I

Было ясно, что сани из Веймора не прибыли, и продрогший молодой пассажир из Бостона, который рассчитывал запрыгнуть в них сразу же, как сойдет с поезда на станции Нортридж, очутился один на безлюдной платформе, беззащитный перед натиском зимней ночи.

Пронизывающий ветер дул с заснеженных полей и заледеневших лесов Нью-Гемпшира. Казалось, он пронесся по бескрайним просторам окоченевшего безмолвия, наполнив их точно таким же холодным ревом и отточив свое острие о точно такой же тоскливый черно-белый пейзаж. Зловещий, колючий, как лезвие, ветер попеременно оглушал и атаковал свою жертву – подобно матадору, который то взмахивает плащом, то мечет бандерильи. Пришедшая на ум метафора тотчас напомнила молодому человеку об отсутствии у него подходящего плаща – пальтишко, годное для умеренного бостонского климата, на здешних суровых высотах защищало не лучше бумаги. Джордж Факсон отметил про себя, что место названо на редкость удачно. Станция Нортридж, или Северный кряж, лепилась на открытом уступе над долиной, откуда поднялся привезший его поезд, и вихрь то и дело прочесывал уступ своими стальными зубьями – одинокому путнику чудилось, что он слышит их скрежет по деревянным стенам станции. Других строений поблизости не было: деревня находилась гораздо дальше по дороге, и туда – поскольку сани из Веймора не приехали – Факсон мог добраться лишь по сугробам высотой в несколько футов.

Он прекрасно понимал, что произошло: хозяйка наверняка забыла о его приезде. Несмотря на молодость, Факсон успел накопить печальный опыт и знал, что наниматели, как правило, забывают именно о тех, у кого нет средств нанять собственный экипаж. Однако сказать, что миссис Калм просто-напросто о нем не вспомнила, было бы слишком жестоко. Похожие ситуации в прошлом склоняли его к мысли, что, скорее всего, она попросила горничную передать дворецкому, чтобы тот позвонил кучеру и велел одному из конюхов (если у того не было иных поручений) съездить на станцию за новым секретарем… вот только какой уважающий себя конюх не забыл бы о поручении в такую ночь?

Тащиться по снежным заносам до деревни, а там найти сани, которые отвезли бы его в Веймор? А если по прибытии на место никому в голову не придет спросить, во сколько обошлась ему подобная добросовестность? Опять же, горький опыт научил молодого человека избегать таких неприятных ситуаций и подсказал, что дешевле выйдет заночевать на постоялом дворе Нортриджа, а миссис Калм уведомить о своем приезде по телефону. Приняв такое решение, он уже готов было вверить свой багаж маячившему впереди смотрителю с фонарем, как вдруг услыхал обнадеживающий звон колокольчиков.

К станции подкатили двое саней, и из первых выпрыгнул юноша, закутанный в меха.

– Наши сани? Нет, они не из Веймора, – прозвучал в ответ голос юноши, взбежавшего на платформу. Голос был настолько приятным, что, вопреки смыслу сказанного, у Факсона полегчало на душе.

На лицо говорящего упал блуждающий отсвет станционного фонаря, явив черты, отрадно гармонирующие с голосом. Юноша был очень красив – на вид не больше двадцати, подумал Факсон; однако дышавшее свежестью лицо было чересчур худым и прозрачным, словно бодрому духу приходилось уживаться с некой физической слабостью. Секретарь, пожалуй, быстрее многих подмечал признаки такого дисбаланса, поскольку сам имел не очень устойчивую психику, хотя и полагал, что это всего лишь делало его более чувствительной натурой.

– А вы ждали сани из Веймора? – обратился юноша к Факсону, встав подле него, как стройная меховая статуэтка.

Приезжий объяснил, в какое попал затруднение. Собеседник махнул рукой: «Ох уж эта миссис Калм!» – и замечание мгновенно сблизило двух незнакомцев.

– Так, значит, вы и есть… – Юноша вопросительно улыбнулся.

– Ее новый секретарь? Да. Только, судя по всему, на сегодня у нее для меня поручений нет.

Смех Факсона еще больше укрепил внезапно возникшее между ними чувство товарищества. Новый знакомый тоже рассмеялся.

– Миссис Калм, – пояснил он, – как раз сегодня обедала у моего дядюшки и упоминала, что вы прибудете вечером. Однако помнить об этом семь часов спустя – непосильная для нее задача.

– Что ж, – философски заметил Факсон, – по крайней мере, понятно, для чего ей понадобился секретарь. Ладно, заночую в гостинице Нортриджа.

– Не заночуете! Она сгорела на прошлой неделе.

– Вот проклятие! – воскликнул Факсон. Впрочем, комичность ситуации пересилила разочарование. В последние годы его преследовала полоса невезений, к которым приходилось безропотно приспосабливаться, и он научился относиться к ним с юмором. – Должно же тут быть место, где я смогу устроиться на ночлег?

– Конечно, только вас оно вряд ли устроит! К тому же до Нортриджа отсюда три мили, а до нашего дома чуть ближе, в противоположную сторону. – По неясному жесту собеседника Факсон догадался, что тот хочет представиться. – Фрэнк Райнер, я гощу у дяди в Овердейле. Мне поручено встретить двух его друзей из Нью-Йорка, которые должны подъехать с минуты на минуту. Если вы не против немного подождать, я уверен, Овердейл понравится вам больше Нортриджа. Мы тут на несколько дней – отдыхаем от города, но в доме всегда полно места для гостей.

– А ваш дядюшка?.. – запротестовал было Факсон, смутно догадываясь, что ответ его едва различимого в темноте друга, как по волшебству, тотчас развеет все сомнения.

– О дядюшке не беспокойтесь – да вы сами увидите! Я за него ручаюсь. Вы, полагаю, о нем слышали – его зовут Джон Лавингтон.

Джон Лавингтон! Смешной вопрос – кто ж о нем не слыхал! Даже человека на такой неприметной должности, как секретарь миссис Калм, не миновали слухи о Джоне Лавингтоне, его богатстве, картинах, связях, пожертвованиях и гостеприимстве – они разносились повсюду, как гул водопада среди молчаливых гор. По правде говоря, единственным местом, в котором меньше всего ожидаешь встретиться с Джоном Лавингтоном, была та глушь, которая окружала теперь наших собеседников, – во всяком случае, в час ее наиполнейшей безлюдности. Однако именно в том и проявлялась блистательная вездесущность Лавингтона: он и тут всех удивил.

– Да, я наслышан про вашего дядю.

– Значит, вы согласны? Ждать осталось не больше пяти минут, – уговаривал Райнер тоном, не признающим существование каких-либо светских условностей, и Факсон неожиданно для себя принял приглашение с той же легкостью, с какой оно было сделано.

Поезд из Нью-Йорка задержался и прибыл не через пять, а через пятнадцать минут. За это время, прохаживаясь взад-вперед по заиндевелому перрону, Факсон начал понимать, почему так запросто принял приглашение едва знакомого человека. Фрэнк Райнер принадлежал к числу тех особенных людей, которые мгновенно создают доверительную и непринужденную атмосферу, упрощающую любое общение. Ему удавалось это не вследствие каких-то умений или уловок, а чисто благодаря юности в сочетании с искренностью – оба качества проявлялись в улыбке настолько подкупающей, что Факсон восхитился тем, на что способна природа, когда ей вздумается гармонично сопоставить внешность с характером.

Он узнал, что молодой человек – единственный племянник и воспитанник Джона Лавингтона – проживал с дядей после кончины своей матушки, сестры большого человека. Мистер Лавингтон, сказал Райнер, был для него «настоящей опорой» – «Как, впрочем, и для всех», – и такое положение, по всей видимости, ему вполне подходило. Безмятежное существование юноши омрачал лишь физический недуг, подмеченный секретарем ранее: молодой Райнер страдал от чахотки, которая зашла так далеко, что, по мнению известнейших светил, ссылка в Аризону или Нью-Мексико была неизбежной.

– Слава богу, дядюшка не ринулся паковать мой багаж, как поступили бы на его месте многие. Он прислушался к альтернативному мнению. Чьему? Да одного страшно умного малого – молодой еще врач, но с кучей новаторских идей, который поднял на смех совет о срочном отъезде и заверил, что мне и в Нью-Йорке ничто не грозит, если я обещаю не злоупотреблять всякого рода вечеринками и время от времени наведываться в Нортридж подышать свежим воздухом. Так что меня не сослали лишь благодаря дядиным стараниям – да и чувствую я себя гораздо лучше с тех пор, как тот медик заверил, что беспокоиться не о чем.

Молодой человек признался, что обожает всякого рода вечеринки, танцы и прочие подобные увеселения. Слушая его, Факсон подумал, что врач, не позволивший лишить его всех этих удовольствий, оказался, пожалуй, более тонким психологом, чем его именитые коллеги.

– Вам, знаете ли, все же лучше поберечься. – Внезапное чувство братской заботы, заставившее Факсона произнести эти слова, побудило его взять Фрэнка Райнера под руку.

Тот с благодарностью сжал ее.

– Ну разумеется, я так и делаю, честное слово! Да и дядюшка постоянно обо мне печется.

– Но если дядя так о вас печется, что он говорит по поводу вашего глотания ледяных кинжалов в этой сибирской глуши?

Райнер небрежно поднял меховой воротник.

– Да дело не в холоде, он мне не вредит.

– И не в вечеринках с танцами? Тогда в чем же? – поддразнил его Факсон, на что собеседник со смехом ответил:

– Мой дядя винит во всем скуку, и, надо сказать, с ним трудно не согласиться!

Смех вызвал у Райнера приступ удушливого кашля, и Факсон, все еще державший нового друга под руку, поспешил с ним в укрытие неотапливаемого зала ожидания.

Райнер тяжело опустился на скамейку у стены и стянул с себя меховые рукавицы, чтобы достать носовой платок. Он сдвинул на затылок шапку и провел платком по взмокшему побледневшему лбу, при этом на щеках сохранялся здоровый румянец. И тут взгляд Факсона упал на оголенную руку: она была такой тонкой, бескровной и безжизненной, что походила на руку старика.

«Как странно – свежий румянец, а руки умирающего», – подумал он, невольно жалея, что Райнер снял рукавицу.

Свисток скорого поезда заставил молодых людей вскочить на ноги, а через минуту из вагона в ночную стужу вывалились два укутанных в меха джентльмена. Фрэнк Райнер представил прибывших как мистера Грисбена и мистера Балка, и пока их багаж грузили во вторые сани, Факсон в тусклом свете станционного фонаря успел разглядеть седовласых, по виду довольно преуспевающих дельцов.

Они по-дружески обменялись приветствиями с племянником Лавингтона, и мистер Грисбен, говоривший, видимо, за обоих, закончил тираду сердечным «…и еще много-много таких же, дорогой мальчик!», из чего Факсон сделал вывод, что их приезд совпал с днем рождения. Однако удостовериться сразу не смог, поскольку ему отвели место рядом с кучером, в то время как Фрэнк Райнер сел с гостями в сани.

Резвые кони (других от Джона Лавингтона никто и не ожидал) быстро доставили их к высоким воротам, освещенной сторожке и аллее, где выровненный снег скорее походил на мраморный пол. В конце аллеи вырисовывались очертания огромного дома, большая часть которого, за исключением одного гостеприимно освещенного крыла, была погружена в темноту. Уже в следующую минуту Факсона обдало потоком тепла и света, ошеломило обилие тепличных растений и снующих туда-сюда слуг, за которыми открывался огромный, похожий на декорации зал с дубовой мебелью. В центре этого нереального интерьера стоял тщательно одетый низенький человечек – его заурядная внешность никоим образом не соответствовала красочному образу великого Джона Лавингтона.

Удивление, вызванное таким контрастом, не покидало Факсона все время, пока он торопливо переодевался в отведенной ему роскошной спальне. «Не пойму, как он ухитряется», – только и подумал гость, так и не сумев увязать фурор, который Лавингтон производил в обществе, со скованностью и невзрачным обликом хозяина дома. Мистер Лавингтон, которому Райнер мимолетом поведал о невзгодах секретаря миссис Калм, приветствовал гостя с сухим искусственным радушием, которое в точности соответствовало его узкому лицу, черствой руке и запаху надушенного шейного платка.

– Чувствуйте себя как дома… как дома! – повторил он таким тоном, будто сам был не в состоянии исполнить то, что требовал от гостя. – Друзья Фрэнка… всегда рад… будьте как дома!

II

Несмотря на ароматное тепло и изощренное убранство спальни, почувствовать себя как дома Факсону никак не удавалось. Ему несказанно повезло найти приют под роскошной сенью Овердейла, и он всецело наслаждался физическим комфортом. И все-таки, вопреки ожиданиям, в доме отчего-то было холодно и неуютно. Факсон смутно догадывался, что влияние сильной – сильно подавляющей – личности мистера Лавингтона неким таинственным образом распространялось на каждую пядь его жилища. Впрочем, не исключено, что Факсон просто устал и проголодался, к тому же не осознавал, насколько продрог, пока не оказался в тепле, а может, ему вообще опостылели пребывание в чужих домах и перспектива всю жизнь обивать чужие пороги.

– Надеюсь, вы не умираете с голоду? – возник в дверях тонкий силуэт Райнера. – Дяде надо обсудить кое-что с мистером Грисбеном, и обед подадут лишь через полчаса. За вами зайти или найдете дорогу сами? Спускайтесь прямо в столовую – вторая дверь слева по галерее.

Юноша исчез, оставив за собой лучик тепла, а гость, вздохнув с облегчением, сел у огня и закурил сигарету.

Теперь, без спешки оглядываясь по сторонам, он поразился прежде незамеченному обстоятельству. Комнату наполняли цветы – простую холостяцкую спальню в доме, который протопили всего на несколько дней посреди нью-гемпширской зимы! Цветы стояли повсюду, причем не как попало, а так же продуманно и со вкусом, как парниковые растения в передней. На письменном столе стояла ваза аронников, на журнальном столике у кресла – букет гвоздик неописуемого оттенка, а от фрезий в стеклянных и фарфоровых чашах исходил нежнейший аромат. Для такого количества цветов требовались акры застекленных теплиц, хотя именно эта деталь интересовала гостя меньше всего. Сами цветы, их качество, выбор и композиция говорили о чьей-то – а чьей еще, как не Джона Лавингтона? – очевидной и давней страсти именно к этой форме красоты. Что ж, постичь хозяина дома – каким он предстал перед Факсоном – становилось все труднее!

Спустя полчаса молодой человек, вконец изголодавшись, направился в столовую. Он не помнил, каким путем шел в свою комнату, и теперь, выйдя из нее, с недоумением обнаружил две лестницы, судя по всему, обе парадные. Он начал спускаться по той, что справа, и внизу увидел длинную галерею, которую упоминал Райнер. Впереди не было ни души, а поскольку Фрэнк сказал «вторая слева», Факсон, за неимением иных подсказок, открыл вторую дверь слева.

Он шагнул в квадратную комнату с темными стенами, увешанными картинами. В первую секунду ему показалось, что за столом, освещенным тусклыми лампами, ужинают мистер Лавингтон и его гости; однако он быстро понял, что вместо блюд на столе разложены бумаги и что он ввалился в кабинет хозяина. Незваный гость замер, и Фрэнк Райнер поднял голову.

– Смотрите-ка, мистер Факсон. Может, попросим его?..

Мистер Лавингтон, восседавший в торце стола, встретил улыбку племянника с выражением спокойной доброжелательности.

– Отчего бы нет. Проходите, мистер Факсон. Если вас не затруднит…

Мистер Грисбен, сидевший напротив хозяина дома, повернулся к двери.

– У мистера Факсона, разумеется, американское гражданство?

Фрэнк Райнер рассмеялся.

– Скажете тоже! Ой, дядя Джек, опять эти шариковые ручки! Где у вас обычные перья?

Мистер Балк медленно и как бы неохотно поднял руку и заговорил приглушенным, едва слышным голосом:

– Минуту! Признаете ли вы, что это…

– Моя последняя воля и завещание? – Райнер рассмеялся еще пуще. – Не скажу насчет «последней», но она точно первая.

– Такова общепринятая формулировка, – пояснил мистер Балк.

Райнер обмакнул перо в чернильницу, которую подтолкнул к нему дядя, и поставил на документе изящную подпись.

– Вот так.

Факсон, поняв наконец, чего от него хотят, и догадавшись, что его юный друг подписывает завещание по достижении совершеннолетия, встал позади мистера Грисбена, ожидая своей очереди поставить подпись на документе. Расписавшись, Райнер уже было собрался передать бумагу через стол мистеру Балку, но тот, снова подняв руку, произнес:

– А печать?..

– Ох, еще и печать нужна?

Взглянув поверх мистера Грисбена, Факсон заметил недовольную морщинку между бесстрастных глаз Лавингтона.

– В самом деле, Фрэнк!

«Легкомысленность племянника дядю явно раздражает», – подумал Факсон.

– У кого печать? – продолжал Фрэнк, оглядывая стол. – Я что-то ее не вижу.

– Достаточно сургуча, – вмешался мистер Грисбен. – Лавингтон, у вас сургуч есть?

– Наверняка в одном из ящиков. К своему стыду, я понятия не имею, где секретарь все это хранит. Он должен был позаботиться о том, чтобы вместе с документами прислали и сургуч.

– Да черт с ним! – Фрэнк Райнер оттолкнул от себя бумагу. – Это не иначе как перст Божий. Я голоден как волк. Давайте сначала поужинаем, дядя Джек.

– У меня наверху должна быть печать, – вдруг сказал Факсон.

Мистер Лавингтон, к которому вернулся невозмутимый вид, одарил его едва заметной улыбкой.

– Вы уж не сочтите за беспокойство…

– О Господи, только не сейчас! Давайте сначала поедим!

Джон Лавингтон продолжал вежливо улыбаться, и гость, словно зачарованный этой полуулыбкой, выскочил из комнаты и помчался наверх. Достав печать из портфеля, он стремглав сбежал вниз и открыл дверь кабинета. Внутри все молчали – видимо, нетерпение и голод не располагали к разговорам. Факсон положил печать возле Райнера, а мистер Грисбен чиркнул спичкой и поднес ее к свече. Наблюдая, как воск стекает на бумагу, секретарь вновь отметил болезненную худобу и немощность руки, взявшей свечу. Неужели дядя никогда не замечал рук своего воспитанника и даже и теперь ничего не видит?

Подумав так, Факсон поднял глаза на хозяина дома – великий человек смотрел на племянника все с той же спокойной доброжелательностью, и Факсон только сейчас обратил внимание на то, что в комнате появился еще один господин – тот, видимо, вошел, пока сам он бегал за печатью. Стоявший за спиной Лавингтона был примерно одного с ним возраста, похожего сложения и так же пристально смотрел на юного Райнера. Сходство между ним и хозяином дома – вероятно, усиленное тем, что абажуры от настольных ламп отбрасывали тень на человека за креслом, – поразило Факсона не так сильно, как контраст в выражении их лиц. Наблюдая за племянником, который неуклюже пытался капнуть воск и приложить печать, Джон Лавингтон глядел на него ласково и немного с иронией, в то время как лицо другого человека, так необъяснимо походившего на хозяина дома, дышало неприкрытой ненавистью.

Факсон испытал такой шок, что даже забыл, где находится. Он будто издалека услышал голос Райнера: «Ваша очередь, мистер Грисбен!», затем голос Грисбена: «Нет-нет, сначала мистер Факсон», и почувствовал, как ему в руку вложили перо. Факсон машинально взял его, не в силах пошевелиться или хотя бы понять, чего от него хотят, и тут осознал, что мистер Грисбен по-отечески указывает место, где следует расписаться. Ему стоило больших усилий сосредоточиться и поставить подпись, а когда он наконец распрямился (со странным ощущением тяжести во всем теле), за спиной Лавингтона никого не было.

Факсон мгновенно почувствовал облегчение. Он не понял, как тот человек ухитрился так быстро и бесшумно исчезнуть, но поскольку дверь за мистером Лавингтоном закрывала портьера, решил, что незнакомец просто скользнул за нее. Так или иначе, он ушел, и ощущение тяжести как рукой сняло. Молодой Райнер зажег сигарету, мистер Балк расписался на документе. Мистер Лавингтон, переставший сверлить глазами племянника, изучал необычную белую орхидею, стоящую у подлокотника. Все как по волшебству встало на свои места, ничто больше не тяготило, и Факсон поймал себя на том, что улыбается в ответ на долгожданное приглашение хозяина дома:

– А теперь, мистер Факсон, идемте ужинать!

III

– Ума не приложу, как меня угораздило зайти не в ту дверь; я думал, вы сказали: вторая слева, – извинялся Факсон, пока они с Фрэнком Райнером следовали за дядей и его гостями по галерее.

– Правильно, только я, видимо, не упомянул, по какой из лестниц. По той, что ближе к вашей спальне, нужная дверь была бы четвертой справа. Дом очень путаный, потому что дядя каждый год обязательно что-нибудь да пристраивает. Вот эту комнату для картин современных художников он добавил прошлым летом.

Юный Райнер остановился, открыл одну из дверей и коснулся электрического выключателя, отчего на стенах продолговатой комнаты, увешанной полотнами французских импрессионистов, загорелись лампы.

Факсон шагнул внутрь, завороженный искрящимся Моне, но Райнер схватил его за рукав.

– Дядя купил ее на прошлой неделе… Не будем задерживаться! Я вам все покажу после ужина – вернее, дядя покажет, он их просто обожает!

– Он действительно способен обожать?

Райнер замер – вопрос явно застал его врасплох.

– Конечно! Особенно цветы и картины! Вы же не могли не заметить цветов? Дядя, наверное, произвел на вас впечатление черствого человека – поначалу все так думают, – а на самом деле он очень увлекающаяся натура.

Факсон взглянул на собеседника.

– У вашего дяди есть брат?

– Брат? Нет, и никогда не было. Только сестра – моя мать.

– Тогда, быть может, другой родственник, который на него похож? Кого с ним легко перепутать?

– Что-то я о таком не слышал. Он вам кого-то напомнил?

– Да.

– Странно. Надо будет спросить, нет ли у него двойника. Идемте же!

Однако Факсон не сразу повиновался, задержавшись перед еще одной картиной, так что прошло несколько минут, прежде чем молодые люди наконец вошли в столовую. Просторное помещение было обставлено все в том же изысканно-классическом стиле и украшено со вкусом подобранными цветами. Секретарь тотчас отметил, что за столом сидели трое; того, кто стоял за Лавингтоном, не было, и для него не поставили приборы.

Мистер Грисбен что-то говорил, а хозяин дома, сидевший лицом к двери, уставился в тарелку нетронутого супа и задумчиво вертел в маленькой сморщенной руке ложку.

– Поздно называть их слухами – сегодня утром, когда мы покидали город, они чертовски походили на факты, – неожиданно язвительным тоном произнес мистер Грисбен.

Мистер Лавингтон отложил ложку и лукаво улыбнулся.

– Факты, говорите? А что такое факты? Лишь то, что в данную минуту кажется правдой…

– Вы не получали известей из города? – настаивал мистер Грисбен.

– Ни слова. Так что, знаете ли… Балк, добавьте себе еще petite marmite[21]. Мистер Факсон, садитесь между Фрэнком и мистером Грисбеном, прошу вас.

Ужин состоял из череды замысловатых блюд, вносимых похожим на священника дворецким в сопровождении трех рослых лакеев, и пышное зрелище явно доставляло Лавингтону массу удовольствия. «Не иначе как еще одна пробоина в его броне, – подумал Факсон, – вот это все и цветы». Он заметил, что с их появлением хозяин дома не резко, но решительно сменил тему, однако было очевидно, что она по-прежнему занимает умы джентльменов постарше, так как чуть позже мистер Балк голосом единственно выжившего при обвале шахты заметил:

– Если это случится, то станет величайшим крахом с девяносто третьего года.

Мистер Лавингтон сидел с вежливо-скучающим видом.

– Нынче Уолл-стрит куда устойчивее, чем раньше. Они научились лучше заботиться о вверенном им состоянии.

– Возможно, но…

– Кстати, о состоянии, – прервал мистер Грисбен. – Фрэнк, ты следишь за своим здоровьем?

Щеки юного Райнера порозовели.

– Ну разумеется! Ради чего еще я стал бы сюда приезжать?

– Сюда, как я понимаю, ты выбираешься от силы дня на три в месяц. А остальное время проводишь в людных ресторанах и на душных балах в городе. Тебе ведь советовали отправиться в Нью-Мексико?

– Да, но мой новый врач говорит, что все это чушь.

– Гм, по тебе не скажешь, что твой новый врач прав, – отрезал мистер Грисбен.

Фрэнк побледнел, под искрящимися глазами проступили темные круги. В тот же миг дядя направил на племянника пристальный взор. В нем было столько тревоги, что, казалось, он заслонил юношу от бесцеремонности мистера Грисбена.

– Мы считаем, что Фрэнку гораздо лучше, – заговорил он. – Его новый доктор…

Вошел дворецкий и что-то шепнул хозяину на ухо, отчего тот внезапно переменился в лице. Бесцветное от природы лицо не столько побледнело, сколько потускнело, осунулось, превратилось в какое-то размытое пятно. Он чуть привстал, потом с натянутой улыбкой сел и обвел собравшихся застывшим взглядом.

– Прошу меня извинить… Важный звонок. Питерс, подавайте следующее блюдо.

И мистер Лавингтон мелкими шажками вышел за дверь, которую распахнул перед ним лакей.

На мгновение в столовой воцарилась тишина, затем мистер Грисбен вновь обратился к Райнеру:

– Тебе следовало бы поехать, мой мальчик, ох как следовало бы!

На лицо юноши набежала тень.

– Мой дядя так не считает.

– Ты уже не ребенок, чтобы всецело полагаться на дядюшкино мнение. С сегодняшнего дня ты совершеннолетний, верно? А дядя тебе потакает, только и всего.

Слова, очевидно, попали в цель, ибо Райнер усмехнулся и, зардевшись, опустил глаза.

– Новый доктор…

– Да ты сам подумай, Фрэнк! Вы с дядей перебрали двадцать докторов, прежде чем нашли одного, который сказал то, что ты хотел услышать.

Веселое лицо Райнера омрачило беспокойство.

– Ох уж… cкажете тоже… Вы сами как поступили бы? – пробормотал он.

– Собрал бы вещи и прыгнул в первый же поезд. – Мистер Грисбен наклонился и ласково накрыл ладонью руку юноши. – Послушай, у моего племянника Джима Грисбена там огромное ранчо. Он примет тебя с распростертыми объятиями. Пускай твой новый доктор и не видит в том пользы, но ведь он не сказал, что тебе это навредит, правда же? Ну, тогда попробуй и сам проверь. По крайней мере, ты на время отдохнешь от душных театров и ночных ресторанов… И всего прочего… Что скажете, Балк?

– Поезжай, – кивнул мистер Балк. – Поезжай без промедления! – добавил он, будто вид юноши внезапно пробудил в нем неотложное желание поддержать коллегу.

Райнер побледнел, силясь улыбнуться.

– Неужели я настолько плохо выгляжу?

Мистер Грисбен поддел вилкой черепашье мясо и произнес:

– Ты выглядишь как жертва землетрясения.

Блюдо из черепахи обошло стол, вызвав восхищение у троих гостей (Райнер, как подметил Факсон, к мясу не притронулся), затем дверь распахнулась, и в комнату вошел хозяин дома. Выглядел он гораздо спокойнее. Он сел, взял салфетку и заглянул в украшенное золотыми монограммами меню.

– Нет, филе больше не приносите… Пожалуй, немного черепахи… – Мистер Лавингтон чинно оглядел стол. – Прошу извинить меня за долгое отсутствие. Из-за метели повреждены провода, пришлось черт знает сколько дожидаться связи. Похоже, грядет буран.

– Пока вас не было, дядя Джек, – начал юный Райнер, – мистер Грисбен дал мне совет.

– Вот как? – спросил мистер Лавингтон, накладывая себе в тарелку черепашьего мяса. – И что же он посоветовал?

– Он считает, мне стоит прокатиться до Нью-Мексико.

– Я предложил ему поехать прямиком к моему племяннику в Санта-Пас и пожить там до следующего дня рождения. – Мистер Лавингтон жестом велел дворецкому передать черепаху мистеру Грисбену, который, кладя себе добавку, вновь обратился к Райнеру: – Джим сейчас как раз в Нью-Йорке и послезавтра возвращается в личном автомобиле Олифанта[22]. Если ты поедешь, я попрошу Олифанта найти для тебя местечко. Уверен, неделя-другая езды верхом и полноценного сна – и ты и думать забудешь о докторе, прописавшем Нью-Йорк.

Неожиданно для себя Факсон подал голос:

– Я был однажды в тех местах – потрясающая жизнь. Даже знал одного больного – очень тяжелый случай, – он там буквально преобразился!

– Звучит и вправду заманчиво, – рассмеялся Райнер, и было видно, что он взволнован.

Дядя ласково взглянул на юношу.

– Возможно, Грисбен прав. Это неплохой шанс…

У Факсона перехватило дыхание: человек, которого он раньше смутно различил в сумраке кабинета, теперь отчетливо вырисовывался за мистером Лавингтоном.

– Вот видишь, Фрэнк, и дядя не возражает. А прокатиться на машине с Олифантом – само по себе приключение! Так что отмени пару дюжин вечеринок и будь послезавтра в пять на Центральном вокзале.

Мистер Грисбен, словно ища поддержки, перевел взгляд на хозяина дома, и Факсон в страхе замер, следя за направлением серых добрых глаз. Он ожидал, что, подняв их на Лавингтона, Грисбен увидит джентльмена за стулом и, наконец, станет ясно, что происходит. Однако выражение лица мистера Грисбена осталось таким же безмятежным, и Факсон, к своему ужасу, понял, что тот незнакомца не видит.

Первым побуждением секретаря было отвернуться, отвлечься, призвать на помощь шампанское, которым услужливый дворецкий вновь наполнил стоящий перед ним бокал; однако некая непреодолимая, неподвластная ему сила не давала отвести взгляд от человека, который его так пугал.

Черты лица стоявшего за Лавингтоном господина проступали теперь более явственно, отчего их сходство стало еще разительнее; и снова, пока сам дядя продолжал с любовью смотреть на племянника, зловещий взгляд его двойника выражал неприкрытую угрозу.

Усилием воли, почти болезненным рывком Факсон отвел глаза и оглядел сидящих за столом: никто не подавал ни малейших признаков беспокойства и явно не видел того, что видел он. Никогда еще молодой человек не чувствовал себя таким одиноким.

– Над этим определенно стоит подумать, – продолжал меж тем мистер Лавингтон.

Райнер просиял, а лицо неизвестного исказила смертельная усталость от давней и неудовлетворенной ненависти. С каждой минутой становилось все очевиднее: наблюдатель за стулом не просто озлоблен, он безмерно утомлен. Накопленная ненависть словно выплеснулась из бездны бесплодных усилий и несбывшихся надежд, и это сделало его более жалким – и более отчаянным.

Факсон присмотрелся к мистеру Лавингтону, безотчетно ожидая увидеть перемену и в нем, однако заметил ее не сразу. Застывшая улыбка была словно наглухо привинчена к ничего не выражающему лицу, как газовый светильник к побеленной стене. Постепенно неподвижность улыбки сделала ее зловещей: было ясно, что хозяин дома боится обнаружить свои истинные чувства, что он тоже смертельно устал, и от этого открытия у Факсона кровь застыла в жилах. Опустив глаза в тарелку с нетронутой едой, молодой человек поймал манящий блик шампанского, и его затошнило.

– Об этом мы еще поговорим, – донесся голос мистера Лавингтона, продолжавшего обсуждать будущее племянника. – Давайте сначала выкурим по сигаре. Нет, не здесь, Питерс. – Он направил улыбку на молодого гостя. – Я хотел бы после кофе показать вам свои картины.

– Кстати, дядя Джек, мистер Факсон интересуется, нет ли у тебя двойника.

– Двойника? – все так же улыбаясь, повторил Лавингтон. – Насколько я знаю, нет. А что, мистер Факсон, вы видели кого-то похожего?

Молодой человек с ужасом подумал: «Боже, если я посмотрю на него, они уставятся на меня оба!» Силясь не поднимать глаз, он хотел было поднести бокал с шампанским к губам, но рука не подчинилась, и он невольно глянул на мистера Лавингтона. Вежливый взгляд хозяина дома был устремлен на него, а человек за стулом, по счастью, продолжал наблюдать за Райнером.

– Так вы видели моего двойника, мистер Факсон?

Вдруг он повернется, если ответить утвердительно? У Факсона во рту пересохло.

– Нет… – с трудом произнес он.

– Вообще-то я не удивлюсь, если у меня их целая дюжина – с моей-то заурядной внешностью, – как ни в чем не бывало продолжал мистер Лавингтон.

– Я ошибся… с кем-то спутал, – услышал Факсон собственный запинающийся голос.

Хозяин дома отодвинул стул и привстал, как вдруг мистер Грисбен подался вперед.

– Лавингтон! Как мы могли забыть? Мы же не выпили за здоровье Фрэнка!

Мистер Лавингтон сел обратно.

– Мой дорогой мальчик!.. Питерс, еще бутылку… – Он повернулся к племяннику: – После такой оплошности с моей стороны я не смею претендовать на тост… Но Фрэнк и так знает… Давайте вы, Грисбен!

Юноша засиял.

– Нет-нет, дядя Джек! Мистер Грисбен не обидится. Сегодня вы просто обязаны!

Дворецкий наполнил бокалы. Мистеру Лавингтону он налил в последнюю очередь, и когда тот протянул к бокалу свою маленькую руку, Факсон отвел взгляд.

– Что ж… Желаю тебе, как желал все эти годы, всего наилучшего… и молю Бога, чтобы впереди тебя ждали здоровье и счастье… и еще много… много лет, дорогой мальчик!

Собравшиеся подняли бокалы, Факсон машинально потянулся за своим. Взгляд его по-прежнему был прикован к столу, он как в бреду твердил себе: «Не смотри туда… Не смотри!»

Пальцы сжали бокал, поднесли его к губам. Руки остальных проделали то же движение. Он услышал сердечное «Верно! Верно!» мистера Грисбена и гулкое эхо мистера Балка. Край бокала коснулся губ, а он все повторял: «Не смотри… не смотри!» – и поднял глаза.

Ему потребовались неимоверные усилия, чтобы не расплескать наполненный до краев бокал и вернуть его нетронутым на место. На это ушло несколько кошмарных секунд, и сосредоточенность на задаче спасла Факсона – он не закричал, не сорвался в разверзшуюся перед ним бездну. Благодаря маневрам с бокалом он сумел усидеть на месте, подчинить себе мышцы, ничем себя не выдать. Однако как только стеклянная ножка коснулась стола, последняя удерживающая его на месте нить оборвалась. Он вскочил и бросился вон из комнаты.

IV

В галерее инстинкт самосохранения заставил Факсона обернуться и жестом остановить выбежавшего за ним Райнера. Он буркнул что-то насчет головокружения и необходимости недолго побыть одному; юноша сочувственно кивнул и вернулся в столовую.

У подножия лестницы Факсон налетел на слугу.

– Я хотел бы позвонить в Веймор, – выговорил он пересохшими губами.

– Простите, сэр, связи нет. Мы уже час не можем дозвониться до Нью-Йорка для мистера Лавингтона.

Факсон стремглав ворвался в свою комнату и запер дверь на засов. Мягкий свет ламп падал на мебель, цветы, книги; в камине слабо мерцало полено. Молодой человек бросился на постель, уткнув лицо в подушки. В комнате, как и во всем доме, царила глубокая тишина: ничто не напоминало о таинственных и мрачных видениях в столовой, откуда он сбежал, а с закрытыми глазами и вовсе казалось, что на него снизошли забвение и покой. Однако длилось это недолго – веки распахнулись, и перед ним возник кошмарный образ. Жуткое зрелище навсегда запечатлелось в зрачках, оставив неизгладимое клеймо на теле и в душе. Но почему именно у него – только у него? За что он один был определен в свидетели сего ужасного видения? Господи, он-то здесь при чем?! Явись образ любому другому из присутствующих, они смогли бы узнать и обезвредить его; а так он один – безоружный и беззащитный наблюдатель, которому никто не поверит и кого просто не поймут, вздумай он описать увиденное, – стал единственной жертвой этого чудовищного откровения!

Внезапно на лестнице скрипнули ступени. Факсон сел и прислушался. Наверное, кто-то шел его проведать, узнать, как он себя чувствует, и просить, если ему лучше, присоединиться к остальным курящим. Он осторожно приоткрыл дверь – шаги, без сомнения, принадлежали юному Райнеру. Факсон выглянул в коридор, вспомнил о второй лестнице и опрометью кинулся к ней. Он желал лишь одного: немедленно выбраться из дома. Больше ни секунды не вдыхать этот отравленный воздух! Господи, он-то здесь при чем?!

Добежав до противоположного конца галереи, Факсон увидел дверь, через которую вошел. Парадная была пуста, на столе лежали его пальто и шапка. Наскоро накинув пальто, он отпер засов и бросился в очищающие объятия ночи.

* * *

Стояла беспросветная мгла и такой лютый мороз, что на миг перехватило дыхание. Однако секретарь сразу заметил, что пурга стихла, и это утвердило его в намерении бежать. Он заторопился по утоптанному снегу аллеи меж деревьев, с каждым шагом в голове все больше прояснялось. Стремление спастись по-прежнему гнало его прочь, но молодой человек начал понимать, что бежит от ужаса, порожденного собственным сознанием, и что настоящей причиной бегства было желание скрыть свое смятение, спрятаться от чужих глаз, пока не восстановится душевное равновесие.

Факсон вспомнил, как предавался бесплодным размышлениям о своих невзгодах в поезде и как горечь перешла в отчаяние, когда выяснилось, что сани из Веймора за ним не приехали. Хотя он и шутил с Райнером над забывчивостью миссис Калм, приятного в этом было мало. Всему виной неприкаянность: не имея в жизни опоры, он позволял всякой ерунде выбить у себя почву из-под ног. Холод, отсутствие надежд и свербящее чувство невостребованных способностей лишь подтолкнули его к той опасной грани, над которой уже не раз зависал загнанный разум молодого секретаря.

Иначе как объяснить, что, вопреки всякому здравому смыслу, именно ему, постороннему человеку, выпало на долю это испытание? Что оно значило, какое имело к нему отношение и как он должен был себя повести?.. Или как раз в силу вечной неприкаянности, неимения собственного угла и опоры в жизни, защищающей его от внешнего мира, в нем и развилась повышенная восприимчивость к чужим несчастьям?

Мысль заставила Факсона содрогнуться. Нет! Нельзя примириться с такой страшной участью; против этого восставало все его естество. Уж лучше пусть он окажется больным, одураченным или даже безумным, но только не единственным очевидцем подобных предостережений!

Добежав до ворот, он остановился перед темной сторожкой. Поднявшийся ветер хлестал снегом по лицу. Молодой человек так замерз, что начал колебаться. Не стоит ли вернуться и подвергнуть свой рассудок новому испытанию? Он еще раз взглянул на темную аллею, ведущую к дому. Сквозь деревья пробивалась одинокая полоска света, вызывая в памяти лампы, цветы и лица собравшихся в той роковой комнате.

Вспомнив, как примерно в миле от Овердейла кучер показывал дорогу на Нортридж, Факсон зашагал в том направлении. Ветер тотчас ударил в лицо и мгновенно превратил мокрый снег на усах и ресницах в лед. Такие же мельчайшие льдинки миллионами лезвий царапали горло и легкие, но беглец упорно продвигался вперед, преследуемый видением теплой комнаты. Ноги утопали в глубоких, неровных сугробах. Ветер, как гранитный утес, преграждал ему путь. Молодой человек спотыкался о затвердевшие колеи, проваливался в снег, хватал ртом воздух и без сил замирал, словно незримая рука вцеплялась в него железной хваткой; а затем с усилием делал очередной шаг, сжимаясь всем телом, чтобы противостоять натиску пронизывающей до костей стужи. Из непроглядной тьмы в него летел снег; раз или два он останавливался и смотрел по сторонам, боясь, что пропустил дорогу в Нортридж, однако, не видя никаких поворотов, двигался дальше.

Наконец, уверенный, что прошел больше мили, Факсон сделал передышку и оглянулся. Ему мгновенно полегчало: прежде всего оттого, что ветер больше не дул в лицо, а еще потому, что вдалеке замаячил свет фонаря. Сани! Сани, которые, быть может, подвезут его до деревни! Подгоняемый надеждой, он поспешил назад, навстречу свету. Огонек приближался медленно, мотаясь из стороны в сторону и делая какие-то непонятные зигзаги. До саней оставалось всего несколько ярдов, а Факсон так и не услышал звона колокольчиков. Затем фонарь замер у обочины, как будто его нес человек, и этот человек вконец закоченел. Мысль заставила Факсона припустить, и пару минут спустя он склонился над недвижной фигурой, привалившейся к сугробу. Фонарь лежал тут же на снегу, и Факсон, испуганно подняв его, осветил лицо Фрэнка Райнера.

– Райнер! Какого черта вы тут делаете?

На бледном лице юноши мелькнула слабая улыбка.

– А вы, позвольте вас спросить? – парировал он и, взяв Факсона под локоть, поднялся на ноги. – Смотрите-ка, я вас догнал! – весело добавил он.

Факсон стоял в замешательстве, сердце защемило. Лицо Фрэнка было совершенно серым.

– Что за безумие… – начал он.

– Вот именно что безумие. Ради Бога, зачем вы это сделали?

– Что я сделал?.. Да я… Я просто вышел проветриться… Я часто гуляю по ночам.

Фрэнк Райнер расхохотался.

– Даже по таким ночам? Значит, вы не сбежали?

– Сбежал?

– Из-за того, что я вас чем-то обидел. Мой дядя решил, что вы обиделись.

Факсон схватил его за руку.

– Вас послал за мной дядя?!

– Не то чтобы послал, но устроил мне нешуточный разнос за то, что я не поднялся к вам, когда вам сделалось дурно. А потом мы обнаружили, что вас нет, и страшно испугались – дядя был сам не свой, – я и сказал, что догоню вас… Вы правда не больны?

– Болен? Бог с вами, в жизни не чувствовал себя лучше. – Факсон поднял фонарь. – Идемте, надо поскорей вернуться. Просто в столовой стояла ужасная духота.

– Вот и я надеялся, что дело только в этом.

Какое-то время они плелись молча, затем Факсон спросил:

– Вы очень устали?

– Совсем не устал. Тем более что ветер теперь попутный.

– Ну ладно, хотя вам лучше помолчать.

Несмотря на то что у них был фонарь, шли они медленнее, чем Факсон один навстречу пурге. Воспользовавшись тем, что его попутчик споткнулся на колее, он предложил:

– Возьмите меня под руку.

– Еле на ногах стою, – выдохнул Райнер и подчинился.

– Я тоже. Кто ж тут устоит?

– Ну и задачку вы мне задали! Если бы не слуга, который случайно вас увидел…

– Да-да, я понял. А теперь будьте любезны, помолчите.

Райнер усмехнулся и повис на руке приятеля.

– Да мне холод нипочем…

Первые минуты после того, как его нагнал Райнер, Факсон тревожился лишь за юношу. Однако каждый шаг, неумолимо приближавший их к месту, откуда он вырвался, все настойчивее напоминал о зловещих причинах побега. Нет, он не болен, не одурачен и не безумен; ему выпала роль очевидца, призванного предупредить и уберечь; а он вместо этого неминуемо толкал жертву навстречу погибели!

От захлестнувших его чувств молодой человек почти перестал двигаться. Но что он мог сделать, что? Главным сейчас было вернуть Райнера в дом, уложить в постель и уже потом решать, как действовать.

Снегопад усилился; по обе стороны дороги открылись поля, и боковой ветер мгновенно вонзил в путников мириады колючих игл. Райнер остановился, чтобы перевести дыхание, и еще сильнее налег на руку товарища.

– Когда дойдем до сторожки, – спросил вдруг Факсон, – оттуда можно будет позвонить в конюшню, чтобы прислали сани?

– Если в сторожке не уснули.

– Ладно, разберемся. Молчите!

И они поплелись дальше…

Наконец фонарь высветил колею, уходившую от дороги под сень деревьев.

Факсон воспрял духом.

– Вот и ворота! Через пять минут будем в тепле.

Взглянув поверх живой изгороди, он заметил в дальнем конце темной аллеи слабый свет. Свет той самой комнаты, каждая деталь которой навеки запечатлелась в его сознании; жуткая сцена вновь всплыла перед глазами. Нет – нельзя допустить, чтобы мальчик туда вернулся!

Факсон забарабанил в дверь, едва они достигли сторожки.

«Пусть хотя бы войдет внутрь и выпьет чего-нибудь горячего, – думал он. – А там я уж найду предлог…»

На стук никто не ответил, и Райнер, подождав, предложил:

– Слушайте, идемте лучше в дом.

– Нет!

– Я вполне способен…

– Нет, вам в дом нельзя!

Факсон начал колотить в дверь с удвоенной силой, и наконец на лестнице послышались шаги.

Райнер прислонился к косяку, и, когда дверь открылась, свет упал на его бледное лицо и застывший взгляд. Факсон схватил друга за руку и втащил внутрь.

– До чего же там холодно, – выдохнул юноша.

И вдруг, словно невидимые ножницы разом перерезали все мышцы, у него подкосились ноги, и он осел, повиснув на руке Факсона.

Вдвоем со сторожем они кое-как подняли юношу, занесли на кухню и уложили на диван у плиты.

Пробормотав, что предупредит всех в доме, сторож выскочил наружу. Факсон слышал его слова, не вникая в их смысл: никакие дурные предвестия больше не имели значения в сравнении со свершившейся бедой. Он опустился на колени, расстегнул меховой воротник на шее Райнера и почувствовал на пальцах теплую влагу. Он глянул на них – руки были в крови…

V

Вдоль желтой реки тянулся бесконечный ряд пальм. У пристани стоял маленький пароходик, и Джордж Факсон, сидя на веранде деревянной гостиницы, безучастно наблюдал за тем, как кули[23] сносят груз по трапу.

Похожую картину он лицезрел уже два месяца. Почти пять лет пролетело с тех пор, как он сошел с поезда в Нортридже и принялся выискивать глазами сани, которые должны были доставить его в Веймор – Веймор, которого он так и не увидел!.. Из пролетевших месяцев – особенно их первой половины – в памяти ничего не сохранилось. Даже сейчас он не мог сказать точно, как попал обратно в Бостон, как добрался до дома кузена и как потом угодил в тихую палату с видом на голые деревья в снегу. Он сидел и разглядывал однообразный пейзаж, пока однажды его не навестил товарищ по Гарварду и не пригласил поехать с ним по делам на Малайский полуостров.

– Ты пережил сильное потрясение, и тебе не мешает сменить обстановку, – сказал он.

Доктор, совершавший обход на следующий день, уже знал об этих планах и поддержал идею.

– Годик спокойной жизни пойдет вам на пользу, – заверил он. – Отдохните, насладитесь природой.

Тогда Факсон впервые почувствовал слабые проблески любопытства.

– А что со мной было?

– Скорее всего, вы переусердствовали. Нервный срыв у вас, похоже, намечался еще до поездки в Нью-Гемпшир прошлой зимой. А смерть того бедного мальчика сразила вас окончательно.

Ах да, Райнер умер. Это он помнил…

Они отбыли на Восток, и мало-помалу в его изможденный организм и заиндевелую душу стала возвращаться жизнь. Друг проявлял терпение и такт, они двигались не спеша и мало разговаривали. Поначалу Факсон боялся всего, что могло напомнить о прошлом. Он почти не заглядывал в газеты и не вскрыл без замирания сердца ни единого письма. Не то чтобы его одолевали какие-то конкретные страхи, просто за всем знакомым и привычным тянулся огромный мрачный шлейф. Слишком глубоко заглянул он в бездну… И все же к нему понемногу возвращались силы и здоровье, а с ними просыпалось и любопытство. Он вновь начал интересоваться внешним миром и даже чувствовал легкое разочарование, когда хозяин отеля сообщал, что писем для него нет. Друг отправился в длительную экспедицию в джунгли, и Факсон маялся от одиночества, безделья и скуки. Он встал и побрел в душную читальню.

Там он нашел домино, пазл, в котором не хватало половины кусочков, несколько экземпляров «Сионистского вестника»[24] и стопку нью-йоркских и лондонских газет. Начав их листать, он с досадой отметил, что они устарели. Очевидно, номера посвежее умыкнули более удачливые путешественники. Перебирая газеты, Факсон в первую очередь отыскивал американские. Они оказались самыми давнишними – последние вышли в декабре – январе. Однако для Факсона они дышали новизной, поскольку относились именно к тому периоду, когда он практически выпал из жизни. До недавнего времени ему и в голову не приходило узнать, что с тех пор творилось в мире, а теперь внезапно захотелось все наверстать.

Чтобы продлить удовольствие, Факсон решил разложить номера в хронологическом порядке. Он нашел и расправил самый ранний – дата щелкнула в сознании, как ключ в замке. Семнадцатое декабря: день после его приезда в Нортридж. На первой же странице красовалось броское сообщение: «Крах компании „Опал цемент“. В деле замешан Лавингтон. Уолл-стрит сотрясают разоблачения в чудовищной коррупции».

Он начал читать. Покончив с первой газетой, потянулся за следующей. Эта вышла тремя днями позже, однако расследование по делу «Опал цемент» продолжало заполнять первые полосы. От репортажей об алчности и крахе взгляд Факсона переместился к некрологам, и он прочел: «Райнер. Скоропостижно, в Нортридже, Нью-Гемпшир, Фрэнсис Джон, единственный сын покойного…»

На глаза набежали слезы, Факсон уронил газету и долго сидел, спрятав лицо в ладони. Подняв вновь голову, он увидел, что нечаянно задел остальные газеты, и те упали к его ногам. Взгляд машинально скользнул по самой верхней из них. «Джон Лавингтон подготовил план по реконструкции компании, и он готов вложить десять миллионов из собственных средств… План поступил на рассмотрение в окружную прокуратуру».

Десять миллионов… десять миллионов собственных средств… Откуда, если Лавингтон разорился?.. Факсон с криком вскочил. Так вот что означало странное предостережение! И если бы он не сбежал, не кинулся сломя голову в ночь, он мог бы разрушить чары беззакония, заставить темные силы отступить!

Он схватил кипу газет и стал лихорадочно просматривать их одну за другой в поисках рубрики «Вступившие в силу завещания». Нужный абзац нашелся в последнем номере – Факсону почудилось, что на него устремлен угасающий взгляд самого Райнера.

Вот – вот что он натворил! Высшие силы сострадания избрали его своим посланником, призвали предупредить и уберечь, а он не внял их призыву, умыл руки и сбежал. Буквально умыл руки!

Факсон мысленно перенесся в сторожку, где, поднявшись с колен возле Райнера, увидел, что руки у него в крови…

1914