Впервые опубликовано в книге Ричарда Уолсера «Загадка Томаса Вулфа», в 1953 году
В свое время существовал – возможно, существует и поныне – один из распространителей прекрасной словесности в старом, более мягком ключе, который еженедельно публиковал эссе в одном из самых низкопробных литературных изданий страны под причудливым псевдонимом Старый сэр Кенельм. Старый сэр Кенельм, имевший довольно преданных читателей, которые почитали его как безупречного мастера восхитительного письма, был неторопливым эссеистом Ламбсианской школы. Он постоянно рыскал по укромным уголкам и находил что-нибудь причудливое и неожиданное, что заставляло его читателей задыхаться и говорить: «Да я тысячу раз проходил мимо этого места и даже не мечтал ни о чем подобном!»
В спешке, ослеплении, ярости современной жизни многие любопытные вещи, увы, остаются незамеченными большинством из нас; но предоставьте это старому сэру Кенелму, он всегда их вычислит. У него был нюх на это. Он с энтузиазмом чистил потускневшие латуни и старательно выискивал грязные угловые камни. Над ним могла реветь эстакада, под ним – метро, вокруг него – ураган машин, а в ушах проносились, роились и грохотали десять тысяч пронзительных тонн – над всем этим буйством старый сэр Кенелм возвышался невозмутимо: если где-нибудь поблизости была выбитая надпись, покрытая пятидесятилетней городской грязью, он обязательно ее находил, и никакие краски и ржавчина не могли обмануть его соколиный глаз в поисках кирпича времен революции.
В результате старый сэр Кенелм, бродя по шоссе и обочинам Манхэттена, Бруклина и Бронкса, повсюду обнаруживал Диккенса; более того, как он постоянно уверял своих читателей, это мог сделать каждый, кто хоть немного соображает. Причудливые персонажи в духе Пиквика встречались в самых неожиданных местах – на заправочных станциях, в автоматах, в угловых магазинах «Объединенной сигарной компании». Более того, при правильном рассмотрении автомат оказывался таким же восхитительным и причудливым местом, как и старый трактир, а сигарный магазин на углу – такой же восхитительной затхлостью и ароматом хорошего настроения, как и таверна в Чипсайде. Старый сэр Кенелм был на высоте, когда описывал обычаи и причудливую жизнь набережных Хобокена, которую он увековечил в восхитительном очерке «Старина Хоби»; но по-настоящему он достиг высот, когда применил свои таланты к полуденному часу пик у прилавка с содовой в угловой аптеке. Его описания причудливых продавщиц, собравшихся у прилавка, быстрые репризы и елизаветинские шутки тех, кто разливает газировку, а также аппетитные описания таких лукулловых деликатесов, как спагетти на пару и сэндвичи с сыром пименто, способны заставить призраки покойных Уильяма Хэзлитта и Чарльза Лэмба перевернуться в своих саванах и заплакать от радости.
Поэтому очень жаль, что старый сэр Кенельм так и не смог применить свой эльфийский талант для описания знаменитого партнерства, носившего имя Пэджет и Пейдж. Здесь, несомненно, было бы зерно для его мельницы, или, выражаясь более современным языком, здесь была бы тема как раз по его вкусу. Поскольку эта вожделенная тема каким-то образом ускользнула из рук Мастера, нам остается восполнить ее недостаток по мере сил и возможностей, используя свои скромные таланты.
Офис знаменитой фирмы Пэджет и Пейдж находился на тридцать седьмом этаже одного из самых высоких небоскребов – здание, ничем не отличавшееся от сотни других: казалось бы, достаточно бесперспективное для диккенсовских поисков и открытий. Но человека, воспитанного в суровых традициях школы старого сэра Кенельма, нелегко испугать. Если можно найти Чарльза Лэмба у фонтанов с газировкой, то почему бы не найти Чарльза Диккенса на тридцать седьмом этаже?
Знакомство с этой знаменитой фирмой было быстрым и, возможно, с точки зрения XVIII века несколько бесперспективным. Войдя в огромный мраморный коридор здания со стороны кишащих улиц Манхэттена, пройдя по мраморным залам, мимо газетно-табачного киоска и остановившись перед двойным рядом сверкающих лифтов. Когда человек входил в лифт и говорил вознице волшебные слова: «Пэджет и Пейдж», двери раздвигались, и он оказывался заключенным в клетку сияющего великолепия; Рычаг оттягивался назад, раздавался шум, сопровождаемый время от времени небольшими щелкающими звуками – все это делалось совершенно герметично и без ощущения движения, за исключением легкого онемения в ушах, пока, наконец, с той же волшебной быстротой клетка не остановилась, двери не распахнулись, и человек вышел на полированный мрамор тридцать седьмого этажа, чувствуя себя ошеломленным, растерянным, очень одиноким и недоумевая, как он сюда попал. Повернув по коридору направо, затем налево, мимо рядов застекленных кабинетов, грозных названий, лязгающих печатных машинок, и почти не успев опомниться, он оказался прямо впереди, в самом тупике коридора, перед еще одной застекленной дверью, во всем идентичной остальным, за исключением этих слов:
ПЭДЖЕТ И ПЕЙДЖ
Адвокатский кабинет
Вот и все – эти простые функции алфавита в упорядоченном виде – но для того, кто хоть раз заходил в этот портал, какие воспоминания они вызывают!
Внутри непосредственные признаки грядущих событий были также ничем не примечательны. Внешний кабинет, несколько ящиков с документами, сейф, письменный стол, небольшой телефонный коммутатор и две довольно молодые дамы, деловито сидящие за пишущими машинками. Из этого общего вестибюля открывались другие кабинеты номера. Сначала проходил небольшой кабинет с плоским письменным столом, за которым сидел тихий и робкий джентльмен лет шестидесяти, с седыми усами, привычкой робко и быстро разглядывать каждого нового посетителя из-за краев бумаг, с которыми он обычно работал, и общим выражением лица напоминавший маленького человечка, хорошо известного по рисункам газетного карикатуриста как Каспар Милкуэст. Это был старший клерк, своего рода добрый человек Пятницы в этой знаменитой фирме. За его кабиной коридор вел в личные кабинеты старших сотрудников фирмы.
Идя по этому коридору в направлении мистера Пейджа – а именно с ним мы будем иметь дело в первую очередь, – мы проходили мимо кабинета мистера Пейджета. Люциуса Пейджа Пэджета, как его окрестили, обычно можно было увидеть сидящим за своим столом. Это тоже был пожилой джентльмен с серебристыми волосами, седыми усами и мягкими патрицианскими чертами лица. За ним находился кабинет мистера Пейджа.
Леонидас Пейджет Пейдж был на несколько лет моложе своего партнера, а по внешнему виду значительно крепче. Как он иногда любил говорить, поскольку мистер Пейдж любил пошутить, как никто другой, он был «самым маленьким членом фирмы». Это был человек среднего роста и несколько коренастого телосложения. Он был лысым, если не считать окружавшей его чёлки железно-серых волос, носил коротко подстриженные усы, а в его круглых, крепких и свежих чертах лица ещё сохранялось что-то от мальчишеской пухлости. Во всяком случае, создавалось очень четкое представление о том, как, должно быть, выглядел мистер Пейдж в детстве. Его крепкое, здоровое лицо, а также животный драйв и быстрота в его коренастой фигуре говорили о том, что он был человеком, который любил спорт и активный отдых.
Это было правдой. На стенах висело несколько замечательных фотографий, запечатлевших г-на Пейджа за его любимым занятием – воздухоплаванием. Например, на великолепном снимке «Милуоки, 1908 год» он в шлеме, растерянно и несколько плутовато выглядывает из-за края плетеной корзины огромного воздушного шара, который, судя по всему, вот-вот должен был взлететь. Были и другие фотографии, на которых г-н Пейдж изображен в аналогичной позе, с надписями «Сент-Луис», «Чикаго», «Новый Орлеан». Была даже фотография, на которой он гордо держал в руках огромный серебряный кубок: он был подписан как «Снодграсс Трофи, 1916».
В других местах на стенах в рамочках висели и другие свидетельства профессии и вкусов г-на Пейджа. Здесь был диплом Гарвардской школы права, лицензия на ведение адвокатской деятельности, и, что самое интересное, в небольшой рамке – довольно выцветшая и старинная фотография адвокатской конторы, на которой почти неразборчивыми буквами было написано: «Пэджет и Пейдж». Ниже мелкий, изящный почерк самого г-на Пейджа сообщал, что это свидетельство первоначального партнерства, образованного в 1838 году.
С тех пор, к счастью, всегда находился Паджет, который продолжал партнерство с Пейджем, и всегда находился Пейдж, который объединялся с Паджетом в юридический союз. Великая традиция продолжалась по линии непрерывной преемственности со времен первого Пэджета и первого Пэйджа, которые были прадедами нынешних. Теперь же, впервые за почти сто лет, наследственная преемственность оказалась под угрозой исчезновения, поскольку нынешний мистер Пейдж был холостяком, и не было других представителей его фамилии и рода, которые могли бы ее продолжить. Но вот! – Эта перспектива мрачна, и о ней не стоит больше думать.
В современной жизни, как выяснил Спенглер, существуют определенные типы личностей или людей, которые, за исключением современных проявлений в одежде, жилище, мебели, как будто шагнули в настоящее прямо из жизни исчезнувшего периода. Этот архаизм особенно заметен среди значительной группы людей, занимающихся любопытной профессией, известной как адвокатская практика. Более того, как предстояло выяснить Спенглеру, архаизм характерен и для самой этой любопытной профессии. Правосудие, как он слышал, слепо. Судить об этом он не мог, поскольку за все время своего общения с джентльменами-юристами ему ни разу не довелось встретиться с леди. Если она и имела отношение к закону, как он наблюдал в его величественном действии, то это отношение было настолько далеким, что никто, ни один юрист, никогда не говорил о нем.
В своей первой профессиональной встрече с представителем этого ученого ремесла Спенглер был достаточно наивен, чтобы сразу же упомянуть о Леди. Он только что закончил объяснять мистеру Леонидасу Пэджету Пейджу причину своего визита и в пылу возмущенной невинности и затаенного негодования заключил:
– Но, Боже правый! Они не могут так поступить! В этом нет никакой справедливости!
– Ах, вот оно что, – ответил мистер Пейдж. – Теперь вы говорите о справедливости!
Спенглер, после некоторой изумленной паузы, признал, что это так.
– Ах, вот оно что! Правосудие… – сказал мистер Пейдж, задумчиво кивая головой, как будто где-то он уже слышал это слово, – правосудие. Хм, теперь да. Но, мой дорогой мальчик, это совсем другое дело. Эта ваша проблема, – сказал мистер Пейдж, – не связана с правосудием. Это вопрос Закона. – И, произнеся эти грозные слова, опустив голос до ноты неприкрытого благочестия при произнесении святого имени Закон, мистер Пейдж расслабленно откинулся в кресле, как бы говоря: «Вот и всё, в двух словах. Я надеюсь, что вам всё стало ясно».
К несчастью, этого не произошло. Спенглер, продолжая упорствовать в своей ошибке, резко ударил рукой по огромной массе писем и документов, принесенных им с собой и положенных на стол мистера Пейджа, – по всей совокупности улик, не оставлявших никаких сомнений в характере и поведении его антагониста, – и взволнованно воскликнул:
– Боже правый, мистер Пейдж, все дело здесь! Как только я узнал, что происходит, я просто обязан был написать ей то самое письмо, о котором я вам говорил, то самое, которое положило всему этому конец.
– И совершенно правильно, – одобрительно кивнул мистер Пейдж. – Совершенно правильно. Это было единственное, что можно было сделать. Надеюсь, вы сохранили копию письма, – добавил он экономно.
– Да, – ответил Спенглер. – Но посмотрите сюда. Вы понимаете, в чем дело? Эта женщина подает на меня в суд! Судится со мной! – продолжал потерпевший возмущенным и напряженным тоном, как человек, не находящий слов, чтобы выразить всю чудовищность ситуации.
– Но, конечно, она подала на вас в суд, – сказал мистер Пейдж. – В этом-то все и дело. Вот почему вы здесь. Именно поэтому вы пришли ко мне, не так ли?
– Да, сэр. Но, Боже правый, она не может этого сделать! – кричал клиент озадаченным и возмущенным тоном. – Она не права и знает это! Все дело здесь, разве вы не видите, мистер Пейдж? – Спенглер снова нетерпеливо ударил рукой по массе бумаг. – Это здесь, говорю вам, и она не может этого отрицать. Она не может подать на меня в суд!
– Но она подала, – спокойно сказал мистер Пейдж.
– Да – но, черт возьми! – закричал он с негодованием, – эта женщина не может подать на меня в суд. Я ничего не сделал, чтобы на меня подавали в суд.
– Ах, теперь! – Мистер Пейдж, который слушал внимательно, но с какой-то невозмутимой, нескрываемой отстраненностью, ясно говорившей: «Я вас слышу, но ничего вам не скажу», теперь рывком выпрямился и с видом узнавания сказал: – А, теперь я вас понял. Я понял вашу мысль. Я понял, к чему вы клоните. Вы говорите, что на вас нельзя подать в суд, потому что вы не сделали ничего такого, за что можно было бы подать в суд. Мой дорогой мальчик! – Впервые мистер Пейдж позволил себе улыбку, улыбку с оттенком доброго юмора и всепрощающей терпимости, как у тех, кто способен понять и не замечать причудливых заблуждений юности и незрелости. – Мой дорогой мальчик, – повторил мистер Пейдж, – это не имеет никакого отношения к делу. О, абсолютно никакого! – Его манера поведения мгновенно изменилась, когда он произнес эти слова: он быстро, мрачно покачал круглым и твердым лицом с той бульдожьей настойчивостью, которая присуща его высказываниям, когда он констатирует установленный факт, не допускающий дальнейшего обсуждения или дискуссии. – Абсолютно ничего! – воскликнул мистер Пейдж и снова потряс своей бульдожьей челюстью. – Вы говорите, что на вас нельзя подать в суд, если вы не сделали ничего такого, за что можно было бы подать в суд. Мой дорогой сэр! – тут мистер Пейдж повернулся в кресле и мрачно посмотрел на своего клиента с какой-то бульдожьей серьезностью, произнося слова теперь уже нарочито серьезно, с ударением на медленно покачивающемся пальце, как будто хотел вклепать каждый слог и атом своего смысла в мозг и память клиента – Мой дорогой сэр, – мрачно сказал мистер Пейдж, – вы сильно заблуждаетесь, если думаете, что должны что-то сделать, чтобы вам предъявили иск. Не заблуждайтесь. Это не имеет никакого отношения к делу! О, абсолютно никакого! – Он снова оскалил свои бульдожьи челюсти. – С этого момента, – по мере того как он говорил, его слова становились все более медленными и утвердительными, и он вбивал каждое слово с ударением своим авторитетным пальцем, – с этого момента, сэр, я хочу, чтобы вы запомнили этот факт и не забывали о нем ни на минуту, потому что это может избавить вас от бесполезных удивлений и огорчений в течение всей вашей жизни. Любой человек, мистер Спенглер, – голос мистера Пейджа стал твердым и уверенным, – любой человек – может подать в суд – на любого человека – по любому поводу! – После этих слов он сделал паузу, чтобы до него дошел весь их смысл, а затем сказал: – Теперь вы все поняли? Можете ли вы это запомнить?
Молодой человек уставился на адвоката с видом ошеломленного и озадаченного оцепенения. Вскоре он смочил пересохшие губы и, словно все еще надеясь, что ослышался, произнес: – Вы хотите сказать – даже если я ничего не сделал?
– Это не имеет никакого отношения к делу, – сказал мистер Пейдж, как и прежде. – Абсолютно никакого.
– Но, предположим – предположим, что вы даже не знаете человека, который подает на вас в суд – что вы даже никогда не слышали о таком человеке – вы хотите сказать мне?
– Абсолютно! – воскликнул г-н Пейдж, прежде чем его посетитель успел закончить… – Не имеет ни малейшего значения, слышали вы об этом человеке или нет! Это не имеет никакого отношения к делу!
– Боже правый, – воскликнул клиент, когда перед ним открылись огромные возможности судебного разбирательства, – если то, что вы говорите, правда, то любой человек, – воскликнул он, когда эта идея ворвалась в него во всей своей силе, – почему тогда на вас может подать в суд одноглазый мальчик из Вифлеема, штат Пенсильвания, даже если вы его никогда не видели!
– О, конечно! – мгновенно отреагировал мистер Пейдж. – Он может заявить, – мистер Пейдж сделал небольшую паузу и стал почти мистически задумчивым, пока его юридически плодовитый ум предлагал сочные возможности, – он может заявить, например, что – что, э-э, одна из ваших книг – хм, теперь, да! – коротко и рассеянно он облизнул губы с таким удовольствием, как будто сам был профессионально заинтересован в этом деле, – он мог бы заявить, что одна из ваших книг была напечатана таким мелким шрифтом, что… что… что зрение второго глаза было навсегда потеряно! – торжествующе вскричал мистер Пейдж. Он откинулся на спинку своего вращающегося кресла и покачивался взад-вперед с таким довольным видом, что казалось, будто он размышляет о возможности самому принять участие в этом деле. – Да! Конечно! – воскликнул мистер Пейдж, энергично кивая головой в знак согласия. – Он может выдвинуть против вас очень веские аргументы. Хотя я не рассматривал тщательно все достоинства такого дела, я вижу, что оно может иметь свои основания. Хм, теперь да. – Он задумчиво прочистил горло. – Было бы очень интересно посмотреть, что можно сделать с подобным делом.
На мгновение молодой человек потерял дар речи. Он просто сидел и смотрел на адвоката с выражением недоумения. – Но… но… – сумел он, в конце концов, произнести, – почему, ведь здесь нет никакой справедливости! – возмущенно воскликнул он, в запальчивости снова употребив дискредитировавшее себя слово.
– Ах, справедливость, – кивнул мистер Пейдж. – Да, теперь я понимаю, что вы имеете в виду. Это совсем другое дело. Но мы говорим не о справедливости. Мы говорим о Законе, что и приводит нас к этому вашему делу. – И, протянув пухлую руку, он придвинул к себе массу бумаг и начал их читать.
Таким было знакомство нашего паломника с этим странным, фантастическим миром изгибов и переплетений, с этой лабиринтной пещерой, в конце которой поджидает Минотавр – Закон.