. Но я скажу следующее:

Все мои предки были рабочими, им приходилось зарабатывать на жизнь трудом, и мое естественное инстинктивное чувство на стороне рабочего класса. Жизнь художника зависит от его знания людей. Вас могут называть автобиографическим писателем, могут указывать на ваши слабости, но вы никуда не сможете продвинуться со своей работой, пока не узнаете людей до дна, не узнаете их так хорошо, как если бы вы были источником и корнем, как если бы их жизни вышли из вас самих. Как вы можете иметь дело с социальными условиями, или экономическими ситуациями, или с людьми, поставленными в такое положение из-за структуры общества, если вы не знаете свой народ до глубины души с большей точностью, чем знания ученого?»

«Я не понимаю, почему общественное сознание следует понимать как некий набор догм».

«Год назад я уехал за границу после четырех-пяти лет работы, чувствовал себя уставшим, измотанным, не надеялся на книгу, не представлял, что ее примут, думал, что она с треском провалится. Во многом это была физическая реакция. Было замечательно вернуться и обнаружить, что я получил хоть какое-то признание. Потребовалось четыре или пять дней, чтобы это впиталось в меня, и все это время я чувствовал себя так, словно был полон шампанского и все время чувствовал себя хорошо. Это было величайшее счастье, но, по правде говоря, сейчас я от него устал».

«Писатель в молодости думает, что слава – это то, что ему нужно. Он придает слишком большое значение успеху – похвале, прибыли и женщинам, но с возрастом обнаруживает, что больше всего жаждет расти, совершенствовать свою работу, увеличивать силу и масштаб своего опыта. Мне тридцать пять лет, я был бы неправдив, если бы сказал, что мне все еще не нравится тот вид успеха, о котором я говорил, но я не думаю, что он значит для меня так много, как когда-то».

«В двадцать или в двадцать один год я считал себя остроумным, как черт, мог впитывать целые философии и экономические доктрины одну за другой. Но теперь в моей голове все бьется, и, насколько эти идеи ценны, они должны прийти через медленный процесс роста. Что касается творческого письма, то здесь нужно использовать то, что у вас есть. Молодой писатель имеет дело с голыми фактами своего собственного опыта, вводит Билла Джонса или Тома Гранта – часто тонко замаскированную версию того, что он может думать о себе, – а затем строит свою историю вокруг этой фигуры. И здесь я могу сказать вот что об «автобиографическом письме» и «автобиографических писателях» – меня часто обвиняли в том, что я являюсь таковым. Я думаю, что часто причиной того, что человек является «автобиографическим писателем» (а каждый человек, так или иначе является таковым), является не то, что этот человек хочет оправдать себя или сделать из себя героя, а просто потому, что он писатель, у которого есть желание и стремление писать, человек, который должен писать, но никогда не писал, и поэтому ничего не знает о писательстве, поэтому вводит фигуру под названием Билл Джонс или Том Грант, просто потому что это самый простой способ, с которого он может начать, своего рода ручка, за которую он может держаться».

«По мере того как вы продвигаетесь вперед, то, что вы пишете, все меньше касается Билла как личности, чтобы оправдать себя, и вы способны расширить опыт так, что опыт Билла или Тома становится интересным и значимым для вас только с точки зрения его связи с общим человечеством, с точки зрения созвучия с общим человечеством, и если это не социальное сознание, то я не знаю, что это такое, черт возьми».

«Что бы вы ни писали, это должно вытекать из вашей жизни. Вы не можете писать о том, о чем не знаете, и что вам не принадлежит: вы должны писать о том, что знаете, и что вам принадлежит. Вы не вернетесь после четырех или пяти месяцев в Европе изменившимся человеком. Я не могу проглотить все целиком; я должен попотеть и потрудиться. Художник должен расти, иначе ему конец, а рост – дело не быстрое; я также не верю во внезапное обращение или откровение с горы Святого Свитуна. Это верно для художника, я думаю, больше, чем для кого-либо другого. Есть люди, которые впитывают все в одночасье, но в итоге может получиться так, что некоторые из тех, кому приходится пробивать себе дорогу собственными силами, проложат более глубокую борозду».

«Писатель двадцати или двадцати двух лет, который творит, – чертовски самовлюбленный эгоист, у которого есть своя фишка на плече. Если кто-то говорит, что он не умеет писать, он становится еще более высокомерным, ведет себя свысока и смотрит на всю жизнь как на отражение своей собственной личности. С возрастом вы начинаете терять это. Я много думал о вещах, которые меня окружают, и у меня появилось более глубокое и широкое чувство по отношению к ним, и это пришло не потому, что я прочитал об этом в книге. Эти вещи приходят в процессе жизни, пота и переживаний».

«Я думаю, что книга должна опираться на талант ее автора. У вас может быть великий пролетарский романист, или великий религиозный романист, или великий исторический романист, но прежде всего у вас должен быть великий романист, и все, от пролетарского до религиозного романа, что расширит разнообразие и диапазон литературы, – это то, что должно быть развито».