– Тебе сам Бог велел его купить, – настаивал приятель, у которого я гостил. – Идеальное место для закоренелого одиночки вроде тебя! К тому же ты станешь обладателем самого романтического замка в Бретани. Теперешние владельцы вконец разорены и отдадут дом за бесценок. Купи непременно!
Я не имел ни малейшего желания соответствовать образу, навязанному мне Ланривеном (наоборот, несмотря на мою кажущуюся нелюдимость, в глубине души я всегда мечтал о семейном уюте), и все же одним осенним днем отправился в Керфол. Приятель ехал по делам в Кемпер и по пути высадил меня на пустынном, заросшем вереском перекрестке.
– Первый поворот направо, потом второй налево, – сказал он. – Дальше все время прямо, пока не выйдешь на ведущую к замку аллею. У местных дорогу не спрашивай – они только делают вид, что понимают по-французски, и наверняка тебя запутают. Встретимся здесь же на закате… Да, и не забудь посетить гробницы в часовне!
Указания Ланривена мне не пригодились, потому что я, к своему удивлению, тут же забыл, где сворачивать направо, а где налево. Попадись мне какой-нибудь крестьянин, я непременно спросил бы дорогу и, скорее всего, заблудился бы; однако я не встретил ни души и, поплутав по вересковой пустоши, чудом свернул там, где надо, и вышел на аллею. Ничего похожего я в жизни не видел, поэтому мгновенно понял: это она! По обе стороны тянулись ввысь серые стволы, а ветви переплетались над головой, образуя своеобразный свод, сквозь который едва пробивался осенний свет. Я неплохо разбираюсь в деревьях, но до сих пор не пойму, что это был за дерево. Они одновременно походили на могучие вязы, изящные тополя и пепельно-серые оливы в дождливый день, причем этот беспросветный туннель тянулся по меньшей мере на полмили. Если на свете и существовала дорога, которая определенно к чему-то вела, так это керфольская аллея. Ступив на нее, я почувствовал, как екнуло сердце.
Миновав деревья, я вышел к высокой стене с массивными воротами. От них меня отделяло открытое, поросшее травой пространство, к которому сходились другие такие же аллеи. За стеной высились шиферные крыши, подернутые серебристым мхом, колокольня часовни и верхушка замка. Ров вокруг давно зарос ежевикой и бурьяном, откидной мост заменили на каменный, а подъемную решетку – на железные ворота. Я долго стоял и озирался вокруг, вбирая в себя атмосферу этого древнего места.
«Лучше всего подождать, – решил я. – Авось выйдет сторож и проведет меня к гробницам…»
Правда, я надеялся, что выйдет он не скоро.
Я присел на камень и закурил – и тут же ощутил неуместность и бестактность своего поступка. Огромный дом смотрел на меня пустыми глазницами, безлюдные аллеи зловеще обступали со всех сторон, а тишина стояла такая, что скрип спички о коробок разнесся вокруг, как визг тормозов. Я почти слышал, как она упала в траву. Хуже всего было сознание собственной ничтожности и пустой бравады, с которой я сидел и дымил в лицо представшей передо мной старины.
Истории Керфола я не знал – в Бретань приехал впервые, да и Ланривен прежде о замке не заговаривал, – но уже одного взгляда на эту громадину было достаточно, чтобы проникнуться уважением к ее древности. Я мог лишь гадать о прошлом, которое скрывали эти стены; наверняка не обошлось без многовекового переплетения жизней и смертей, что придает величественность всем старинным домам. И все же вид Керфола предполагал нечто большее: над ним довлел груз мрачных и жестоких воспоминаний, уходящих, подобно тем серым аллеям, в непроглядную тьму.
Никакое другое место не производило на меня впечатления такого полного и окончательного разрыва с настоящим. Замок стоял, вознося к небу гордые крыши и фронтоны, как надгробие самому себе.
«Гробницы в часовне? Да тут все – одна сплошная гробница!» – подумал я, на этот раз с надеждой, что сторож не появится вовсе. Отдельным деталям, какими бы поразительными они ни были, уж точно не затмить общего впечатления; мне хотелось лишь продолжать сидеть вот так, не нарушая поглотившей меня тишины.
«Идеальное место для тебя! – сказал Ланривен. Надо же ляпнуть такое живому человеку, мол, Керфол для него – подходящее место! Неужели непонятно, что тут…» – Не сумев выразить переполнявшие меня чувства, я встал и медленно побрел к воротам. Вдруг страшно захотелось узнать больше – не увидеть, а именно узнать – о том, что скрыто от глаз, прочувствовать то, что готовы поведать эти стены…
«Вот только чтобы проникнуть внутрь, нужен сторож», – с досадой думал я, миновав мост и нерешительно подходя к воротам.
Легонько толкнув железную дверь, я открыл ее и пересек широкую галерею, chemin de ronde[25], тянувшуюся вдоль стены. Ее внутренний край упирался в деревянное заграждение, за которым начинался двор. Главное строение стояло прямо передо мной, и теперь я видел, что от половины фасада остались лишь руины с зияющими окнами, сквозь которые проглядывали буйные заросли и деревья в саду. Остальная часть замка сохранила свою суровую красоту. С одной стороны фасад подпирала круглая башня, по другую сторону стояла ажурная часовня, а недалеко от входа изящный колодец увенчивали замшелые каменные вазоны. Перед входом росли несколько розовых кустов, а на одном подоконнике я даже приметил горшок с фуксиями.
Гнетущее ощущение чьего-то невидимого присутствия уступило место любопытству, вызванному моим давним интересом к архитектуре. Замок просто поражал, и мне страшно захотелось его исследовать. Окинув взглядом двор, я попытался определить, в какой стороне жил сторож, потом толкнул заграждение и шагнул внутрь. Мне тотчас преградила путь собака – вернее, собачонка, до того красивая, что на мгновение я забыл о великолепном месте, которое она охраняла. Позднее я узнал, что то была редкая китайская порода – пекинес. Маленькая, палевая, с огромными карими глазами и пушистой холкой: точь-в-точь хризантема. Помню, я подумал: «Таким собачонкам лишь бы потявкать, так что обязательно кто-нибудь выйдет».
Песик стоял и злобно – почти грозно – на меня смотрел. Однако не тявкал и ничего не предпринимал. Я чуть подался вперед – собака отступила. Тут я заметил другого пса неопределенной породы, с грубой свалявшейся шерстью, который прихрамывал на одну лапу.
«Ну, теперь уж наверняка начнется», – только подумал я, как из-за двери выскользнула белая длинношерстная дворняга и присоединилась к двум первым. Я начал медленно двигаться к дому, и собаки попятились на полусогнутых лапах, не сводя с меня глаз.
«Выжидают, чтобы наброситься разом – у своры такое в ходу». Впрочем, я их совсем не боялся – собаки были небольшие и не свирепые на вид. К тому же не мешали мне разгуливать по двору: держались они поодаль – хотя и не отставали и не сводили с меня глаз.
Я присмотрелся к разрушенному фасаду и в одном из пустых оконных проемов заметил еще одного пса. Белый пойнтер с коричневым ухом выглядел старше и опытнее остальных.
«Этот уж точно спуску не даст», – решил я, но пес продолжал следить за мной из окна, за которым росли деревья. Я тоже уставился на него, прикидывая, спровоцирую ли таким образом ответную реакцию. Нас разделяло полдвора, мы молча сверлили друг друга глазами. Пес оставался неподвижен, и в конце концов я отвернулся. Остальные собаки по-прежнему выжидали, только теперь к свите добавилась тощая черная борзая с глазами цвета бледного агата. Она заметно дрожала, выглядела пугливее остальных и держалась чуть поодаль. За все это время никто из нас не издал ни звука.
Так я простоял целых пять минут – все вокруг замерло в ожидании. Наконец я шагнул к палевой собачонке, чтобы ее погладить. И тут же отпрянул с нервным смехом. Песик не зарычал, не оскалился, а просто отступил и замер, не отводя глаз.
– Да и черт с тобой! – махнул я рукой и зашагал через двор к колодцу.
Собаки молча разбрелись по двору. Я осмотрел вазоны, подергал пару запертых дверей, оглядел сверху донизу немой фасад и повернулся к часовне. Тут я заметил, что собаки куда-то делись – все, кроме старого пойнтера, следившего за мной из окна. Избавившись от толпы непрошеных зевак, я воспрял духом.
«Наверняка в саду кто-нибудь есть», – предположил я и стал оглядываться по сторонам, ища возможность проникнуть за дом. Не найдя ничего лучше, я перелез через ров и поросшую ежевикой стену и попал в сад. Там в неухоженных клумбах под равнодушным взором дома чахли герани и гортензии. Эта сторона выглядела проще и грубее фасада: длинная гранитная стена со скошенной крышей и почти без окон напоминала крепостную тюрьму. Я обогнул дальнее крыло, взошел по развалившимся ступеням и очутился в глубоком полумраке невероятно узкой садовой дорожки, где едва мог протиснуться человек, а росшие по бокам кусты сплетались прямо над головой. Их некогда яркая зелень потускнела и посерела под стать деревьям аллеи. Ветви этого призрака прошлого царапали мне лицо и с сухим шелестом отлетали назад. Наконец я вышел на поросшую травой chemin de ronde. По ней я вернулся к башне у ворот и посмотрел вниз – двор по-прежнему пустовал, даже собак было не видать. Я спустился по ступенькам в стене, и тут же передо мной предстала моя давешняя свита: палевый пекинес впереди отряда, дрожащая черная борзая – чуть позади.
– Чтоб вам пусто было! – рассерженно крикнул я и вздрогнул от разнесшегося эха.
Псы стояли неподвижно, глядя на меня. Поняв, что препятствовать моему приближению к замку они не намерены, я не спеша присмотрелся к своре. Должно быть, этих собак запугали. Впрочем, голодными или облезлыми они не выглядели. Да и худыми тоже, за исключением разве что борзой. Скорее всего, хозяева просто не обращали на них внимания, никогда с ними не разговаривали, и постепенно тишина этого места укротила их резвость и пытливую натуру. Почему-то эта странная пассивность, почти человеческая вялость пронимали сильнее, нежели страдания голодных забитых животных. Растормошить бы их, заставить разыграться… но чем дольше я смотрел в их неподвижные усталые глаза, тем более нелепой представлялась эта затея. Разве можно резвиться, когда над тобой довлеет такой мрачный дом? Собаки, видимо, давно смекнули, что замок стерпит, а чего нет. Я даже вообразил, что они прочли мои мысли и жалеют за легкомыслие. Тем не менее их жалость, похоже, не могла пробиться сквозь плотный туман безразличия. До меня вдруг дошло, что нас разделяет гораздо больше, чем пара ярдов. От собак веяло общей памятью пережитого горя, после которого ничто не стоило ни рыка, ни взмаха хвостом.
– Ну вас всех, – в сердцах крикнул я, обращаясь к своре. – Можно подумать, вы призрака увидали! Или тут и в самом деле бродит привидение, которому, кроме вас, некого пугать?
Собаки продолжали молча на меня смотреть…
Уже стемнело, когда на перекрестке замаячили фары автомобиля Ланривена, и вид их, надо сказать, меня сильно обрадовал. Я будто вырвался из самого одинокого места на свете, и одиночество это мне, как и следовало ожидать, совсем не понравилось. Друг вез из Кемпера своего поверенного, который собирался у нас заночевать, и, сидя рядом с толстым общительным незнакомцем, я не испытывал ни малейшего желания говорить о Керфоле…
Однако тем же вечером в гостиной, когда приятель с поверенным уединились в кабинете, мадам де Ланривен учинила мне допрос.
– Ну что, надумали покупать Керфол? – задорно спросила она, подняв глаза от вышивания.
– Пока нет. Честно говоря, я даже в дом не зашел, – объяснил я, как будто просто отложил решение и намерен вернуться туда вновь.
– Не может быть! Отчего так? Нынешние хозяева ждут не дождутся, чтобы избавиться от замка, и старому сторожу поручено…
– Охотно верю, только сторожа я не видел.
– Надо же, как жаль! Наверное, отъехал на рынок. Правда, обычно он оставляет свою дочь…
– Там не было ни души.
– Вот странно! Совсем никого?
– Только свора собак, причем, судя по всему, предоставленных самим себе.
Мадам де Ланривен опустила вышивку на колени и сложила руки. Несколько минут она в задумчивости смотрела на меня.
– Свора собак… вы их в самом деле видели?
– Еще бы! Только их и видел!
– А сколько? – почти шепотом спросила она. – Сколько их было? Мне всегда хотелось узнать…
Я с удивлением уставился на мадам де Ланривен, ибо полагал, что место ей хорошо знакомо.
– Вы никогда не бывали в Керфоле? – спросил я.
– Бывала, и не раз. Но не в такой день.
– Какой день?
– Вы уж простите, у меня совершенно вылетело из головы – и Эрве забыл. Иначе ни за что не отправили бы вас сегодня. Впрочем, кто ж поверит в такую чушь, правда?
– Вы о чем? – Я вслед за ней невольно перешел на шепот, а про себя подумал: «Знал же, что там дело нечисто…»
Мадам де Ланривен кашлянула и ободряюще улыбнулась.
– Неужели Эрве не рассказывал вам историю Керфола? В ней даже замешан один его предок. В Бретани чуть ли не у каждого дома свои привидения, и порой с ними связаны весьма неприятные истории.
– А при чем здесь собаки?
– Понимаете, собаки и есть привидения Керфола. Во всяком случае, крестьяне говорят, что раз в году там появляются собаки-призраки. В этот день сторож с дочерью уезжают в Морле и напиваются. Женщины в Бретани, кстати, пьют как сапожники. – Она помолчала, выбирая шелковую нить, затем подняла на меня свои очаровательные, полные любопытства глаза парижанки. – Вы и правда видели целую свору? В Керфоле нет ни одной собаки.
На следующий день Ланривен выудил с самой дальней полки библиотеки увесистый том в потертом кожаном переплете.
– Вот она, как бишь ее? «Судебные ассизы герцогства Бретани. Кемпер, 1702 год». Книга вышла лет через сто после керфольского дела, однако процесс задокументирован с юридической скрупулезностью. Прелюбопытное чтиво. Кстати, в деле замешан некто Эрве де Ланривен – не моего поля ягода, да ты и сам увидишь. Впрочем, родственник он очень дальний, по какой-то боковой ветке. Возьми, почитай на ночь. В темноте ты потом точно спать не станешь!
Свет я в ту ночь и правда не гасил, но главным образом потому, что зачитался и отложил книгу лишь на рассвете. Суд над Анной де Корно, женой лорда Керфола, длился почти месяц и, как верно подметил мой друг, записан был чуть ли не дословно. К тому же шрифт в книге оставлял желать лучшего…
Поначалу я думал воспроизвести ту запись полностью. Однако из-за множества повторов и постоянных уходов в сторону ее пришлось распутать и порядком сократить. Кое-где я все же сохранил исходный текст, потому что никакими другими словами не описать того, что я испытал в Керфоле. От себя, во всяком случае, я ничего не добавил.
В 16… году владелец Керфола Ив де Корно отправился в Локронан на pardon[26]. Богатый и влиятельный дворянин, которому тогда шел шестьдесят второй год, был все еще крепок и здоров, слыл отличным наездником и охотником, к тому же набожным человеком, о чем единодушно свидетельствовали соседи. Коренастый и приземистый, ноги из-за долгого пребывания в седле он ставил «колесом», имел смуглое лицо, крючковатый нос и крупные волосатые руки. Женился рано, вскоре потерял жену и сына и с тех пор жил в Керфоле один. Дважды в год он неделю или две проводил в красивом особняке у реки в Морле. Иногда отлучался по делам в Ренн и, по словам очевидцев, вел во время этих поездок совсем иной образ жизни, нежели в Керфоле, где занимался сугубо управлением владений, исправно посещал службу и лишь иногда охотился на кабана и птицу. Впрочем, слухи эти к делу не относятся, ибо среди местной знати он пользовался репутацией праведника, чуть ли не аскета. Никаких вольностей в отношении крестьянских женщин он себе не позволял, хотя дворяне в ту пору особо с челядью не церемонились. Поговаривали даже, что после смерти жены он ни разу не взглянул на другую, хотя доказать подобные вещи трудно, да и свидетельства на этот счет вряд ли надежны.
Так или иначе, на шестьдесят втором году жизни Ив де Корно отправился на pardon в Локронан, где увидал молодую красавицу из Дуарнене2 – та ехала почтить святого, восседая на лошади позади отца. Звали ее Анна де Барриган; она тоже происходила из древнего бретонского рода, просто менее знатного и влиятельного, чем род Ива де Корно; отец ее спустил все состояние в карты и жил чуть ли не как крестьянин в маленькой усадьбе на болотах… Я обещал не добавлять к сухому изложению фактов ничего от себя, однако не могу не прерваться, чтобы описать молодую даму, подъехавшую к кладбищу Локронана в ту самую минуту, когда перед воротами спешился барон де Корно. Я получил о ней представление по выцветшему портрету в кабинете Ланривена, выполненному настолько сдержанно и без прикрас, что он вполне мог принадлежать одному из учеников Клуэ[27]. Единственным указанием на то, что это и есть Анна де Барриган, можно считать инициалы «А.Б.» и дату – спустя год после их свадьбы. На портрете изображена молодая женщина со слегка заостренным овалом лица, полными губами, чуть опущенными в уголках. У нее маленький носик, изящно изогнутые брови, проведенные тончайшим штрихом, как на китайской гравюре, высокий лоб и светлые густые волосы, подобранные в невысокую прическу. Глаза не большие и не маленькие, скорее всего, орехового цвета; взгляд одновременно кроткий и уверенный; красивые длинные руки сложены на груди…
Керфольский капеллан и другие свидетели утверждали, что по возвращении из Локронана, едва барон соскочил с коня, как велел немедля седлать другого, кликнул молодого пажа и в тот же вечер умчался на юг. На следующее утро за ним последовал управляющий с сундуками, погруженными на пару вьючных мулов. Через неделю Ив де Корно воротился в Керфол, послал за прислугой и прочими обитателями замка и объявил, что в День Всех Святых женится на Анне де Барриган из Дуарнене2. В назначенный день сыграли свадьбу.
Согласно свидетельским показаниям обеих сторон последующие несколько лет супруги жили счастливо. Никто не обвинял Ива де Корно в дурном обращении с женой, и было ясно, что он вполне доволен совершенной сделкой. Более того, и капеллан, и прочие свидетели обвинения признали благотворное влияние молодой леди на мужа. Он стал менее придирчив к арендаторам, не так жесток с крестьянами и прислугой, с ним реже случались приступы угрюмого молчания, пугавшие домочадцев после того, как он овдовел. Что касается мадам де Корно, ее жизнь в Керфоле, по словам защиты, омрачало лишь одиночество, а когда барон отлучался по делам в Ренн или Морле (куда жену с собой не брал), ей без сопровождения не дозволялось выходить даже в сад. Впрочем, в суде никто не назвал ее несчастной, кроме одной служанки, припомнившей, как однажды застала госпожу в слезах. Мадам сетовала на свою злосчастную судьбу: мол, ей не суждено родить ребенка и нет у нее в жизни ничего своего. Однако жалобы эти отнесли к естественным чувствам жены, скучавшей по мужу. Сам Ив де Корно, которого наверняка сильно печалило, что она не родила ему сына, по собственному признанию подсудимой, никогда ее в том не упрекал. Напротив, старался отвлечь, осыпая подарками и любезностями. Несмотря на огромное богатство, щедростью он никогда не отличался, однако на Анну денег не жалел. Шелка, украшения, наряды; он одаривал ее всем, что нравится женщинам. Любого странствующего торговца принимали в Керфоле с почестями, и хозяин ни разу не вернулся с пустыми руками из Морле, Ренна или Кемпера: всегда привозил нечто особенное и диковинное. Приведу здесь любопытный список даров за год, полученный на перекрестном допросе от горничной. Из Морле – резная джонка из слоновой кости с китайцами на веслах; какой-то моряк вез ее как подношение в храм Пресвятой Богородицы возле Плуманака; из Кемпера – платье, вышитое монахинями церкви Успения; из Ренна – серебряная роза, которая раскрывалась и являла янтарную Деву в короне из гранатов; опять из Морле – отрез дамасского бархата с золотой отделкой, купленный у сирийского еврея; а на Михайлов день того же года из Ренна – ожерелье или браслетку из изумрудов, жемчуга и рубинов, нанизанных как бусины на золотую цепочку. По словам горничной, именно этот подарок больше всего порадовал мадам. Позже сие ценное украшение было предъявлено на суде и произвело сильное впечатление и на судей, и на присяжных.
Той же зимой барон вновь отлучился, на этот раз в Бордо, и привез нечто куда более диковинное и прелестное, чем украшение. Прибыв в Керфол зимним вечером, он застал жену у камина – та сидела и глядела на огонь. Муж поставил перед ней бархатную коробку и открыл крышку – оттуда выпрыгнула золотистая собачка!
«Какое чудо! – в восторге ахнула Анна де Корно, беря животное на руки. – Она похожа на птичку или бабочку!»
Собачка поставила лапки ей на плечи и посмотрела своими «точно христианскими» глазами. С тех пор Анна не отпускала от себя питомицу, постоянно гладила ее, разговаривала с ней, как с ребенком – собственно, та и стала ей заместо ребеночка. Ив де Корно был страшно доволен покупкой. Собаку принес ему моряк с ост-индийского торгового судна, который купил ее у паломника на базаре в Яффе, который, в свою очередь, украл ее у жены знатного китайского вельможи: вполне допустимый поступок, поскольку паломник был христианином, а вельможа – язычником, обреченным на адский огонь. Ив де Корно выложил за собаку немалую сумму, ведь порода вошла в моду при дворе, и моряк знал ей цену; однако столь велика была радость Анны, что за удовольствие лицезреть, как жена смеется и играет с маленьким зверьком, муж, без сомнения, отдал бы и вдвое больше.
Пока все показания более-менее сходились, я мог плавно вести повествование, но дальше лавировать становится куда труднее. По возможности буду стараться придерживаться заявлений самой Анны, хотя под конец бедняжка совсем…
Итак, однажды зимней ночью, спустя год после того, как в Керфоле появилась собачка, Ив де Корно был найден мертвым. Его обнаружила и подняла тревогу супруга – он лежал на верхнем пролете лестницы, ведущей во двор. Несчастная пребывала в таком ужасе и смятении – да вдобавок была вся перепачкана в крови, – что сбежавшиеся домочадцы спросонья не смогли разобрать ни слова и решили, что хозяйка тронулась умом. Потом они увидели на площадке барона – тот лежал головой вперед, а по ступенькам стекала кровь. Лицо и шея были разодраны и будто бы проколоты острым предметом, на ноге зияла глубокая рана – порванная артерия, по-видимому, и стала причиной смерти. Как же барон там оказался и кто его убил?
Мадам де Корно заявила, что спала в своей постели, проснулась от криков, выбежала из спальни и нашла мужа на лестнице. Ее показания немедленно подвергли сомнениям. Во-первых, нехитрая проверка выявила, что из спальни невозможно услышать крики из-за толщины стен и длины коридора; во-вторых, сразу стало очевидно, что подсудимая не спала, так как, зовя на помощь, была полностью одета, а постель – нетронута. Кроме того, дверь внизу лестницы была приоткрыта, и капеллан (человек весьма наблюдательный) заметил, что платье хозяйки вымазано кровью в области коленей, а стены вдоль лестницы сохранили следы окровавленных рук, в силу чего возникло предположение, что когда барон упал, она стояла у двери и, поднимаясь к нему в темноте, перемазалась стекавшей по ступенькам кровью. С другой стороны, кровавые пятна на платье могли объясняться тем, что она опустилась на колени подле супруга, выбежав из спальни; однако открытая дверь в сад и тот факт, что отпечатки пальцев на лестнице были направлены вверх, говорили не в ее пользу.
Несмотря на несостоятельность изложенной версии событий, обвиняемая твердо придерживалась своих показаний первые два дня, а на третий ей сообщили, что живущий по соседству молодой дворянин Эрве де Ланривен арестован в силу причастности к убийству. Сразу нашлись пара-тройка свидетелей, которые заявили, что всему округу известно о былой дружбе между Ланривеном и мадам де Корно, но поскольку тот уже больше года не появлялся в Бретани, люди перестали о них судачить. Правда, свидетели, выступившие с подобным заявлением, особого доверия не внушали. Одну из них – старую собирательницу трав – подозревали в колдовстве, другой оказался вечно пьяным подьячим из соседнего прихода, а третий – полоумным пастухом, у которого язык был без костей. Неудовлетворенному прокурору требовались более веские доказательства причастности Ланривена, нежели клятвенные заверения знахарки, что в ночь убийства тот карабкался по стене замка.
В те времена не считалось зазорным вымогать недостающие доказательства силой. Неизвестно, какого рода давлению подвергли Анну де Корно, но на третий день в суде она «выглядела слабой и рассеянной», и когда ей предложили взять себя в руки и поклясться собственной честью и ранами Искупителя, она созналась, что действительно сошла вниз, чтобы поговорить с Эрве де Ланривеном (который все отрицал), и уже оттуда услышала шум на лестнице. Такое объяснение звучало куда правдоподобнее, и прокурор наконец довольно потер руки. Его ликование удвоилось, когда живущая в Керфоле челядь была принуждена (со всей искренностью) сознаться, что за год-два до смерти хозяин вновь стал гневным и вспыльчивым и что у него возобновились приступы угрюмого молчания. Все это свидетельствовало о том, что дела в Керфоле шли не лучшим образом, хотя каких-то явных признаков разлада между супругами никто не замечал.
Ответ Анны де Корно на вопрос о причине ночной встречи с Эрве де Ланривеном вызывал у присутствующих в суде улыбку. Она сказала, что ей было одиноко и она хотела перемолвиться словечком с молодым человеком.
– Других причин не было? – уточнил прокурор.
– Нет, клянусь крестом над головами ваших светлостей, – был ответ.
– Почему же ночью?
– Потому что в другое время я увидеться с ним не могла.
Так и представляю себе, как горностаевые воротнички переглядываются под распятием.
Последующие ответы Анны де Корно подтвердили, что чувствовала она себя в замужестве очень одинокой – «покинутой», как она выразилась. Да, муж редко ей грубил, но бывали дни, когда он с ней вовсе не разговаривал. Да, он никогда ее не бил и не угрожал ей, но держал в Керфоле как пленницу, а когда уезжал в Морле, или в Кемпер, или в Ренн, то вводил за ней такой строгий надзор, что она и цветка в саду не могла сорвать без ведома служанок.
«Я не королева, к чему такие почести?» – спросила она его однажды, на что муж ответил, что имеющему сокровище негоже оставлять ключ в замке2.
«Тогда бери меня с собой», – попросила она, однако тот возразил, что жизнь в городе порочна и молодым женам лучше сидеть у домашнего очага.
– О чем же вы хотели говорить с Эрве де Ланривеном? – поинтересовался судья, и подсудимая ответила:
– Хотела просить его забрать меня с собой.
– Так вы признаете, что сошли к нему с мыслью об измене?
– Нет.
– Тогда к чему такая просьба?
– Я боялась за свою жизнь.
– Кто же ей угрожал?
– Мой муж.
– С чего вы решили?
– Он задушил мою собачку.
Могу себе представить улыбки в зале суда: во времена, когда любой вельможа имел право вешать своих крестьян и большинство дворян так и поступали, придушить домашнюю зверушку считалось сущим пустяком.
Тогда один из судей, видимо пожалев подсудимую, предложил ей пояснить свое заявление, и Анна поведала вот что.
Первые годы брака протекали уныло, хотя муж был к ней добр. Будь у нее ребенок, она была бы счастлива, а так дни тянулись долго, и часто шли дожди. Барон нередко уезжал и оставлял ее одну; и хотя он неизменно возвращался с подарком, от одиночества это не спасало. По крайней мере до тех пор, пока он не привез ей маленькую собачку с Востока: после этого жить стало куда веселее. Супруг был явно доволен, что жене так полюбилась собачка, и даже позволил надеть ей на шею подаренную ранее браслетку и держать у себя в спальне.
Однажды Анна уснула в своей комнате, а собачка, по обыкновению, легла у нее в ногах. (Баронесса любила класть босые ноги на спину зверька.) Внезапно она пробудилась, почувствовав, что рядом кто-то стоит.
«Ты напоминаешь надгробие моей прабабушки Юлианы де Корно, – сказал муж с елейной улыбкой. – Она точно так же лежит в часовне с ногами на собаке».
От такого сравнения Анне стало не по себе.
«Что ж, когда я умру, поставь рядом и мое мраморное изваяние с собачкой».
«Ну, это мы еще посмотрим, – усмехнулся он, при этом нахмурив черные брови. – Собака – символ верности».
«Ты сомневаешься в том, что я заслужила право на надгробие с собакой?»
«Когда я в чем-то сомневаюсь, я выясняю правду. Я уже немолод, – добавил он, – и люди судачат, что тебе одиноко. Но если ты того заслужишь, клянусь: увековечу тебя с собакой».
«А я клянусь быть верной. Хотя бы ради надгробия с моей милой собачкой».
Вскоре после того разговора барон отбыл по делам в кемперский суд, а его тетка, вдова крупного аристократа, приехала переночевать в Керфол по пути на pardon святой Барбаре. Женщиной она была знатной и набожной, Ив де Корно ее очень уважал, и когда она предложила Анне отправиться с ней, никто не посмел возразить; капеллан и тот одобрил паломничество. Таким образом, Анна отправилась в Роскоф, где впервые поговорила с Эрве де Ланривеном. Прежде он как-то приезжал в Керфол с отцом, но молодые люди не обменялись и десятком слов. Впрочем, и в этот раз они не простояли под каштаном у выхода из часовни и пяти минут.
«Мне вас жаль, – сказал молодой человек. Анну удивило, что ее жалеют, а Эрве добавил: – Если понадоблюсь, только позовите».
Анна лишь слегка улыбнулась в ответ, но впоследствии часто с радостью вспоминала эту встречу.
Она признала, что с тех пор виделась с ним лишь трижды. Она не уточнила, при каких обстоятельствах, предположительно из боязни кому-то навредить. Встречи были редкими и непродолжительными; в последний раз Эрве сообщил, что отбывает за границу по делам, сопряженным с немалыми опасностями, и может задержаться на долгие месяцы. Он попросил у нее на память какую-нибудь вещицу, и она не придумала ничего лучше, как отдать цепочку, служившую ошейником для собаки, о чем впоследствии пожалела.
Барон в то время пребывал в отъезде. Спустя несколько дней он вернулся и, подняв на руки собачку, не увидел ожерелья. Жена сказала, что оно потерялось и что они с горничными потом целый день его искали. Анна в самом деле заставила прислугу искать цепочку – они все поверили, что собака обронила ее где-то в саду.
Муж на это ничего не ответил и за ужином пребывал в обычном расположении духа – ни хорошем, ни плохом: трудно сказать в каком. Он много рассказывал о том, что видел и делал в Ренне, хотя время от времени умолкал и пристально глядел на жену. Когда та поднялась в спальню, она обнаружила у себя на подушке мертвую собачонку. Анна наклонилась к еще теплому зверьку, но тотчас в ужасе отпрянула – питомицу задушили, дважды обернув вокруг шеи цепочку, которую она отдала Ланривену.
На заре она похоронила питомицу в саду, а браслетку спрятала на груди. Ни она, ни муж ни словом не обмолвились о случившемся; только в тот же вечер он повесил крестьянина за кражу вязанки хвороста, а на следующий день забил до полусмерти молодого, еще не объезженного коня.
Тем временем зима окончательно вступила в свои права; один за другим пролетали короткие дни и тянулись длинные ночи. От Эрве де Ланривена вестей не было. Убил ли его муж или же просто выкрал цепочку – она не ведала. День за днем в окружении служанок с прялками у камина, ночь за ночью ворочаясь в постели, она с трепетом гадала о его судьбе. Порой барон с улыбкой взглядывал на супругу с другого конца стола – и тогда она не сомневалась: Ланривен мертв. Расспрашивать о нем она не могла, боясь, что муж обязательно узнает. Даже когда в замке гостила известная провидица, в кристальном шаре которой можно было увидеть весь мир и к которой побежали все горничные, Анна не посмела к ней обратиться.
Зима была долгой, темной и дождливой. Как-то в отсутствие Ива де Корно в Керфол заглянули цыгане с целой сворой дрессированных собак. Анна купила самую маленькую и умную: белую собачку с одним голубым и одним карим глазом. Цыгане, видимо, с ней плохо обращались, потому что та сразу прильнула к новой хозяйке. В тот же вечер воротился муж, и, поднявшись к себе, Анна опять обнаружила на подушке задушенную собаку.
После этого она зареклась заводить собак. Но одной морозной ночью к воротам прибилась тощая борзая. Она скулила, Анна сжалилась и забрала беднягу к себе, строго-настрого запретив служанкам упоминать о ней при муже. Собаку спрятали в комнате, куда никто не заходил, и хозяйка тайком приносила ей еду в собственной тарелке, стелила теплую подстилку и ласкала, как ребеночка.
И опять через день после того, как Ив де Корно вернулся домой, у Анны на подушке лежала задушенная борзая. Несчастная баронесса тайком оплакала новую жертву и решила, что даже если встретит умирающую от голода собаку, ни за что не приведет ее в дом. Вскоре она увидала в саду щенка овчарки – пегого, с добрыми голубыми глазами, – он сидел на снегу с переломанной лапой. Ив де Корно находился в Ренне, поэтому Анна взяла щенка в дом, обогрела и накормила его, перевязала лапу и оставила у себя. За день до возвращения мужа она отдала пса крестьянке из дальнего села, щедро заплатив той за уход и молчание. В ту же ночь она услышала скрежет под дверью спальни и открыла ее – хромой щенок, промокший и дрожащий, прыгнул на нее, жалобно скуля. Она спрятала его в своей постели, а на следующее утро, не успев отнести его крестьянке, услышала, как во двор въезжает супруг. Заперев собаку в сундуке, Анна вышла ему навстречу. Через час-другой она вернулась – задушенный щенок лежал у нее на подушке…
После этого она больше не помышляла о питомце, и одиночество сделалось поистине невыносимым. Иногда, думая, что никто не смотрит, она останавливалась погладить старого пойнтера у ворот. Однажды ее увидел выходящий из часовни барон, а на следующий день старого пса не стало…
Вся эта странная история растянулась на несколько заседаний суда, вызвав достаточно нетерпеливых комментариев и недоверчивых взглядов. Было совершенно очевидно, что судьи восприняли рассказ как детский лепет и что в глазах присяжных обвиняемая предстала не в лучшем свете. Безусловно, история необычная, но что она доказывала? Что Ив де Корно не любил собак, а его супруга, потакая собственной прихоти, упорно пренебрегала его желаниями? А относительно того, что подобное пустяковое разногласие могло служить оправданием ее отношений – какого бы рода они ни были – с предполагаемым сообщником, то аргумент казался настолько нелепым, что даже адвокат подсудимой пожалел, что дал ей слово, и несколько раз предпринимал попытку оборвать ее рассказ. Однако Анна де Корно продолжала говорить, словно забыв, где находится, и переживая те события вновь.
Наконец судья, ранее проявивший снисхождение, спросил (полагаю, немного подавшись вперед из ряда задремавших коллег):
– Вы хотите убедить нас, что убили мужа потому, что он не позволял вам держать собак?
– Я мужа не убивала.
– А кто же его убил? Эрве де Ланривен?
– Нет.
– Тогда кто? Вы можете нам сказать?
– Могу. Собаки…
Тут Анна упала в обморок, и ее вынесли из зала.
Совершенно очевидно, что адвокат склонял подсудимую к отказу от подобной линии защиты. Быть может, ее сбивчивые объяснения во время их первой личной беседы и показались ему убедительными, но теперь, произнесенные при свете дня в ходе судебного разбирательства на посмешище всего округа, вызвали у него лишь глубочайшие досаду и сожаление, и он был готов без колебаний принести подзащитную в жертву ради спасения своей репутации. Вот только настойчивый судья – движимый скорее любопытством, чем состраданием – явно желал дослушать историю до конца, поэтому на следующий день Анне де Корно было велено явиться и продолжить свои показания.
По словам подсудимой, после исчезновения сторожевого пса месяц-другой все было тихо. Супруг вел себя обычно: она не помнила ничего из ряда вон выходящего. В один из вечеров у замка остановилась лоточница, продававшая всякую всячину. Хотя безделушки Анну не интересовали, она пошла к торговке вместе с горничными и неожиданно для себя поддалась на уговоры и купила помандер[28] в форме груши с благовониями. Однажды она уже видела нечто подобное у цыганок. Помандер был ей совсем не нужен, и она сама не понимала, зачем его купила. Торговка заверила, что его обладатель способен предвидеть будущее, чему Анна, впрочем, не поверила. Придя в свою комнату, она принялась вертеть его в руках, гадая, что за травы источают такой аромат. Открыв защелку, она нашла серую фасолину, завернутую в бумагу; на листочке красовались знакомый ей символ и записка от Эрве де Ланривена, в которой он сообщал, что вернулся и ночью, после захода луны, будет ждать у выхода во двор…
Анна бросила записку в огонь и задумалась. Надвигалась ночь, супруг был дома. Предупредить Ланривена она не могла, и ей ничего не оставалось, как сидеть и ждать…
Тут, как мне кажется, сонная публика в зале суда должна была оживиться. Даже самого дряхлого старика на скамье присяжных не могли оставить равнодушным чувства женщины, получившей подобное сообщение от молодого человека, живущего за двадцать миль, без малейшего шанса предупредить его.
Анна де Корно, как я понял, была женщиной бесхитростной, а потому в тот вечер совершила ошибку, решив усыпить бдительность мужа повышенным вниманием. Спаивать его вином, как это обычно делается, не имело смысла: даже напиваясь, Ив де Корно не терял головы, и если и пил сверх меры, то исключительно потому, что сам того хотел, а не потому, что его соблазнила женщина – уж во всяком случае не жена, к которой он давно потерял всякий интерес. Читая отчет о процессе, я пришел к выводу, что у барона не осталось к ней никаких чувств, кроме ненависти за мнимую измену.
Как бы то ни было, она сделала попытку очаровать мужа, но тот довольно рано пожаловался на головную боль и отправился в кабинет, где иногда спал. Слуга отнес ему чашку глинтвейна и, вернувшись, объявил, что хозяин уснул и не велел беспокоить. Через час Анна приподняла гобелен у двери супруга и прислушалась: из кабинета доносилось ритмичное дыхание. Боясь обмана, она долго стояла босиком в коридоре, приложив ухо к щели… Мерно посапывающий человек за дверью, без сомнения, крепко спал. Успокоившись, она вернулась к себе в комнату и встала у окна, наблюдая, как луна садится за деревья. Луна скрылась; беззвездное, затянутое туманом небо совсем потемнело. Час настал, и баронесса прокралась по коридору мимо двери мужа к лестнице (задержавшись на минуту, чтобы послушать его дыхание). Постояв на верхней площадке и удостоверившись, что за ней не следят, она начала спускаться в темноте. Ступени были такими крутыми и узкими, что приходилось идти очень медленно, чтобы не оступиться. Анна шла с единственной мыслью: открыть дверь, сказать Ланривену, чтобы тот немедленно уезжал, и сразу подняться обратно. Чуть раньше она проверила засов и даже немного его смазала; он все же скрипнул – негромко, но у нее зашлось сердце. Внезапно наверху раздались звуки…
– Какие именно звуки? – переспросил прокурор.
– Голос мужа – он осыпал меня проклятиями.
– И что потом?
– Дикий вопль и удар об пол.
– Где в это время находился Эрве де Ланривен?
– Снаружи, я едва различила его во мраке. Я сказала: «Уходите, ради Бога» – и захлопнула дверь.
– И что дальше?
– Я стояла у подножия лестницы и слушала.
– Что же вы услышали?
– Рычание и возню собак.
(Так и вижу уныние присяжных, разочарование публики и отчаяние адвоката. Опять эти собаки!..)
Дотошный судья не сдался:
– Каких собак?
– Не знаю…
Анна опустила голову и говорила так тихо, что судье пришлось переспрашивать:
– Что значит – не знаете?!
– Не знаю, что за собаки…
Судья не отставал:
– Постарайтесь как можно точнее описать все события. Как долго вы оставались у подножия лестницы?
– Считаные минуты.
– И что тем временем происходило наверху?
– Собаки продолжали рычать и хрипеть. Раз или два муж вскрикнул, в какой-то момент застонал и в конце концов умолк.
– А потом?
– Потом визг и чавканье собачьей стаи, которой кинули на растерзание волка.
(По залу пронесся гул отвращения; заслушавшийся было адвокат вновь предпринял попытку вмешаться. Однако упрямый судья продолжал допытываться.)
– И все это время вы не думали подняться?
– Думала – и поднялась, чтобы их отогнать.
– Кого, собак?
– Да.
– Ну и?..
– Я поднялась в кромешной темноте, нащупала у мужа огниво, высекла искру и увидела его распростертое тело.
– А собаки?
– Собак не было.
– Куда ж они делись?
– Не знаю. Оттуда нет выхода… да и собак в Керфоле нет.
Тут она поднялась, вскинула руки и с протяжным криком рухнула на каменный пол.
Суд пришел в замешательство. Кто-то из присяжных завопил: «Дело явно для служителей церкви!» Лучшего исхода адвокат подзащитной не мог и желать.
После этого процесс увяз в дебрях перекрестных допросов и споров. Все до единого свидетели подтвердили, что в Керфоле нет собак – и не было уже несколько месяцев, поскольку хозяин дома их не терпел. Однако дознание никак не могло прийти к согласию по поводу ран убитого. Один фельдшер признал в них следы укусов. Вновь заговорили о колдовстве, и представители обеих сторон забросали друг друга томами по некромантии.
В конечном итоге – по требованию все того же судьи – в зал опять вернули Анну де Корно и спросили, не знает ли она, откуда в доме могли взяться собаки. Та поклялась телом Искупителя, что не знает. Тогда судья задал последний вопрос:
– Если бы в своре, которую вы якобы слышали, были знакомые вам собаки, вы смогли бы узнать их на слух?
– Да.
– И вы их узнали?
– Да.
– Так что это были за собаки?
– Мои задушенные питомцы, – шепотом ответила она.
Анну вывели и больше в суд не вызывали.
Потом расследованием занималась церковь, и все кончилось тем, что судьи не договорились ни друг с другом, ни с церковной комиссией. Анна де Корно была передана на поруки семейству покойного мужа. Ее заперли в замке Керфол, где несчастная, прослыв безобидной сумасшедшей, и умерла много лет спустя.
Так закончилась ее история. Что касается Эрве де Ланривена, то за информацией о его дальнейшей участи пришлось обратиться к одному из непрямых потомков рода. Достаточных улик против молодого человека не нашлось, а так как его семья пользовалась в герцогстве значительным влиянием, Эрве освободили, и он уехал в Париж. Мирская жизнь его, похоже, больше не привлекала, и он почти сразу попал под влияние знаменитого месье Арно д'Андильи и джентльменов из Порт-Рояля[29]. Через год или два он был принят в их орден и, не заслужив особых отличий, худо-бедно прозябал там еще лет двадцать до самой смерти. Ланривен показал мне его портрет, написанный учеником Филиппа де Шампаня[30]: печальные глаза, чувственный рот и невысокий лоб. Бедный Эрве де Ланривен: какой бесславный конец!
И все же, глядя на поблекшее изображение в темном одеянии янсенистов, я почти завидовал его судьбе. Так или иначе, ему выпали в жизни две большие удачи: он познал взаимную любовь и, должно быть, беседовал с Паскалем…
1916