I

Рассказать миссис Бриджворт о событиях той ночи в Моргате я собрался с духом лишь следующей весной.

Во-первых, миссис Бриджворт пребывала в Америке; я же после упомянутой ночи еще несколько месяцев оставался за границей – Бог свидетель, отнюдь не ради удовольствия, а вследствие нервного срыва, который настиг меня по той якобы причине, что я слишком скоро вернулся к делам после подхваченной в Египте лихорадки. Но даже живи я по соседству с Грейс Бриджворт, ни словом не обмолвился бы о случившемся – ни ей, ни кому-либо еще. Уж во всяком случае не раньше, чем окончательно оправившись и окрепнув в одном из тех изумительных швейцарских санаториев, где с вас сметают всю паутину и выколачивают пыль. Написать ей я тоже был не в состоянии – хоть бы от этого зависела моя жизнь. Мне потребовались немалое время и изрядная доля спасительной забывчивости, чтобы без содрогания воскресить в памяти события той ночи.

Поводом послужила совершеннейшая нелепость: мой ослабленный организм не устоял перед внезапным порывом добросовестности, свойственной уроженцам Новой Англии. Я тогда рисовал пейзажи в Бретани. Стояла очаровательная, но переменчивая осенняя погода, когда один день заливало солнце, а следующий вдруг накрывал неистовый шторм или затягивал сплошной туман. На Пуэнт-дю-Ра есть маленькая полузаброшенная гостиница; летом ее наводняют туристы, а к осени никого не остается – пустынный берег омывает только море. Именно там я и стоял, пытаясь запечатлеть движение волн, когда кто-то посоветовал: «Вам бы съездить на мыс такой-то, что начинается за Моргатом».

Так я и сделал – и застал сверкающий голубизной день, а на обратном пути название «Моргат» неожиданно всплыло в памяти: Моргат – Грейс Бриджворт – ее сестра Мэри Паск… «Кстати, моя дорогая Мэри поселилась недалеко от Моргата; если вам доведется быть в Бретани, проведайте ее. Она так одинока! Передать не могу, до чего меня это печалит».

Я довольно давно и неплохо знал миссис Бриджворт, тогда как ее старшую незамужнюю сестру Мэри видел лишь пару раз, да и то мельком. Прежде они были неразлучны, а когда Грейс вышла за моего старого друга Горация Бриджворта и переехала в Нью-Йорк, Мэри, к превеликой печали Грейс, наотрез отказалась оставить Европу, где сестры обосновались после смерти матери. Я так до конца и не понял, почему Мэри Паск не захотела последовать за ними в Америку. Грейс списывала все на «чересчур артистичную» натуру сестры, однако, учитывая крайне поверхностный интерес старшей мисс Паск к искусству, я подозревал, что она, вероятно, невзлюбила Горация Бриджворта. Существовало и иное объяснение – зная Горация, вполне правдоподобное: он, напротив, ей слишком понравился. Однако и эта версия при более близком знакомстве с Мэри Паск отпадала (во всяком случае, для меня): чтобы эта круглолицая, розовощекая, невинно хлопающая глазами старая дева, с ее безвкусно обставленной квартиркой и какой-то невнятной, робкой благотворительностью, – и воспылала к Горацию?!.

В общем, дело было весьма запутанным – вернее, могло быть таковым, если хоть кого-нибудь заинтересовало бы настолько, чтобы его распутывать. Увы! Мэри Паск, как и сотни подобных ей стареющих дев, никого не интересовала и восторженно наполняла свое существование бесчисленными пустяками, заменявшими ей жизнь. Сказать по правде, меня и Грейс-то особо не занимала, разве что как жена давнего друга, всегда радушно принимавшая его приятелей. Эта недурная собой, энергичная и положительно скучная женщина была напрочь лишена воображения и всецело ушла в заботы о муже и детях. Ее привязанность к сестре и преклонение Мэри перед ней разделяла непреодолимая пропасть, которая неизменно пролегает между невостребованными чувствами одних и удовлетворенными потребностями других. Так или иначе, до замужества Грейс сестры были очень близки, и миссис Бриджворт со свойственной ей добросовестностью продолжала пылко сокрушаться о разлуке с Мэри, счастливо живя от нее вдалеке. Поэтому когда она пожаловалась: «Вообразите, мы не виделись целую вечность – с тех пор как родилась малышка Молли! Нет чтобы приехать в Америку! Подумать только, Молли уже шесть, а она еще ни разу не видела свою милую тетушку…» – и добавила: «Если будете в Бретани, обещайте навестить мою Мэри», ее слова запали мне в те неизведанные глубины души, в которых застревают несуразные обязательства.

Вот как случилось, что в тот серебристо-голубой полдень цепочка ассоциаций «Моргат – Мэри Паск – обещание Грейс» внезапно пробудила во мне чувство долга. Я решил: покидаю кое-какие пожитки в сумку, засветло допишу пейзаж, проведаю мисс Паск, а после заночую в Моргате. Для этих целей я заказал шаткую одноколку и велел вознице ждать меня у гостиницы. Закончив картину, я выехал навстречу закату – на поиски Мэри Паск.

Неожиданно, словно чьи-то ладони накрыли глаза, с моря нахлынул туман. Буквально за минуту до этого мы ехали по обширной равнине, и закатное солнце окрашивало дорогу в багряные тона. Теперь же нас окружила глухая ночь. Никто из встречных не смог толком объяснить, где живет мисс Паск; оставалось надеяться, что в рыбацкой деревушке, куда мы направлялись, нам улыбнется удача. И действительно, первый же старик указал нам прямо с порога: «Да вон, за холмом, где дорога сворачивает влево к морю; ну да, американка, вечно вся в белом. Точно там… возле Baie des Trépassés».

– И как же мы ее найдем? – пробурчал везший меня паренек. – Я этих мест совсем не знаю.

– Догадаемся по виду, – ответил я.

– Да тут ни зги ни видать! Лошадь того и гляди упадет, patron мне потом задаст.

В конце концов парнишку удалось уговорить; он вылез из повозки и повел спотыкающуюся лошадь под уздцы. Не знаю, сколько времени мы едва ли не на ощупь пробирались сквозь непроглядную тьму. Местами пелена рассеивалась, и тогда слабый отблеск нашего единственного фонаря высвечивал обыденные предметы – белый забор, коровью морду, придорожные камни; нереальные и зловещие без привычного окружения, они буквально набрасывались на нас и так же внезапно исчезали. После каждого такого видения тьма сгущалась сильнее; теперь не оставлявшее меня ощущение, что я сползаю вниз по склону, переросло в ужас – будто я скатывался в пропасть. Я поспешно выпрыгнул из коляски и присоединился к плетущемуся рядом с лошадью вознице.

– Дальше не пойду, сэр, – хоть убейте! – пролепетал он.

– Да ладно тебе. Вон смотри – впереди свет!

В открывшемся прямо перед нами просвете тускло мерцали два огонька, за которыми угадывалась темная масса, похожая на фасад дома.

– Проводи меня дотуда, а после, если хочешь, возвращайся.

Нас вновь окутал туман, однако при виде огоньков парнишка несколько повеселел. Перед нами точно был дом, и он наверняка принадлежал мисс Паск, потому как навряд ли в такой глуши стал бы жить кто-то еще. К тому же старик в деревне ясно сказал «у моря», а я уже какое-то время безошибочно улавливал рокот волн – такой знакомый каждому в Бретани, что люди привыкли мерить расстояние до берега на слух, а не на глаз, – и не сомневался, что мы движемся в нужном направлении. Паренек вел лошадь под уздцы, не говоря ни слова. Туман был настолько непроглядным, что в свете фонаря мы видели лишь крупные капли влаги на лошадином крупе.

Вдруг возница остановился как вкопанный.

– Никакого дома нет – мы вот-вот сорвемся со скалы!

– Ты же сам видел огни!

– Да вроде бы видел… Только где они теперь, а? Туман поредел, смотрите – вон там можно различить деревья. И никаких огней.

– Наверное, хозяева легли спать, – весело отозвался я.

– Тогда, сэр, может, лучше вернуться?

– Вернуться? За два шага от ворот?!

Парень не ответил. Но ведь впереди точно угадывались ворота, а за поникшими деревьями – нечто напоминавшее дом. Впрочем, то мог быть и луг, а за ним океан… Океан, чей голодный зовущий рокот слышался все ближе и настойчивее. Недаром залив носил название усопших! И что могло побудить добродушную, румяную Мэри Паск похоронить себя в таком месте? Разумеется, парнишка не станет меня дожидаться, я это прекрасно понимал. Вот уж поистине Baie des Trépassés! Море бушевало так, словно фурии-хранительницы забыли его вовремя накормить.

Моя выставленная вперед рука уперлась во что-то твердое. Ворота! Вот же они! Я нащупал засов, отодвинул его и, задевая мокрые кусты, направился к темному дому. Внутри ни отблеска свечи, ни огонька. Если дом действительно принадлежал мисс Паск, то допоздна она точно не засиживалась…

II

Ночь и туман слились воедино; тьма, как плотное одеяло, окутала все вокруг. Я тщетно шарил по стене в поисках колокольчика. Наконец пальцы нащупали дверное кольцо, и я постучал. Стук отозвался протяжным эхом в тишине, и с минуту-другую ничего не происходило.

– Говорю вам, сэр, в доме никого! – крикнул нетерпеливо топтавшийся у ворот парень.

Однако в доме кто-то был. Я услыхал внутри шаги, затем щелкнул затвор, и в дверях показалась голова старухи в крестьянском чепце. Свечу она поставила на столик позади себя, так что я не мог разглядеть обрамленного кружевами лица, но сгорбленные плечи и медлительные движения не оставляли сомнений в ее преклонном возрасте. Отблески света упали мне на лицо.

– Здесь проживает мисс Мэри Паск?

– Да, сэр. – В старческом голосе не слышалось удивления, и прозвучал он вполне дружелюбно. – Я ей передам, – добавила она и зашаркала от двери.

– Она не согласится меня принять? – крикнул я вдогонку.

– Отчего ж? Скажете тоже! – Я мог поклясться, что слышал, как старуха хихикнула.

Тут я заметил, что удаляющаяся фигура была закутана в шаль, из-под которой торчал хлопковый зонтик. Очевидно, прислуга уходила на ночь домой, из чего я заключил, что Мэри Паск жила здесь в полном одиночестве.

Старуха скрылась, прихватив с собой свечу, и я вновь очутился в кромешной тьме. Спустя какое-то время на другой стороне дома хлопнула дверь, и по мощеной дорожке вдоль наружной стены застучали деревянные башмаки. Не иначе как старуха переобулась в кухне и ушла. Я не знал, сообщила ли она обо мне мисс Паск или просто оставила стоять в темноте, сыграв со мной понятную лишь ей одной скверную шутку. Шаги снаружи постепенно затихли, ворота со щелчком захлопнулись, и вокруг воцарилась полнейшая тишина.

«Интересно… – подумал было я; и в тот же миг мое замутненное сознание пронзила выскочившая из недр памяти мысль: – Так ведь Мэри Паск померла!»

Просто невероятно, насколько после лихорадки шалила память! Я ведь уже около года знал, что Мэри Паск скоропостижно скончалась прошедшей осенью. И хотя я думал о ней почти не переставая последние пару дней, напрочь забытый факт ее смерти вспомнился мне только сейчас!

Ну конечно! Разве не застал я Грейс Бриджворт в слезах и траурном крепе, когда зашел попрощаться накануне отплытия в Египет? Разве не видел собственными глазами телеграмму, гласившую: «Сестра внезапно скончалась просила захоронить в саду подробности письмом» – и отправленную из Бреста американским послом – другом семьи Бриджворт, которого я даже припоминал? Слова депеши явственно всплыли перед глазами.

Поначалу меня больше растревожил провал в памяти, нежели то, что я находился в погруженном во мрак доме, который либо пустовал, либо укрывал посторонних. Уже второй раз за короткое время я забывал прекрасно известный мне факт. Доктора были правы: я не полностью оправился от недуга… Что ж, ничего не оставалось, как вернуться в Моргат и отлежаться там день-другой, посвятив себя лишь еде и сну.

Пока я сокрушался о своей забывчивости, я потерял ориентацию и уже не помнил, где находится дверь. Я по очереди пошарил в карманах, ища спички – но откуда им было взяться, если доктора строго-настрого запретили мне курить? Отсутствие спичек вызвало досадное чувство беспомощности; я начал было прокладывать себе путь на ощупь, избегая невидимой мебели, как вдруг на шершавую стену лестницы упал свет. Проследив за его направлением, я увидел на площадке над собой фигуру в белом: кто-то смотрел вниз, заслоняя свечу рукой. У меня кровь застыла в жилах – фигура до странности напоминала Мэри Паск, какой я знавал ее прежде.

– А, это вы! – донесся до меня надтреснутый голос, похожий не то на старушечье кваканье, не то на мальчишеский фальцет.

Белая фигура начала неуклюже спускаться, шелестя просторным одеянием; звука шагов по деревянным ступеням я не услышал. Ничего удивительного! Я взирал на жуткое видение, не в силах проронить ни слова. «Никого там нет, – убеждал я себя, – ровным счетом никого. Это все несварение желудка, или зрение шалит, или еще какой изъян в организме…»

Однако свеча, без сомнения, горела, она приблизилась и осветила пространство вокруг. Я оглянулся по сторонам и заприметил дверную ручку. Вы же понимаете, я своими глазами видел телеграмму и Грейс в крепе…

– Что с вами? Вы нервничаете? Уверяю вас, вы нисколько меня не побеспокоили! – проскрипела белая фигура и, слабо усмехнувшись, добавила: – Последнее время ко мне мало кто заглядывает…

Теперь она окончательно спустилась и встала против меня, дрожащей рукой подняв свечу и всматриваясь мне в лицо.

– А вы не изменились – во всяком случае, не так, как того можно было ожидать. Чего не скажешь обо мне, верно? – печально хмыкнула она и вдруг коснулась моей руки. Я опустил глаза с мыслью: «Вот тут-то меня не проведешь».

Я всегда обращаю особое внимание на руки. Ключ к характеру, который другие ищут в глазах, очертании губ, форме черепа, я нахожу в изгибе ногтей, линии кончиков пальцев, в том, как ладонь, цветущая или бледная, гладкая или морщинистая, переходит в запястье. Я отчетливо помнил руки Мэри Паск – карикатуру на нее саму: пухлые и розовые, но преждевременно увядшие и бесполезные. Одна из них, вне всякого сомнения, легла мне на рукав: теперь она сморщилась и стала похожа на те пятнистые поганки, которые при малейшем прикосновении превращаются в прах… О Господи, в прах!

Я воззрился на морщинистые пальцы с тупыми кончиками – раньше нежно-розовые, а теперь посиневшие под желтеющими ногтями, – и все мое естество пронзил ужас.

– Проходите же, проходите, – просипела она, склонив седую неопрятную голову набок и хлопая выпученными глазами. Хуже всего было то, что она продолжала по-детски неумело и неуместно кокетничать. Она потянула меня за рукав, будто зацепила стальным тросом.

Мы вошли в комнату, где все оставалось «нетронутым» – так говорят в подобных случаях? Обычно, когда человек умирает, жилье приводят в порядок, мебель распродают, какие-то памятные реликвии отправляют родственникам. Здесь же, в силу некой нездоровой набожности (предположительно, по указанию Грейс), все осталось таким, каким, вероятно, было при жизни хозяйки. Я не был настроен подмечать детали, но в слабых бликах свечи мелькнули потрепанные подушки, разнородные медные горшочки и ваза с увядшей веткой какого-то растения. Интерьер настоящей Мэри Паск.

Белеющая фигура пересекла комнату и приблизилась к камину, зажгла еще две свечи, а третью поставила на стол. Никогда не считал себя суеверным, но – три свечи?! Едва отдавая себе отчет в том, что делаю, я поспешно наклонился и задул одну из них. За спиной раздался смех.

– Три свечи? Вас до сих пор смущают такие пустяки? Меня, знаете ли, они больше не заботят. – Она усмехнулась. – Это такое облегчение… такое ощущение свободы…

К бегущим у меня по спине мурашкам добавились новые.

– Ну же, присядьте со мной рядом, – умоляющим голосом произнесла она, опускаясь на софу. – Я целую вечность не видела живой души!

От последних слов меня бросило в дрожь, а когда она откинулась на спинку белого дивана и поманила своей непогребенной рукой, у меня и вовсе возникло желание повернуться и убежать. Однако застывшее в отблесках свечи старческое лицо с неестественно красными щеками, похожими на восковые яблоки, казалось, уличало меня в трусости, напоминая, что, живая или мертвая, Мэри Паск не обидела бы и мухи.

– Садитесь же! – настойчиво повторила она, и я примостился на противоположном краю софы. – Так любезно с вашей стороны… Вас, должно быть, понудила Грейс? – Она опять хихикнула; неуместный смех то и дело прерывал ее речь. – Надо же! Поистине небывалое событие – со времени моей смерти, знаете ли, никто не заходит.

На меня словно опрокинули ведро холодной воды; я посмотрел на нее в упор – и встретил привычный обезоруживающий взгляд. Я откашлялся и заговорил, что стоило невероятных усилий:

– Вы… живете здесь одна?

– Ах, как приятно слышать ваш голос! Я все еще помню голоса, хотя теперь их почти и не слышу, – задумчиво прошелестела она. – Да, одна. Старая прислуга, которую вы видели, уходит на ночь к себе. Не хочет оставаться тут в темноте… нет мочи, говорит. Смешно, верно? Впрочем, мне все равно, я люблю темноту. – Она наклонилась ко мне, все так же несуразно улыбаясь. – Мертвые быстро с ней свыкаются.

Я вскочил на ноги, издав нечленораздельный вопль. Продолжать разговор – да что там! – даже смотреть на нее я был не в силах.

– Ох, простите… больно вспоминать? – сочувственно произнесла она; ее глаза заблестели, голова сокрушенно поникла. – Хотя, надо сказать… Я даже рада, что сестра так сильно огорчилась… Я давно мечтала услышать об этом, но не смела надеяться. Грейс такая забывчивая…

Она встала и поплыла по комнате в направлении двери.

«Слава Богу, – мысленно выдохнул я, – уходит».

– Вы бывали тут при свете дня? – спросила она, внезапно обернувшись.

Я замотал головой.

– Здесь удивительно красиво. Вот только днем меня не застать. Пришлось бы выбирать: я или пейзаж. Мне ненавистен свет – от него болит голова. Так что я целыми днями сплю. Как раз пробудилась, когда вы пришли. – Ее улыбка становилась все более уверенной. – Хотите знать, где я обычно сплю? Вон там – в саду! – От ее смеха в жилах застыла кровь. – Есть там один укромный уголок в тени, куда не заглядывает солнце. Порой я не просыпаюсь до самых звезд.

При упоминании о саде перед глазами возникла телеграмма консула, и я подумал: «А что, не так уж ей и плохо. Бог даст, она нынче счастливее, чем при жизни». Хотя оно, наверное, так и было, счастливым я себя отнюдь не чувствовал, уж точно не в ее обществе. Видя, как она скользнула к двери, я непроизвольно сорвался с места, желая оказаться там первым. В порыве трусости я обогнал белеющую фигуру – однако секунду спустя ее пальцы ухватились за щеколду, а сама она прильнула к двери; просторное одеяние свисало до пола, как погребальный саван. Она склонила голову набок и пристально уставилась на меня из-под лишенных ресниц век.

– Уже уходите?

Онемев от страха, я молча кивнул.

– Неужто? Так скоро? – Она по-прежнему не сводила с меня глаз, и я увидел, как в них заблестели и скатились по щекам две слезинки. – Не уходите, – мягко продолжила она. – Мне так одиноко…

Бормоча нечто бессвязное, я уставился на посиневшую руку, державшую дверь. Как вдруг за нами распахнулось окно и в комнату из зияющей черноты ворвался порыв ветра. Стоявшая на камине свеча погасла. Я оглянулся, нервно ища последнюю свечу.

– Вас смущает рев ветра? А меня он радует – больше мне и поговорить-то не с кем. После внезапной кончины люди меня избегают. Глупо, верно? До чего же эти селяне суеверны! Знаете, одиночество бывает просто невыносимо… – Голос надломился от усилия выдавить из себя смешок; она качнулась в мою сторону, так же цепко держа щеколду. – Одиночество, одиночество! Если б вы только знали, как мне одиноко! Я солгала вам, когда сказала, что мне все равно. А теперь вот вы пришли, такое знакомое, доброе лицо… и говорите, что уходите! О нет, нет, не уходи́те! Иначе зачем было приходить? Это жестоко… Я думала, что познала одиночество, когда Грейс вышла замуж. Она была убеждена, что не переставала обо мне заботиться, но куда там! Продолжала называть меня «моя дорогая», а сама думала о муже и детях. Я считала, что такого одиночества не бывает и после смерти. Как я ошибалась!.. Хуже одиночества, что я испытала за прошедший год, не было никогда – никогда! Временами я сижу тут и мечтаю: «Вот бы появился мужчина, которому я приглянулась бы». – Она натужно хихикнула. – «А что, такое случается, даже когда молодость прошла… знаете, мужчина, который тоже хлебнул горя… Но до сих пор никто не приходил. И вот появляетесь вы… и ни с того ни с сего торопитесь уйти!» – Она вдруг бросилась мне на шею. – «О, прошу вас, останьтесь, останьтесь… на одну лишь ночь… Тут так тихо и покойно… Никто не узнает… сюда никто не заходит, нас никто не побеспокоит».

Ну почему я не закрыл окно, когда налетел первый порыв? Мог ведь догадаться, что за ним последует другой, куда сильнее. Он и не заставил себя ждать: решетка с лязгом ударила в стену, комната наполнилась ревом моря и клубами влажного тумана. Последняя свеча упала на пол. Свет погас, и все поглотила тьма – стихия с неистовым ревом отшвырнула нас в разные стороны. Казалось, сердце перестало биться; я хватал ртом воздух, с каждым судорожным глотком покрываясь потом. Дверь – дверь! Я стоял перед ней, когда погасла свеча. Что-то белое и извивающееся словно осы́палось передо мной, растворившись в ночи, и, обогнув то место, где оно исчезло, я коснулся рукой щеколды. Вокруг ноги обвился кусок какой-то призрачной материи – шарфа или рукава; я рывком выдернул ногу и, высвободившись от этого последнего препятствия, распахнул дверь.

Уже в передней я услышал в темноте за спиной завывания; не помня себя от ужаса, я нащупал входную дверь, с силой рванул ее и выскочил наружу. Жалостливые всхлипывания остались по ту сторону захлопнувшейся двери, и я упал в целительные объятия ветра и тумана.

III

Оправившись достаточно, чтобы отважиться припомнить события той ночи, я обнаружил, что от одной лишь мысли меня незамедлительно бросало в жар и сердце подкатывало к горлу. Бесполезно… Ведь я отчетливо помнил Грейс Бриджворт в траурном крепе и слезах, с телеграммой в руках, а потом сидел на одной софе с ее сестрой и говорил с ней – той, что уже как год была мертва!

Вырваться из проклятого замкнутого круга никак не удавалось. Разумно было, конечно, списать все на горячку, с которой я проснулся на следующее утро; однако реальность пережитого не оставляла сомнений. Что, если я действительно общался с привидением, а не просто метался в бреду? Что, если кое-что все же осталось от Мэри Паск – достаточно осязаемое, чтобы излить невысказанные страдания одинокой души и наконец выразить то, что при жизни бедная женщина была вынуждена сдерживать и скрывать? Эта мысль меня настолько тронула, что, будучи в ослабленном состоянии, я даже всплакнул. Полагаю, мир знавал немало таких женщин, и после смерти, если выпадал шанс, они, верно, не гнушались им воспользоваться… На ум не раз приходили древние сказания и легенды о Коринфской невесте, средневековых вампирах – но я так и не выбрал, кому же уподобить плачевный образ Мэри Паск!

Мой надломленный разум блуждал среди видений и догадок, и чем дольше я размышлял, тем сильнее убеждался, что той ночью в самом деле разговаривал с неким пережитком былой Мэри Паск. В конце концов я твердо решил после выздоровления вновь отправиться в те края (на этот раз при свете дня) и посетить могилку в саду – тот «укромный уголок в тени, куда не заглядывает солнце». Порадовать несчастный призрак хотя бы букетиком цветов…

Увы! Доктора рассудили иначе, и, признаться, моя ослабевшая воля с готовностью им подчинилась. Во всяком случае, я уступил их увещеваниям и прямо из отеля позволил отвезти себя к поезду из Парижа, а затем, как багаж, был отправлен в швейцарский санаторий. Разумеется, я намеревался вернуться, когда достаточно окрепну… а до тех пор мысли мои, с каждым разом все более нежные, но более эпизодические, обращались от заснеженных гор к той завывающей осенней ночи над Baie des Trepassés и к откровению умершей Мэри Паск, которая стала для меня куда более реальной, чем когда-либо при жизни.

IV

Зачем вообще рассказывать об этом Грейс Бриджворт? То, чему мне довелось стать свидетелем, ее, в сущности, не касалось. Разве не обязан я был похоронить доверенную мне тайну в глубине души – там, где покоится необъяснимое и незабываемое? Тем более что у такой женщины, как Грейс, подобный рассказ наверняка не вызвал бы ни понимания, ни доверия. Она просто-напросто сочла бы меня «чудаком» – и была бы далеко не единственной. Поэтому моей первой задачей по возвращении в Нью-Йорк было убедить всех в том, что я всецело восстановил свое душевное и физическое здоровье; общение с Мэри Паск едва ли для того подходило. Учитывая обстоятельства, разумнее всего было попридержать язык.

Спустя время меня все же начали одолевать мысли о могиле. Позаботилась ли Грейс надлежащим образом о надгробии? Заброшенный вид дома заронил во мне подозрение, что она, похоже, ничего в этом отношении не сделала: просто отложила все хлопоты до того, как доведется поехать в Европу. «Грейс такая забывчивая», – сетовал несчастный призрак… Не было решительно никакого вреда в том, чтобы (тактично) намекнуть об уходе за могилкой. Более того: меня начала мучить совесть, что я не вернулся и лично не проверил, в каком она состоянии.

Грейс и Гораций, по обыкновению, приняли меня с искренним дружелюбием, и вскоре я взял в привычку заглядывать к ним на ужин – особенно когда полагал, что других гостей не намечалось. Тем не менее возможность обсудить волновавшую меня тему представилась не сразу – ждать пришлось не одну неделю. И вот однажды вечером, когда Гораций ужинал с приятелями в чисто мужской компании, я застал Грейс дома одну. Я обратил внимание на фотографию ее сестры – старую и выцветшую, которая, казалось, смотрела на меня с упреком.

– Кстати, Грейс… – неуверенно начал я. – Не помню, говорил ли вам, что накануне своего тяжелого рецидива я таки заезжал к вашей сестре.

Миссис Бриджворт мгновенно оживилась.

– Нет, вы об этом не упоминали! Как мило, что вы туда наведались! – Глаза ее привычно увлажнились. – Я ужасно рада это слышать! – Она понизила голос и почти шепотом спросила: – И что же, вы видели Мэри?

Вопрос застал меня врасплох. Я непонимающе глядел на пухлое, залитое необременительными слезами лицо Грейс.

– Я все чаще корю себя, что забросила дорогую сестру, – добавила она дрогнувшим голосом. – Но прошу вас, расскажите – мне не терпится услышать все подробности.

В горле у меня пересохло; я почувствовал себя почти так же, как в присутствии самой Мэри Паск. Раньше я не припоминал за Грейс Бриджворт никаких странностей. Наконец я заставил себя разжать губы.

– Что ж, я, право, не знаю… – Я через силу улыбнулся.

– Так вы ее видели?

Я кивнул, продолжая улыбаться.

Грейс внезапно спала с лица – буквально осунулась на глазах!

– Сестра что, плохо выглядит? И вы не хотите меня расстраивать, да? Неужели она так переменилась?

Я покачал головой. По правде говоря, меня поразило, сколь мало изменилась мисс Паск. Разница между живой и мертвой Мэри на поверку оказалась несущественной – не считая того, что после кончины она выглядела более реальной, чем при жизни.

Грейс по-прежнему жадно всматривалась мне в лицо.

– Вы должны все рассказать, – умоляла она. – Знаю, мне давно следовало туда съездить…

– Да уж, пожалуй… – Я замялся. – Хотя бы о могилке позаботиться…

Хозяйка села прямо, не спуская с меня глаз. Слезы высохли, озабоченность медленно сползла с лица, уступив место выражению ужаса. Она осторожно, почти боязливо протянула руку и накрыла ею мою.

– Дорогой мой… – начала она.

– К сожалению, – прервал я, – сам я могилу так и не увидел… потому как слег на следующий же день.

– Да, да, разумеется. Я понимаю. – Она помолчала, затем неожиданно спросила: – Вы уверены, что вообще туда ездили?

– Уверен ли? Помилуй Бог! – Настала моя очередь удивленно на нее воззриться. – Вы намекаете, что я не окончательно пришел в себя?

– О нет, что вы… конечно нет… Но я не понимаю…

– Чего не понимаете? Я заходил в дом… и все видел, кроме… кроме могилы Мэри.

– Могилы Мэри?! – Грейс вскочила и попятилась к стене, прижимая руки к груди. Несколько мгновений она смотрела на меня во все глаза, затем нерешительно шагнула обратно. – Хотя, погодите… что, если вы… – Наполовину с опаской, наполовину с облегчением она приблизилась, все так же не спуская с меня глаз. – Быть может, вы просто не слыхали?

– О чем?

– О том, что было напечатано во всех газетах! Вы их вообще читаете? Я порывалась вам написать… По-моему, даже писала… во всяком случае, подумала точно: «Он наверняка прочел в газете». Вы же знаете, как лень мне браться за перо…

– Так о чем писали газеты?

– Ну как же, что она не умерла… Мэри жива, друг мой! Никакой могилы нет! У нее был каталептический транс… редчайший случай, по словам докторов. Неужели она не рассказала вам при встрече? – Миссис Бриджворт залилась истерическим смехом: – Уж, во всяком случае, не преминула сообщить, что жива?

– Н-нет… – заикаясь, ответил я, – этого она не сказала.

Мы потом еще долго говорили – Гораций вернулся далеко за полночь. Грейс никак не могла успокоиться и все твердила, что то был единственный раз, когда бедная Мэри попала в газеты.

Я сидел и терпеливо слушал, не испытывая ни малейшего интереса к ее болтовне. Меня с тех пор вообще ничто связанное с Мэри Паск больше не интересовало.

1926