I

«О, он там точно есть, только вы этого не поймете».

Шутливое заверение, брошенное полугодом ранее в солнечный июньский день, теперь, в окутанной декабрьским сумраком библиотеке, обрело для Мэри Бойн новый зловещий смысл.

В тот день они пили чай в саду их общей подруги Алиды Стэйр в Пангборне и говорили об этом самом доме – библиотека занимала в нем центральное место и считалась его главной «достопримечательностью». Приехав в Англию в поисках загородного дома в одном из южных или юго-западных графств, Мэри Бойн и ее муж сразу обратились к Алиде Стэйр, которая прежде успешно подыскала дом себе. После того как они привередливо отвергли несколько вполне разумных предложений, Алида призналась: «Что ж, есть еще Линг, в Дорсетшире. Он принадлежит родне Хьюго – этот вам отдадут за красивые глаза».

Причины, по которым дом шел чуть ли не задаром (удаленность от станции, отсутствие электричества, водопровода с горячей водой и прочих бытовых удобств), как раз и привлекли романтично настроенных американцев. В их понимании именно такие недостатки гарантировали истинную принадлежность к определенной архитектурной традиции.

– Ни за что не поверю, что живу в настоящем старинном доме, пока там не будет всех мыслимых неудобств, – смеялся Нед Бойн, имеющий куда более экстравагантные вкусы, чем его жена. – Любой намек на современные приспособления превратит для меня дом в музейный экспонат, который разобрали, пронумеровали и заново собрали на месте.

Они дотошно перечисляли свои требования и сомнения, отказываясь верить, что рекомендованный дом действительно построен в тюдоровскую эпоху[19], пока не убедились в том, что он не отапливается, что приходская церковь находится буквально в черте их владений и что с подачей воды случаются перебои.

– Да он идеален, столько неудобств! – восторгался Эдвард Бойн по поводу очередного вытянутого из Алиды признания, как вдруг, перестав умиляться, с подозрением спросил: – А привидение? Ты утаила от нас тот факт, что в доме нет привидений!

Смеясь тогда вместе с мужем, Мэри успела подметить мимолетную растерянность Алиды и наигранную улыбку, с которой та отшутилась:

– Да в Дорсетшире полно привидений!

– Это не то. Не стану же я тащиться за десять миль, чтобы поглазеть на чужого призрака. Хочу иметь его в собственном доме. В Линге он есть?

Вот тогда-то насмешливым и несколько вызывающим тоном Алида заверила:

– О, он там точно есть, только вы этого не поймете.

– Что значит не поймем? – оскорбился Бойн. – Что это за призрак, которого нельзя распознать?

– Я только повторяю то, что говорят.

– Говорят, что в доме есть привидение, которое никто не видит?

– Видят, но понимают это лишь впоследствии.

– Впоследствии?

– Да, спустя долгое время.

– Стало быть, когда-то этого гостя из потустороннего мира все-таки распознали? Так почему же не описали его потомкам? Как ему удалось сохранить инкогнито?

Алида пожала плечами.

– Откуда мне знать? Как-то удалось.

– И вдруг спустя долгое время… – заговорила Мэри утробным голосом пророчицы, – тебя осеняет: так это и было привидение?

Ей почудилось, что вопрос с каким-то гробовым стуком прихлопнул веселье собеседников. Алида вновь отвела глаза.

– Ну вроде того. Нужно просто подождать.

– Еще чего, ждать! – возмутился Нед. – Жизнь слишком коротка для призраков, о которых узнаешь только задним числом. Разве мы не заслуживаем лучшего, Мэри?

Однако лучшего не нашлось, и через три месяца после разговора с миссис Стэйр они поселились в Линге. Для четы Бойнов началась та самая жизнь, о которой они давно мечтали и которую спланировали вплоть до мельчайших подробностей. Они мечтали именно о том, чтобы сидеть вот так, в декабрьских сумерках, точно у такого камина под точно такими черными дубовыми стропилами и наблюдать, как одинокие холмы за витражными окнами погружаются в беспросветную мглу. Именно ради таких ощущений Мэри Бойн, вырванная почти сразу после замужества из нью-йоркской жизни, без малого четырнадцать лет терпела изгнание в душераздирающе убогом городке Среднего Запада, где Бойн считал каждый цент, вырученный в результате своих инженерных сделок. И вот однажды – с внезапностью, при воспоминании о которой Мэри до сих пор вздрагивала, – им улыбнулась удача и баснословные доходы от шахты «Голубая звезда» подарили им вмиг и роскошную жизнь, и свободное время, чтобы ею наслаждаться. Они ни в коем случае не намеревались прозябать в бездействии, просто решили посвятить себя исключительно творчеству: она мечтала о живописи и садоводстве (обязательно на фоне серых каменных стен), а он мог наконец-то приступить к давно задуманной книге «Экономическая основа культуры». Для таких увлекательных занятий уединение не было помехой – напротив, им не терпелось как можно дальше отойти от мира и как можно глубже погрузиться в прошлое.

Дорсетшир привлек супругов в первую очередь небывалой удаленностью от каких бы то ни было географических ориентиров. Бойны никак не могли свыкнуться с чудом этого компактного острова – «гнезда графств», как они его называли, – где столь малого хватало для создания столь многого: пара миль здесь уже считалась расстоянием, а небольшого расстояния было достаточно, чтобы перенести вас в совершенно иной мир.

– Вот что придает всему здесь такую глубину, создает такие рельефные контрасты, – восторгался Нед. – У них поверх каждого лакомого кусочка намазан еще толстый слой масла.

В Линге «масло» уж точно лежало на всем толстым слоем: старинный особняк, приютившийся под склоном холма, похоже, так и не разорвал связь с давним прошлым. В глазах Бойнов уже одно то, что он не был ни большим, ни каким-то особенным, придавало ему особое очарование – дом воплощал в себе образ векового угрюмого хранителя жизни. Жизни, возможно, не очень яркой, постепенно канувшей в забвение подобно бесшумной осенней мороси, час за часом капающей в пруд меж тисами; однако сквозь эту затягивающую глубину иногда прорывалось смутное волнение, и Мэри с самого начала чувствовала таинственное присутствие бушевавших здесь когда-то страстей.

Стоя в тот вечер в библиотеке в ожидании, пока принесут лампы, она ощутила это особенно сильно. После обеда муж, по своему обыкновению, отправился в долгую прогулку по холмам. В последнее время он предпочитал гулять в одиночестве, и жене, которая не сомневалась в прочности их отношений, пришлось заключить, что ему не дает покоя книга и что после полудня он обдумывает возникшие утром проблемы. Видимо, написание давалось не так легко, как он изначально предполагал, отчего у него на переносице обозначилась складка, которой в прошлой трудовой жизни жена не помнила. Тогда он часто уставал, мог даже выглядеть полубольным, но печать тревоги никогда не омрачала его лицо. К тому же те несколько страниц, что он успел ей прочитать – введение и начало первой главы, – демонстрировали отменное владение предметом и уверенность в собственных силах.

Мэри была озадачена, ведь теперь, когда муж оставил инженерное дело и связанные с ним неурядицы, тревожности просто неоткуда было взяться и причина его беспокойства крылась в чем-то другом. Что, если он нездоров? Тоже вряд ли – с тех пор как они переехали в Дорсетшир, он, напротив, заметно окреп, посвежел, на щеках появился румянец. Непонятная перемена произошла с ним лишь в последнюю неделю, она не давала Мэри покоя в его отсутствие и заставляла прикусывать губу в его присутствии, словно это ей, а не ему было что скрывать.

Мысль о том, что их разделяет какая-то тайна, сильно удивила миссис Бойн, и она окинула взглядом просторную комнату.

«Может, дело в доме?» – задумалась она.

Эта комната, к примеру, наверняка хранила немало секретов. Казалось, с наступлением вечера они наслаивались друг на друга подобно складкам бархатных теней, ниспадающих с потолка, книжных полок, задымленных очертаний камина.

«Ну конечно, дом-то с привидением!» – вспомнила она.

В первые месяц-два они нередко подшучивали над незримым привидением Алиды, однако постепенно шутки сошли на нет за неимением достаточной почвы для воображения. Мэри, как и подобает хозяйке дома с привидениями, пробовала расспросить сельчан, но кроме неопределенного «Так говорят, мэм» ничего толком не добилась. Таинственный призрак, по-видимому, все же недостаточно проявил себя, чтобы о нем сложилась хоть сколько-то убедительная легенда, и через некоторое время Бойны, подсчитав все плюсы и минусы недавнего приобретения, сошлись на том, что такая редкая находка, как Линг, достаточно ценна сама по себе и не нуждается в потусторонних излишествах.

– Полагаю, наш горемычный призрак где-то без толку хлопает крылышками оттого, что в нем нет надобности, – заключила в конце концов Мэри.

– Или же оттого, – со смехом подхватил Нед, – что в доме, где и без него столько всего призрачного, выделиться в самостоятельного призрака ему просто не светит.

Так незримый жилец незаметно исчез из списка достоинств нового жилища, и о нем больше не вспоминали.

Однако сегодня предмет их былого любопытства ожил в мыслях Мэри, а вместе с ним пришло и новое его осмысление. Ежедневное общение с местом, хранящим тайну, не прошло для нее даром. Вне всякого сомнения, сам дом обладал способностью видеть призраков и перекликаться таким образом с собственным прошлым; и при тесном общении с домом, вероятно, можно было разгадать его секрет и перенять эту способность. Не исключено, что именно в этой самой комнате, куда до сегодняшнего дня она едва заглядывала, Нед уже приобрел недостающий навык и молча страдал под грузом открывшегося ему понимания. Мэри неплохо разбиралась в неписаных законах потустороннего мира и знала, что об увиденных привидениях не говорят: это считалось таким же дурным тоном, как упоминать имена дам в джентльменском клубе. И все же полностью подобное объяснение не удовлетворяло. «Зачем бы он стал умалчивать о каком-то дряхлом привидении? Чтобы шутки ради меня напугать?» – подумала она и тут же осознала несуразность собственного предположения: негласные правила потустороннего мира тут ни при чем, ведь призрака Линга сразу не распознать.

«Понимаешь только впоследствии, спустя долгое время», – сказала Алида Стэйр. Что, если Нед все-таки увидел привидение, когда они въехали, а понял это лишь на прошлой неделе?.. Все больше поддаваясь чарам сумеречного часа, Мэри силилась вспомнить их первые дни после переезда, но в голове всплывала лишь веселая суматоха: как они распаковывали вещи, как расставляли все по местам, сортировали книги, окликая друг друга из дальних уголков дома, обнаруживая сокровище за сокровищем. И тут ей вспомнился один случай в прошлом октябре. В тот полдень, когда восторги по поводу первых открытий улеглись, она перешла к более тщательному осмотру дома и, подобно героине романа, случайно обнаружила в стене дверь, за которой начиналась винтовая лестница, ведущая на плоский выступ крыши. Снизу крыша представлялась слишком покатой, чтобы на ней мог стоять необученный человек.

Из этого укромного уголка открывался завораживающий вид, и Мэри спустилась в библиотеку, чтобы оторвать Неда от бумаг и показать ему свое открытие. Она помнила, как они стояли рядом: муж обнимал ее за плечи, их взгляды устремились сначала вдаль, к очертаниям холмов на горизонте, а затем вниз, на причудливый узор тисовых изгородей вокруг пруда и тень кедра на лужайке.

– А теперь поглядим в другую сторону.

Муж развернул ее, не выпуская из объятий; она прижалась к нему спиной и с наслаждением вбирала в себя картину двора в окружении серых стен, сидящих на воротах каменных львов и липовую аллею, тянущуюся до самого шоссе у холмов.

Именно тогда, стоя на крыше и глядя вдаль, Мэри почувствовала, как обнимавшие ее руки разжались, и услышала резкое «Эй!», заставившее обернуться на мужа.

Да, теперь она отчетливо помнила, как по его лицу промелькнула тень то ли беспокойства, то ли растерянности. Проследив за его взглядом, она увидела фигуру – как ей показалось, мужчины в мешковатой серой одежде; тот шел по липовой аллее к дому неуверенной походкой человека, ищущего дорогу. Хотя из-за близорукости она лишь смутно разглядела серую накидку, нечеткий силуэт выглядел каким-то нездешним, во всяком случае не местным. Муж, очевидно, увидел больше, ибо шмыгнул мимо нее с поспешным криком «Подождите!» и бросился вниз по лестнице, даже не задержавшись, чтобы подать ей руку.

Памятуя о своей предрасположенности к головокружению, Мэри на мгновение задержалась у дымовой трубы, на которую они только что опирались, затем осторожно последовала за Недом. Дойдя до лестницы, она, сама не зная почему, вновь остановилась и, перегнувшись через перила, пристально вгляделась в затемненную, перемежавшуюся солнечными бликами тишину дома. Она стояла там до тех пор, пока звук закрывшейся внизу двери не заставил ее очнуться и спуститься по ступеням.

Прихожая пустовала, через настежь распахнутую входную дверь из сада лился солнечный свет. Дверь в библиотеку тоже была открыта, и, постояв какое-то время, тщетно прислушиваясь к звукам внутри, Мэри шагнула через порог и увидела мужа, который рассеянно перебирал на столе бумаги.

В его лице не осталось и следа былой тревоги; Нед выглядел спокойным, даже посвежевшим.

– Что произошло? Кто это был? – спросила она.

– Ты о ком? – переспросил он.

– О человеке, который шел к дому.

Нед задумался, припоминая.

– Человек?.. А я думал, это Питерс; хотел догнать его и расспросить про стоки в конюшне, но он куда-то исчез.

– Исчез? Странно, сверху казалось, что он шел очень медленно…

– И мне так показалось, – пожал плечами Бойн. – Видимо, потом он припустил. Как думаешь, мы еще успеем забраться на Мелдон-Стип до заката?

Вот и все. Тогда она не придала эпизоду значения и забыла мгновенно, едва им открылся чудесный вид с холма – они мечтали подняться туда с тех самых пор, как впервые увидели над крышей Линга одинокую вершину. Разумеется, их первое покорение Мелдон-Стип, совпав со странным происшествием, затмило его и отодвинуло в глубины памяти, где и оставалось до сегодняшнего дня. Не было ничего подозрительного или зловещего в том, что Нед устремился вдогонку за неуловимым подрядчиком. В то время они постоянно подкарауливали того или иного мастера, которого забрасывали при каждом удобном случае вопросами, упреками или напоминаниями. К тому же серая фигура вдалеке, безусловно, напоминала Питерса.

Теперь, вспомнив тот день и тревогу на лице мужа, Мэри осознала, что его объяснение звучало неубедительно. Если он принял человека за Питерса, то отчего так перепугался? И отчего, раз уж так срочно требовалось посоветоваться по поводу стоков в конюшне, исчезновение подрядчика вызвало такое облегчение? Мэри не помнила, чтобы в то время задавалась этими вопросами, однако готовность, с которой они всплыли в сознании сейчас, не оставляла сомнений: они давно поселились в голове и лишь ждали своего часа.

II

Устав от непрошеных мыслей, она подошла к окну. Библиотека окончательно погрузилась во тьму, но, к удивлению Мэри, снаружи все еще сохранялся слабый свет.

Пока она вглядывалась в сгущавшиеся сумерки, вдалеке, среди облетевших лип, замаячила фигура. Вернее, из общей серости выделилось темное пятно, которое приближалось к дому. Ее сердце екнуло в такт мысли: «Призрак!»

Мэри почудилось, что человек, которого два месяца назад она едва разглядела с крыши, теперь, в предначертанный час, окажется вовсе не Питерсом; в одно мгновение ее захлестнул страх перед предстоящим разоблачением. Однако уже со следующим ударом сердца расплывчатый силуэт принял черты, в которых она, даже с ее слабым зрением, однозначно узнала мужа; Мэри поспешила навстречу с готовым признанием в собственной мнительности на устах.

– Ужасно глупо, – смеясь, заговорила она, – но я постоянно забываю!

– Забываешь? О чем? – спросил, подходя к жене, Бойн.

– Что призрака Линга при встрече не распознать!

Ее рука легла ему на рукав; он не отдернул руку, но ни в позе его, ни на встревоженном лице не последовало ответной реакции.

– Думаешь, ты видела привидение? – не сразу спросил он.

– Ты не поверишь, дорогой! Я так себя накрутила, что приняла за него тебя!

– Меня? Вот сейчас? – Он опустил руку и отвернулся, добавив шутливым тоном: – Право, дорогая, сколько можно? Давно пора выбросить эти глупости из головы.

– Ты прав, уже выбросила… А ты? – резко повернув голову, спросила она.

Вошла прислуга с лампой и письмами. Нед склонился над подносом, и лампа осветила его лицо.

– А ты?! – настойчиво повторила Мэри, когда служанка вышла.

– Что я? – рассеянно переспросил он, перебирая письма; в свете лампы четко обозначилась тревожная складка на лбу.

– Оставил попытки встретиться с привидением? – Она затаила дыхание в ожидании ответа.

Отложив письма в сторону, Нед отошел в тень за камином.

– Я никогда и не пытался, – наконец сказал он, распечатывая конверт с газетой.

– И правильно, – не отступала Мэри, – ведь это бесполезно: понимаешь, что видел, лишь впоследствии, спустя время.

Нед развернул газету, будто и не слышал слов жены; с минуту он расправлял шуршащие страницы, после чего спросил:

– А ты, часом, не знаешь, сколько должно пройти времени?

Мэри опустилась в низкое кресло у камина и с интересом вгляделась в профиль мужа, вырисовывавшийся в свете лампы.

– Нет, понятия не имею. А ты? – настойчиво повторила она свой прежний вопрос.

Муж смял газету и невольно опять повернулся к свету.

– Господи, да откуда?! – воскликнул он и с легким налетом раздражения пояснил: – Я имел в виду, нет ли на этот счет какой легенды или поверья?

– Не знаю, – сказала Мэри и хотела добавить: «А почему ты спрашиваешь?», но тут воротилась служанка, неся чай и еще одну лампу.

Тени рассеялись; переключив внимание на повседневные заботы, Мэри немного отвлеклась от гнетущих предчувствий, которые изводили ее весь вечер. Она давала распоряжения прислуге, наливала чай, а когда вновь взглянула на мужа, была поражена переменой в его лице. Он сидел под лампой, погруженный в чтение писем, и то ли их содержание, то ли смена ракурса, с которого она смотрела, вернули лицу его привычное выражение. Чем дольше она вглядывалась, тем явственнее проступала разница: тревожные складки на лбу разгладились, страх исчез, а следы усталости указывали лишь на напряжение, типичное для того, кто постоянно занят умственным трудом.

Словно почувствовав на себе ее взгляд, Нед поднял голову и улыбнулся.

– До смерти хочется чаю! – сказал он. – Тут, кстати, и для тебя есть письмо.

Мэри передала ему чашку и взяла письмо; вернувшись в кресло, она вскрыла конверт с равнодушием адресата, которого по-настоящему интересовал лишь сидевший рядом человек.

Внезапно она вскочила, уронив конверт на пол, и протянула мужу вырезку из газеты.

– Что это, Нед?! Что это значит?

Тот уже стоял на ногах, будто услышал ее до того, как она вскрикнула; какое-то время они молча смотрели друг на друга, словно противники, на расстоянии взвешивающие свои преимущества.

– Ты о чем? Аж испугала меня! – наконец сказал Бойн, шагнув к ней из-за стола с нервным, сдавленным смешком.

Лицо мужа вновь исказила тревога – не застывшее выражение страха, а настороженность мечущихся глаз и губ, как у человека, со всех сторон окруженного незримыми врагами.

Дрожащей рукой она отдала ему вырезку.

– Это статья из «Вестей Уокеши»[20]. Некто по имени Элвелл подал на тебя в суд… в связи с шахтой «Голубая звезда». Я тут и половины не понимаю.

Они продолжали сверлить друг друга глазами, и, к ее удивлению, затравленное выражение на лице мужа при этих словах сменилось облегчением.

– Так вот в чем дело! – Нед сложил вырезку привычным жестом, как складывал любую ничего не значащую бумагу. – Да что с тобой сегодня, Мэри? Я испугался, что ты и вправду получила дурные новости.

Его уверенный тон действовал успокаивающе; Мэри почувствовала, как накативший безотчетный ужас ослабевает.

– Так ты знал? И не беспокоился?

– Конечно, знал. И не беспокоился.

– Тогда о чем тут речь? Я не понимаю. В чем тебя обвиняют?

– Во всех мыслимых и немыслимых грехах. – Нед бросил вырезку на пол и опустился в кресло у камина. – Тебя интересуют подробности? Банальная ссора из-за прибыли от «Голубой звезды».

– Но кто такой Элвелл? Имя мне ни о чем не говорит.

– Один малый, которого я привлек к делу. Я тебе о нем в свое время рассказывал.

– Правда? Я, должно быть, забыла… – Мэри тщетно напрягала память. – И если ты ему помог, почему же он подал на тебя в суд?

– Наверняка связался с каким-нибудь мошенником-адвокатом, который его и науськал. Не стоит вдаваться во все эти передряги. Я всегда думал, что разговоры о делах тебя утомляют.

Мэри стало совестно. В принципе, она не одобряла привычную для американских жен отстраненность от профессиональных дел мужа, однако на практике с трудом вникала в рассказы Бойна о его многочисленных сделках. Кроме того, за время их вынужденного изгнания она еще больше уверилась в том, что в обществе, где качество жизни напрямую зависит от постоянных усилий мужа на трудовом поприще, любой выпадающий им досуг следует использовать как бегство от рутинных хлопот к той жизни, о которой они всегда мечтали. С тех пор как они оказались внутри воображаемого магического круга и обрели наконец желанный покой, Мэри раз-другой задумывалась, правильно ли поступала, но до сего дня подобные сомнения посещали ее нечасто и лишь как экскурсы буйной фантазии в прошлое. Теперь же она впервые с удивлением обнаружила, как мало знает о том материальном фундаменте, на котором зиждется ее счастье.

Безмятежный вид мужа внушал спокойствие. Однако для полной уверенности ей требовались более веские основания.

– Разве судебная тяжба тебя не заботит? Почему ты никогда о ней не упоминал?

Муж ответил сразу на оба вопроса.

– Я о ней не упоминал, потому что дело меня действительно беспокоило, вернее, раздражало. Но теперь все в прошлом. Тебе, скорее всего, прислали устаревший номер «Вестей».

У нее мгновенно отлегло от сердца.

– Ты хочешь сказать, дело закрыто? Тот человек проиграл?

Бойн едва заметно помедлил с ответом.

– Иск отозван – вот и все.

Мэри продолжала упорствовать, словно желая оправдать саму себя за то, что ее так легко выбить из колеи.

– Отозван потому, что истец понял, что у него нет шансов?

– О, ни малейших! – ответил Бойн.

Ее не оставляли смутные опасения.

– Когда был отозван иск?

Нед ответил не сразу, будто к нему вернулась прежняя неуверенность.

– Я получил известие только что, но я его ожидал.

– Только что? В одном из твоих писем?

– Да, в одном из писем.

Мэри замолчала и даже не заметила, как муж встал, пересек комнату и сел рядом. Она ощутила его тепло, только когда он обнял ее и стиснул ее пальцы в своих; медленно повернувшись, она встретила его ласковый взгляд.

– Все хорошо… Все хорошо? – прошептала она сквозь пелену рассеивающихся сомнений.

– Клянусь, никогда не бывало хорошее! – смеясь, заверил муж и прижал ее к себе.

III

Из всех воспоминаний о следующем дне самым удивительным казалось то, насколько быстро к ней вернулось чувство полнейшей безмятежности.

Оно витало в сумраке спальни с низким потолком, когда она проснулась, сошло вместе с ней к завтраку, потрескивало в пламени камина, отражалось от стенок кувшина и изгибов старинного чайника. Каким-то необъяснимым образом смутные страхи, мучившие ее накануне, особенно после получения газетной вырезки, все мрачные сомнения относительно будущего и тревожащие мысли о прошлом – будто бы разом погасили долг по довлеющему над ней моральному обязательству. Если она и не вникала в дела мужа, то лишь потому, что полностью доверяла супругу, и это доверие оправдывало подобную беспечность. Когда нависла опасность и возникли подозрения, муж доказал, что заслужил ее доверие: она еще ни разу не видела его более невозмутимым и уверенным в себе, чем после перекрестного допроса, который ему устроила. Муж словно догадался о ее сомнениях и хотел рассеять их не меньше жены.

И те, слава богу, рассеялись, как тучи. Когда Мэри вышла в сад на свой ежедневный обход, небо было по-летнему ярко-голубым. Нед остался в библиотеке, куда Мэри, проходя мимо, не преминула заглянуть, чтобы полюбоваться на спокойное лицо склонившегося над письмами мужа. Она занялась утренними делами, которые в погожие зимние дни включали заботу о разных уголках их владений почти так же, как если бы на дворе стояла весна. Перед ней открывалось несметное количество возможностей проявить потаенные сокровища этого старого жилища, не нарушая присущей ему гармонии, и зима казалась слишком короткой, чтобы спланировать все, что предстояло сделать весной и осенью. А вновь обретенное чувство безмятежности придало прогулке по саду в тот день особое очарование.

Сначала она отправилась в огород, где растянутые на шпалерах ветви груш отбрасывали на стены замысловатые тени, а голуби хлопали крыльями и ворковали над серебристой крышей голубятни. В трубах теплицы что-то поломалось; из Дорчестера должен был приехать специалист и дать заключение по бойлеру. Погрузившись во влажную духоту и пряные ароматы оранжереи, в алые и розовые оттенки старомодных экзотических растений – в Линге даже флора была в тон эпохе! – Мэри обнаружила, что мастер еще не прибыл, и, не желая в такой день оставаться внутри, снова вышла и зашагала через лужайку для игры в шары к саду за домом. Поодаль высилась заросшая травой терраса, откуда через пруд и тисовые изгороди открывался вид на удлиненный фасад дома с его витыми печными трубами и синими эркерами.

В позолоченном воздухе распахнутые окна и уютно дымящиеся трубы создавали ощущение человеческого тепла, некоего разума, постепенно созревшего на залитой солнцем стене пережитого опыта. Никогда прежде Мэри не испытывала такого единения с домом, такой уверенности в том, что он не таит в себе зла и не раскрывает своих тайн, как говорят детям, «исключительно для их же собственного блага»; она преисполнилась доверия к тому, что дом способен соткать для них с Недом гармоничный узор из солнечных лучей длиною в жизнь.

Мэри услышала за спиной шаги и обернулась, ожидая увидеть садовника с инженером из Дорчестера, однако к ней подходил худощавый молодой человек, который совершенно не соответствовал ее представлениям о специалисте по бойлерам. Незнакомец приподнял шляпу и остановился на почтительном расстоянии с видом путешественника, извиняющегося за невольное вторжение. В Линг изредка наведывались просвещенные туристы, поэтому Мэри почти не сомневалась, что он вот-вот попросит сфотографировать дом. Однако ни фотоаппарата, ни намерения достать его не последовало. Посетитель продолжал стоять с учтивой нерешительностью, и тогда она вежливо спросила:

– Вы кого-то ищете?

– Я пришел к мистеру Бойну, – ответил тот.

Не столько произношение, сколько интонация выдавала в нем американца. Края мягкой фетровой шляпы отбрасывали тень на моложавое лицо, и Мэри с ее близорукостью разглядела лишь серьезное выражение человека, прибывшего по делу и хорошо осведомленного о своих правах.

Опыт прошлых лет научил ее бдительно относиться к подобным визитам; в то же время, ревниво оберегая утренние часы мужа, она колебалась, стоит ли его беспокоить.

– Он назначил вам встречу?

Посетитель, явно не готовый к такому вопросу, замялся в нерешительности.

– Думаю, он меня ожидает.

Ответ изрядно озадачил Мэри.

– Видите ли, по утрам он обычно работает и никого не принимает.

С минуту человек смотрел на нее, ничего не говоря; затем, будто смирившись с ее решением, развернулся и пошел прочь. При этом Мэри заметила, как он, чуть замедлив шаг, окинул взглядом гостеприимный фасад дома. Весь его облик выражал усталость и досаду – то было разочарование человека, проделавшего долгий путь и не имевшего возможности заглянуть позже. Ей пришло на ум, что предпринятая им поездка может оказаться напрасной, и она в порыве раскаяния устремилась за ним.

– Позвольте узнать, вы прибыли издалека?

Посетитель бросил на нее угрюмый взгляд.

– О да, издалека.

– В таком случае пройдите в дом; вполне возможно, что муж вас примет. Он в библиотеке.

Мэри сама не поняла, зачем добавила последние слова – разве что из-за смутного желания загладить свою неприветливость. Не успел незнакомец ее поблагодарить, как она заметила садовника, подходившего с незнакомым джентльменом – судя по всему, тем самым экспертом из Дорчестера.

– Вход вон там, – махнула она в направлении дома и тотчас забыла о посетителе, всецело переключив внимание на специалиста по бойлерам.

Неполадки оказались настолько серьезными, что мастер счел целесообразным задержаться и пропустить свой поезд, а Мэри на весь остаток утра с головой ушла в обсуждение проблем с теплицей. Лишь к концу разговора она с удивлением заметила, что настало время обеда, и поспешила обратно в дом, почти уверенная, что Нед уже идет ей навстречу. Однако во дворе, кроме помощника садовника, разравнивавшего гравий, никого не было, да и в самом доме стояла тишина. Муж, похоже, все еще работал.

Не желая его беспокоить, Мэри прошла в гостиную и, присев у секретера, стала подсчитывать издержки, упомянутые в ходе утреннего обсуждения. Было приятно сознавать, что она может позволить себе подобную прихоть. К тому же на фоне недавних тревог это занятие вселяло уверенность, что все наладилось и, как сказал муж, никогда не бывало «хорошее».

Пока она увлеченно забавлялась с цифрами, на пороге возникла служанка с вопросом, не пора ли накрывать на стол. Они с мужем любили шутить, что Тримл звала к обеду так, словно разглашала государственную тайну. Погруженная в записи, Мэри рассеянно кивнула в ответ.

Служанка потопталась на месте, словно обиженная таким безучастным согласием, но вскоре ее шаги затихли в коридоре, и Мэри, отодвинув бумаги, наконец встала, пересекла холл и направилась в библиотеку. Дверь была закрыта, поэтому она чуть замешкалась, решая, что лучше: побеспокоить мужа или не дать ему перетрудиться. Когда же в холл вернулась Тримл и объявила, что обед подан, Мэри отбросила прочь сомнения и открыла дверь.

Неда за столом не оказалось. Она поискала глазами, ожидая увидеть его у книжных полок. До ее сознания не сразу дошло, что в библиотеке никого нет.

– Мистер Бойн, вероятно, наверху, – обратилась она к прислуге. – Будьте добры, сообщите ему, что обед готов.

Тримл застыла в нерешительности, колеблясь между обязанностью подчиниться и явной несуразностью поручения. В конце концов она отважилась:

– Прошу простить, мэм, но мистер Бойн не наверху.

– Разве он не у себя? Вы уверены?

– Совершенно уверена, мэм.

Мэри взглянула на часы.

– А где же он?

– Он вышел, – сообщила горничная с удовлетворенным видом человека, почтительно дождавшегося вопроса, который логичнее следовало бы задать с самого начала.

Значит, ее догадка была верна и Нед пошел ей навстречу. Поскольку они разминулись, он, скорее всего, выбрал кратчайший путь через южный выход, а не в обход через двор. Мэри направилась через холл к застекленной двери, ведущей в тисовый сад, но служанка, после очередного мимолетного колебания, остановила госпожу:

– Прошу прощения, мэм, мистер Бойн в сад не выходил.

Мэри повернулась к ней.

– Куда же он пошел? И когда?!

– Он вышел через парадную дверь на аллею, мэм.

Тримл принципиально не отвечала больше чем на один вопрос за раз.

– На аллею? В такое время?

Мэри подошла к двери и выглянула во двор – туннель из голых лип был так же пуст, как и прежде.

– И мистер Бойн ничего не просил передать?

Тримл, видимо, сдалась и перестала сопротивляться воцарившемуся хаосу.

– Нет, мэм, просто ушел с тем джентльменом.

– С каким джентльменом? – Мэри резко обернулась.

– С тем, что к нему приходил, – терпеливо объяснила служанка.

– К нему приходил джентльмен? Когда? Объясните же толком, Тримл!

Не будь Мэри так голодна и не гори таким желанием срочно посоветоваться с мужем по поводу теплиц, она ни за что не выказала бы подобного раздражения прислуге; и даже сейчас она владела собой настолько, что сразу заметила в глазах Тримл оскорбленное выражение послушной подчиненной, с которой обошлись несправедливо.

– Не могу сказать точно, в котором часу, мэм, потому как я его не впускала, – ответила та, деликатно оставляя без внимания непоследовательность госпожи.

– Не впускали?

– Нет, мэм. Я одевалась, когда прозвенел колокольчик, поэтому Агнес…

– Так узнайте у Агнес!

Служанка сохраняла вид терпеливого достоинства.

– Агнес спрашивать бесполезно, мэм, поскольку она обожглась, когда подрезала фитиль у новой лампы, доставленной из города… – Мэри знала, что Тримл не одобряла новых ламп. – Так что миссис Докетт послала судомойку.

Мэри еще раз сверилась с часами.

– Уже третий час! Пойдите и спросите у судомойки, не просил ли мистер Бойн что-либо передать.

Она без промедления отправилась в столовую, куда служанка вскоре доставила ей ответы: дескать, джентльмен приходил около одиннадцати, и мистер Бойн ничего не передавал. Имени посетителя судомойка не знала, так как он написал его на листочке и отдал ей в сложенном виде, требуя немедля отнести мистеру Бойну.

Обедая в одиночестве, Мэри пребывала в растерянности, а когда подали кофе в гостиной, почувствовала первые признаки беспокойства. Нед не имел обыкновения отлучаться без предупреждения, тем более в столь неурочный час. Его загадочное исчезновение тревожило еще и тем, что ей никак не удавалось установить личность посетителя, которому муж почему-то подчинился. Опыт жены очень занятого инженера научил Мэри по-философски относиться к неожиданным визитам и внеурочным часам, однако с тех пор, как муж отошел от дел, в их жизни утвердился чуть ли не бенедиктинский распорядок. Нед словно хотел наверстать упущенное, восполнить потраченные на суету годы с их обедами на ходу и ужинами в грохочущих вагонах-ресторанах и соблюдал пунктуальность и монотонность даже в самых мелочах, не одобряя спонтанности жены и заявляя, что утонченный вкус способен находить безграничное удовольствие в привычной размеренности.

После некоторых раздумий Мэри сочла, что муж решил избавиться от навязчивого визитера, проводив того до станции или хотя бы до полпути. Придя к такому заключению, она немного успокоилась, переговорила с садовником, а потом отправилась пешком на почту; до деревни было около мили, и, когда она повернула домой, уже начали сгущаться сумерки.

Она шла по тропе вдоль холмов и, видимо, разминулась с Недом, который, наверное, возвращался от станции по шоссе. Она была уверена, что он придет первым, – уверена настолько, что, войдя в дом, не стала расспрашивать Тримл, а прямиком направилась в библиотеку. Однако библиотека по-прежнему пустовала. Мэри, которая обычно хорошо запоминала увиденное, сразу заметила, что бумаги на столе мужа лежали точно так же, как до обеда.

Внезапно ее охватил страх перед неизвестностью. Закрыв за собой дверь, она застыла на пороге молчаливой комнаты; ей казалось, что сам ужас обрел форму и дышал, затаившись среди причудливых теней. Она напрягала зрение, почти различая чье-то отстраненное присутствие и чувствуя, как за ней наблюдают. Отшатнувшись от этой неосязаемой угрозы, Мэри нащупала колокольчик и резко дернула за веревку.

Тримл не замедлила явиться с лампой в руке.

– Можете нести чай, если мистер Бойн дома.

– Слушаюсь, мэм. Только мистер Бойн не дома, – отозвалась служанка, ставя лампу.

– Не дома? Он приходил и снова ушел?

– Нет, мэм, он не возвращался.

На этот раз страх вцепился в нее когтями и больше не отпускал.

– С тех пор как ушел с тем… джентльменом?

– С тех пор как ушел с тем джентльменом.

– Но кто же он? – В голосе Мэри прозвучали визгливые нотки, как у человека, пытающегося перекричать гам.

– Не могу сказать, мэм.

В свете лампы обычно цветущая и румяная Тримл выглядела осунувшейся, словно и ее охватили дурные предчувствия.

– Но судомойка-то должна знать, разве не она впустила его в дом?

– Она тоже не знает, мэм, потому что он написал имя на клочке бумаги.

Несмотря на волнение, Мэри подметила, что обе они перестали называть незнакомца джентльменом, что до сих пор удерживало их разговор в рамках приличий, и перешли на неопределенное местоимение. И одновременно ее пронзила мысль о сложенном листочке.

– Должно же у него быть имя! Где та записка?

Она принялась шарить среди разбросанных на столе бумаг, и ее взгляд упал на незаконченное письмо, написанное мужем, поперек которого лежала ручка, будто писавшего внезапно прервали.

«Дорогой Парвис… – Что еще за Парвис? – Я только что получил ваше сообщение о смерти Элвелла, и хотя, похоже, опасность миновала, думаю, будет осмотрительнее…»

Мэри отбросила листок и продолжила поиски; однако среди беспорядочного вороха бумаг и рукописей никакой сложенной записки не нашлось.

– Так ведь судомойка его видела! Пошлите за ней, – велела она, удивляясь, что не сразу додумалась до такого простого решения.

Тримл мгновенно исчезла, будто ей не терпелось поскорее убраться из комнаты. К тому времени, когда она появилась вновь, ведя за собой смущенную девушку, Мэри взяла себя в руки и заготовила вопросы.

Джентльмен был незнакомый – да, да, понятно, но что он сказал? И самое главное – как выглядел? С первым вопросом разобрались быстро, потому что говорил он мало: всего лишь спросил мистера Бойна и, черкнув что-то на листочке, потребовал незамедлительно передать послание.

– Так ты не знаешь, что было в записке? Ты не уверена, что он написал свое имя?

Судомойка уверена не была, а про имя подумала, потому что перед тем спросила, как о нем доложить.

– А когда ты отдала записку мистеру Бойну, что тот сказал?

Вроде бы мистер Бойн ничего не говорил, хотя точно она не помнит, поскольку вручила ему записку, а пока он ее разворачивал, посетитель уже перешагнул порог, и она поскорее вышла, оставив джентльменов в библиотеке.

– Если ты оставила их в библиотеке, с чего ты взяла, что они вышли?

Допрос вызвал у свидетельницы такой конфуз, что потребовалось вмешательство Тримл: виртуозно задавая наводящие вопросы, она добилась признания, что, не успев пересечь холл, девушка услышала за собой голоса джентльменов и обернулась как раз тогда, когда те выходили из дома.

– Ну хорошо, раз ты дважды видела незнакомого джентльмена, ты же можешь описать, как он выглядел?

Задача оказалась не по силам девушке, чья способность облекать мысли в слова, очевидно, достигла своего предела. Уже одно то, что ее заставили встречать гостя у парадной двери, настолько противоречило установленному порядку вещей, что выбило бедняжку из колеи, и теперь она, после немалых усилий, смогла лишь пробормотать:

– Шляпа у него, мэм, была какая-то не такая…

– Что значит «не такая»? Какая же?! – выпалила Мэри и тотчас припомнила увиденный утром образ. – Ты хочешь сказать, с широкими полями, и лицо бледное… моложавое?..

Побелевшими губами Мэри продолжала допрашивать прислугу, ответы которой, даже если и были вразумительными, смелись бурным потоком собственных догадок хозяйки дома. Незнакомец – незнакомец в саду! Как же она не подумала о нем раньше? Она больше не нуждалась ни в чьем описании: она знала, как выглядел человек, который приходил к ее мужу и увел его. Но кто он и почему Нед его послушался?

IV

Без всякой причины, словно чья-то зловещая ухмылка из темноты, на Мэри нахлынуло воспоминание о том, какой маленькой казалась им Англия – как часто они шутили, что «в такой стране чертовски трудно потеряться».

«Чертовски трудно потеряться!» – говаривал Нед. Теперь же, когда страну прочесывали с фонарями от побережья до побережья, а официальный розыск перекинулся даже через проливы, теперь, когда имя Бойна красовалось на стенах городов и деревень, а портреты его – какое мучение! – разошлись по всей стране, будто он был опасным преступником, теперь этот компактный, густо заселенный и так тщательно охраняемый, учтенный и упорядоченный остров показал себя сфинксом, который скрывает ужасные тайны и глядит в страдальческие глаза несчастной жены, злорадствуя, что знает нечто, о чем другим неведомо!

Со дня исчезновения Бойна прошли две недели, а о нем по-прежнему не было ни слуху ни духу. Не поступало даже обычных ложных сообщений, которые неизменно пробуждают в истерзанных душах надежду. Никто, кроме судомойки, не видел, как хозяин покинул дом, никто не видел сопровождавшего его «джентльмена». Расспросы в окрестностях Линга тоже ничего не дали: никто не припомнил чужака. И никто не встречал Эдварда Бойна – ни одного, ни в компании – в близлежащих деревнях, на дорогах и железнодорожных станциях. Солнечный английский полдень, словно непроглядная киммерийская ночь, поглотил его без следа.

Пока официальные инстанции вели напряженное расследование, Мэри перебрала все бумаги мужа в поисках каких-либо намеков на предшествующие затруднения или неисполненные обязательства, которые могли бы пролить свет на его внезапное исчезновение. Увы! Если у Бойна и имелись какие-то секреты, они канули в никуда подобно клочку бумаги с именем посетителя. У нее не осталось никаких путеводных нитей, за исключением – если это действительно было исключением – письма мужа, за которым, видимо, и застал его загадочный визитер. Однако того письма, многократно перечитанного и в конце концов отданного полиции, было недостаточно, чтобы строить какие-то предположения.

«Я только что получил ваше сообщение о смерти Элвелла, и хотя, похоже, опасность миновала, думаю, будет осмотрительнее…» И все. «Опасность» легко объяснялась газетной вырезкой, из которой Мэри узнала об иске против ее мужа, поданном одним из акционеров «Голубой звезды». Письмо проливало свет лишь на тот факт, что, несмотря на заверения мужа об отзыве иска и подтверждение смерти истца, он все еще опасался последствий разбирательства. Несколько дней Мэри по телеграфу разыскивала Парвиса, которому было адресовано письмо, но даже после выяснения, что адресат – адвокат из Уокеши, никаких новых сведений по иску Элвелла обнаружить не удалось. Парвис не принимал непосредственного участия в деле и был в курсе событий лишь как знакомый и как потенциальный посредник. Более того, он заверил, что понятия не имеет, какого рода помощь могла понадобиться Бойну.

Последующие долгие недели ничего не добавили к этому безуспешному результату. Хотя расследование продолжалось, Мэри не чувствовала в поисках былого рвения, и даже ход времени, казалось, замедлился. Как будто первые дни в ужасе бросились наутек от того кошмарного полудня, но по мере удаления от него постепенно успокаивались, пока наконец не потекли в обычном темпе. Нечто подобное происходило и с людьми: о деле не забыли, но с каждым днем, с каждым часом оно занимало умы все меньше, ему отводили все меньше места и неизбежно переключали внимание на новые проблемы, непрерывно всплывающие в бурлящем котле человеческих переживаний.

Притупилось и горе самой Мэри Бойн. Сознание все еще металось от одного предположения к другому, но колебания эти замедлились, стали ритмичнее. Время от времени брала верх усталость, и тогда Мэри, словно под действием яда, парализующего тело, но не затрагивающего разум, осознавала, что смирилась с ужасом, с его постоянным присутствием как с неотъемлемой частью жизни. Такое состояние растягивалось на часы и даже дни, пока не завладело ею окончательно. Она наблюдала за каждодневными хлопотами равнодушным взором дикаря, которого не впечатляют бессмысленные процессы цивилизации. Она воспринимала и себя частью рутины, зубцом шестеренки, безвольно вращавшимся по кругу, почти считала себя неодушевленным предметом, с которого нужно смахивать пыль и двигать вместе со столами и стульями. Несмотря на уговоры друзей и рекомендации врачей «сменить обстановку», апатия удерживала Мэри в Линге. Друзья полагали, что причиной ее отказа была надежда на возвращение мужа в то место, откуда он исчез, и об этой воображаемой верности начали слагать легенды. Однако в действительности она не питала на этот счет никаких иллюзий: в поглотившую ее пропасть страданий больше не проникал луч надежды. Она знала, что Бойна не вернуть, что он ушел из ее жизни так же безвозвратно, как если бы в тот день на пороге его поджидала сама смерть. Со временем Мэри отвергла все теории по поводу таинственного исчезновения, появлявшиеся в прессе, у полиции, в собственном истерзанном воображении. В ее обессилившем разуме не осталось места для иных версий трагедии, кроме простого факта, что мужа больше нет.

Нет, ни она, ни кто-либо другой так и не узнали, что с ним стало. Знал только дом – и знала библиотека, где Мэри коротала долгие одинокие вечера. Именно здесь состоялся последний акт, именно сюда вошел незнакомец и произнес те слова, что заставили Бойна встать и последовать за ним. Пол, по которому она ступала, помнил его шаги; книги на полках видели его лицо; порой даже мрачные стены, казалось, были готовы вот-вот заговорить. Однако тайна осталась неразгаданной, и не было смысла ждать разгадки. Линг был не из тех жилищ, что разбалтывают доверенные им секреты. Сама его репутация свидетельствовала о том, что он всегда был немым соучастником событий и неподкупным хранителем тайн. И Мэри Бойн, оставшись один на один с домом, как никто понимала, что никакими доступными человеку средствами не сможет заставить его нарушить молчание.

V

– Я не говорю, что он совершил бесчестный поступок, хотя и честным его тоже не назовешь. Обычный бизнес.

При этих словах Мэри вздрогнула и подняла глаза на собеседника.

Получасом ранее ей принесли карточку с надписью «мистер Парвис», и стало ясно, что это имя не покидало ее подсознание с тех самых пор, как она впервые прочла его в незаконченном письме Бойна. В библиотеке ее поджидал невысокий тщедушный мужчина с лысиной и в золотых очках. При виде человека, к которому была обращена последняя мысль мужа, ей стало не по себе.

Парвис изложил цель своего визита учтиво, но без лишних предисловий – посетитель явно не привык терять времени даром. Адвокат «заглянул» в Англию по делу и, будучи проездом в Дорсетшире, не мог не проведать миссис Бойн и не спросить, если представится случай, о ее намерениях касательно семейства Боба Элвелла.

От этих слов в душе Мэри зародился смутный страх. Значит, ему все же известен смысл той незаконченной фразы из письма? Вопрос заметно удивил гостя, только теперь обнаружившего степень ее неосведомленности. Неужели она и вправду так мало знает о деле?

– Я ничего не знаю и… прошу вас рассказать, – смущенно ответила она.

И посетитель пустился в объяснения. Впервые перед Мэри, имеющей самые туманные представления о занятиях мужа, во всей неприглядности предстала история с шахтой «Голубая звезда».

Нед Бойн разбогател за счет ловко провернутой биржевой махинации, «обставив» менее расторопного компаньона – молодого Роберта Элвелла, который в свое время и привлек Бойна к затее с «Голубой звездой».

Мэри вскрикнула, и Парвис наградил ее урезонивающим взглядом поверх равнодушно блеснувших очков.

– Бобу Элвеллу попросту не хватило ума; будь он попроворнее, точно так же обошел бы Бойна. В бизнесе такое происходит сплошь и рядом. Естественный отбор, как говорят ученые, понимаете? – добавил мистер Парвис, очень довольный удачно подобранной аналогией.

Мэри буквально съежилась, собираясь задать следующий вопрос; от слов, готовых слететь с губ, накатывала тошнота.

– Вы намекаете на то, что муж поступил бесчестно?

Мистер Парвис невозмутимо обдумал вопрос.

– Вовсе нет. – Он оглядел длинные ряды книг, будто надеясь найти в них подходящую формулировку. – Я не говорю, что он совершил бесчестный поступок, хотя и честным его тоже не назовешь. Обычный бизнес. – В его представлении такое определение не нуждалось в дальнейших пояснениях.

Мэри в ужасе смотрела на гостя. Он казался ей бездушным посланником зла.

– Однако адвокаты мистера Элвелла, похоже, рассудили иначе, раз посоветовали ему отозвать иск.

– О да, они знали, что никаких законных претензий у него не было, и посоветовали ему отступиться. Тогда-то он и впал в отчаяние. Видите ли, основную часть вложенных в «Голубую звезду» денег он взял взаймы и тем самым попал в безнадежное положение. Он стрелял в себя, лишь поняв, что не имеет шансов выиграть дело.

Мэри захлестнула волна ужаса.

– Стрелял в себя?! Он покончил жизнь самоубийством?

– Не совсем. Строго говоря, умер он лишь два месяца спустя. – Бесстрастный голос Парвиса звучал как граммофон, воспроизводивший запись.

– То есть ему не удалось сразу застрелиться? И он предпринял новую попытку?

– Новой попытки не понадобилось, – угрюмо ответил Парвис.

Они молча сидели друг против друга: посетитель задумчиво вертел на пальце очки, Мэри в оцепенении сжимала руки на коленях.

– Но почему же вы… – начала она вновь едва слышным голосом, – когда я написала вам после исчезновения мужа, почему вы ответили, что не поняли, о чем в письме речь?

Парвис ничуть не смутился.

– Я и не понял, строго говоря. А если бы и понял, не стал бы распространяться. Дело Элвелла было улажено, как только отозвали иск. Я не располагал никакими сведениями, которые могли бы помочь вам найти мужа.

Мэри посмотрела на него в упор.

– Тогда зачем же вы рассказываете это теперь?

И вновь Парвис ответил без промедления:

– Ну, во-первых, я полагал, что вы знали куда больше, – я имею в виду обстоятельства смерти Элвелла. А теперь об инциденте вновь заговорили, и я решил на всякий случай поставить вас в известность.

Она молчала, и он продолжал:

– Дело в том, что о бедственном положении Элвелла до недавнего времени никто понятия не имел. Его жена – очень гордая женщина – не жаловалась и держалась до последнего. Она продолжала работать, пока не заболела (если не ошибаюсь, что-то с сердцем), потом стала брать шитье на дом. Но поскольку на ней лежала еще забота о детях и свекрови, она в конце концов не выдержала и обратилась за помощью. История привлекла внимание, попала в газеты, в их поддержку начался сбор средств… Видите ли, Боба Элвелла любили, в числе пожертвователей значились довольно известные люди, и народ стал задумываться… – Парвис извлек из кармана газету. – Вот, – продолжал он, – тут подробный очерк из «Вестей» – смахивает, конечно, на мелодраму. Полагаю, вы и сами все поймете.

Мэри медленно развернула протянутую газету, с содроганием вспоминая вечер, когда в той самой комнате вырезка из тех же «Вестей» впервые пошатнула ее душевное спокойствие.

Взгляд скользнул по броскому заголовку «Вдова жертвы Бойна вынуждена обратиться за помощью» и задержался на двух изображениях. На первом она узнала мужа – снимок был сделан в год их приезда в Англию. Эта фотография, которая нравилась ей больше других, стояла на столике в спальне. При виде лица на портрете она зажмурилась от боли, чувствуя, что не в силах о нем читать.

– Я подумал, что вы не откажетесь внести свою лепту… – донесся голос Парвиса.

Она с усилием разжала веки, и взгляд ее упал на второй снимок. Черты лица щуплого молодого человека скрывала тень от широкополой шляпы. Где же она видела его раньше? Мэри растерянно уставилась на портрет, в висках бешено застучало сердце.

– Это он! – вскрикнула она, отпрянув. – Тот человек, что приходил к мужу!

Мэри едва осознавала, что Парвис вскочил на ноги и в тревоге склонился над ней.

– Точно он, он! Я уверена! – твердила она, почти срываясь на крик.

Вопросы Парвиса звучали откуда-то издалека, будто окутанные туманом:

– Миссис Бойн, вам дурно? Позвать кого-нибудь? Принести воды?

– Нет, нет, нет! – Она вскочила с дивана, судорожно сжимая газету. – Говорю вам, это он! Я его знаю!

Парвис забрал у нее газету и прищурился, вглядываясь в снимок.

– Не может быть, миссис Бойн. На фотографии – Роберт Элвелл.

– Роберт Элвелл? – Она обвела комнату ничего не видящим взором. – Так значит, за ним приходил Роберт Элвелл…

– Приходил за Бойном? В день его исчезновения? – Парвис заговорил тише и, заботливо приобняв ее за плечи, усадил обратно на диван. – Элвелл тогда был уже мертв. Припоминаете?

Мэри не сводила глаз с портрета, не слыша адвоката.

– Вы же помните начало письма ко мне Бойна, которое вы нашли на столе? Ваш муж писал его после известия о смерти Элвелла. – В бесстрастном тоне Парвиса послышалась странная дрожь. – Ну конечно, конечно же, помните!

Да, к своему ужасу, она помнила: Элвелл умер за день до исчезновения Неда; вот фотография Элвелла; это человек, который подошел к ней в саду. Подняв голову, Мэри медленно оглядела библиотеку. Библиотека могла подтвердить, что именно он в тот день отвлек Бойна от письма. Сквозь туман в голове до нее донесся бой полузабытых слов – слов, произнесенных Алидой Стэйр на лужайке в Пангборне. Тогда Бойны еще не видели дом в Линге и тем более не думали, что однажды там поселятся.

– Я говорила с этим человеком в саду, – упрямо повторила Мэри, глядя на Парвиса.

Тот пытался скрыть волнение под маской того, что наверняка считал выражением терпеливого сочувствия, но уголки его губ посинели от напряжения.

«Он решил, что я сошла с ума», – подумала она и вдруг поняла, что может легко доказать свои странные заявления.

Дождавшись, когда перестанет дрожать голос, Мэри подняла на Парвиса глаза и спокойно спросила:

– Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Когда Роберт Элвелл пытался покончить с собой?

– Когда?.. Когда? – запинаясь, переспросил Парвис.

– Да, в какой день? Попробуйте вспомнить число. – На лице адвоката проступил страх. – У меня есть причина спрашивать.

– Да, да, конечно, только я не помню. Месяца два назад.

– Мне нужна точная дата.

– Мы можем прочесть… – Парвис протянул руку и взял газету. – Смотрите. В октябре…

– Двадцатого, верно? – перебила Мэри.

– Верно, – подтвердил он и уставился на нее. – Выходит, вы все-таки знали?

– Поняла только теперь, – ответила она, глядя куда-то мимо. – Воскресенье, двадцатого октября – день, когда он приходил в первый раз.

– Приходил… сюда? – едва слышно спросил Парвис.

– Да.

– Так вы видели его дважды?

– Да, дважды, – выдохнула Мэри. – Первый раз – двадцатого октября; я запомнила дату, потому что в тот день мы впервые поднялись на Мелдон-Стип.

Она горько усмехнулась про себя: не будь того восхождения, она бы забыла.

Парвис по-прежнему не спускал с нее глаз, будто пытался заглянуть ей в душу.

– Мы заметили его с крыши, – продолжала Мэри. – Он шел по липовой аллее к дому и был одет так же, как на этой фотографии. Муж увидел его первым и, явно перепугавшись, сбежал вниз. Однако внизу никого не оказалось – незнакомец исчез.

– Элвелл исчез? – шепотом переспросил Парвис.

– Да. – Их приглушенные голоса будто искали друг друга на ощупь. – Теперь мне все ясно. Он уже тогда пытался прийти, но выжил и поэтому не смог до нас добраться. Он ждал два месяца и только когда умер, вернулся за Недом!

Мэри кивнула с победным видом ребенка, собравшего сложный пазл. А потом вдруг в отчаянии схватилась за голову.

– О Господи! Ведь это я послала его к Неду! Я сама направила его в библиотеку!

Книги словно навалились на нее, погребая под собой; откуда-то издалека донесся крик Парвиса, пытающегося пробиться к ней через завалы. Мэри не чувствовала его касаний и не понимала его слов. Среди шума она отчетливо слышала лишь одно – голос Алиды Стэйр на лужайке в Пангборне:

«Понимаешь только впоследствии, спустя долгое время…»

1910