I

Случилось это осенью того года, когда я переболела брюшным тифом. После трех месяцев в больнице я выглядела настолько слабой и истощенной, что две дамы, к которым я обратилась за работой, просто-напросто побоялись меня нанять. Денег у меня почти не осталось, и спустя еще два месяца жизни в приюте, в течение которых я слонялась по агентствам, откликаясь на каждое мало-мальски приличное объявление о найме, я почти потеряла всякую надежду. Веса во мне от беспокойства не прибавилось, и я уже не чаяла, что мне когда-нибудь повезет. И вдруг удача улыбнулась – во всяком случае, именно так я это восприняла.

Я случайно встретила миссис Райлтон – подругу той леди, что когда-то вывезла меня в Штаты, – и мы разговорились. Вид у миссис Райлтон всегда был очень доброжелательный. Она спросила, отчего я такая бледная, и, услыхав ответ, сказала:

– Что ж, Хартли, похоже, у меня как раз есть для тебя подходящая работа. Заходи завтра, потолкуем.

На следующий день она объяснила, что подыскивает горничную для своей племянницы, миссис Бримптон. Эта молодая еще дама страдала от какого-то недуга и не выносила суету городской жизни, поэтому постоянно проживала в загородной усадьбе на Гудзоне.

– Так вот, Хартли, – своим обычным жизнерадостным тоном продолжала миссис Райлтон, отчего я, как всегда, воспряла духом, – хочу, чтобы ты понимала: место, куда я тебя отправляю, веселым не назовешь. Дом моей племянницы большой и мрачный, сама она – особа слабонервная, меланхоличная, муж ее по большей части отсутствует, а дети умерли. Я ни за что не заперла бы такую румяную и бодрую девушку, какой ты была год назад, в этот склеп. Но сейчас ты и сама не пышешь здоровьем, правда? Поэтому спокойное жилье на свежем воздухе, здоровое питание и строгий распорядок дня, думаю, пойдут тебе на пользу. Не пойми меня превратно, – добавила она, видимо заметив, что я чуть приуныла, – тебе там, может, будет и скучновато, но плохо точно не будет. Моя племянница – ангел. Ее бывшая горничная, что скончалась прошлой весной, прослужила у нее двадцать лет и боготворила каждый ее шаг. Миссис Бримптон ко всем добра, а у доброй госпожи, как ты знаешь, и домочадцы незлобивые, поэтому ты наверняка поладишь с остальной прислугой. К тому же лучше тебя для моей племянницы никого не найти: спокойная, воспитанная, да еще и образованна выше своего положения. Ты ведь читаешь вслух, верно? Это хорошо, моя племянница обожает, когда ей читают вслух. Она мечтает о девушке, которая была бы ей как компаньонка, вроде прежней ее горничной, – бедняжка по ней очень скучает, ведь она так одинока… Ну что, согласна?

– Да, мэм, – ответила я. – Одиночества я не боюсь.

– Вот и славно! С моей рекомендацией тебя обязательно возьмут. Я тотчас ей телеграфирую, а ты поезжай с полуденным поездом. Племянница сейчас без личной прислуги, поэтому я бы времени не теряла.

Она меня почти уговорила, однако, чтобы рассеять последние сомнения, я спросила:

– А что насчет хозяина, мэм?

– Его там практически не бывает, поверь мне, – быстро ответила миссис Райлтон и вдруг добавила: – А когда он там, лучше не попадаться ему на глаза.

Я села на поезд и прибыла на станцию около четырех часов пополудни. Там меня уже ждала повозка, и кучер припустил что было мочи. Стоял хмурый октябрьский вечер, в воздухе пахло дождем, и когда мы свернули во владения Бримптонов, почти совсем стемнело. Протрясясь мили две по лесу, повозка въехала на покрытый гравием двор, плотно окруженный высоким темным кустарником. В окнах свет не горел – дом, надо сказать, и в самом деле выглядел мрачновато.

Кучера я ни о чем расспрашивать не стала, потому как не имела привычки составлять свое мнение о новых хозяевах со слов других слуг. Всегда лучше подождать и решить самой. Но по всему было видно, что я попала в приличный дом. Миловидная кухарка у черного входа кликнула служанку, чтобы та сопроводила меня наверх.

– Миссис Бримптон примет тебя позже, – объяснила она. – У нее гость.

Слова кухарки меня приятно удивили, поскольку я думала, что к миссис Бримптон нечасто заходят гости. Мы поднялись на следующий этаж. Хозяйская часть дома была обставлена со вкусом, на темных настенных панелях висели старинные портреты. Пролетом выше жили слуги. На площадке было совсем темно, и моя спутница посетовала на то, что не захватила свечу.

– Ну ничего, у тебя в комнате есть спички, – пробормотала она. – Иди осторожно, и все будет в порядке. В конце прохода ступенька, а сразу за ней – твоя комната.

Я заглянула в коридор и увидела женщину в темном платье и переднике. Я успела заметить лишь ее бледность и худобу и решила, что это экономка. Странно немного, что она ничего не сказала, а только пристально на меня посмотрела и скрылась в одной из комнат. Служанка, похоже, ее не заметила. Коридор упирался в квадратный закуток, и туда выходили две комнаты: моя и другая, дверь которой была открыта.

– Ты подумай! Опять миссис Блиндер ее не закрыла! – воскликнула моя спутница, захлопывая дверь.

– Миссис Блиндер – это экономка?

– Экономки у нас нет, миссис Блиндер – кухарка.

– И это ее комната?

– Еще чего! – резко ответила прислуга. – Эта комната ничья… то бишь пустая, и негоже двери настежь стоять. Миссис Бримптон велит закрывать ее на ключ.

Она отперла мою дверь, и я вошла в уютную комнатку с симпатичными пейзажами на стене. Моя провожатая зажгла свечу и ушла, сообщив напоследок, что чай для прислуги в шесть, после чего меня примет миссис Бримптон.

За чаем я познакомилась с остальными домочадцами, приветливыми и разговорчивыми. Судя по их рассказам, миссис Бримптон была и впрямь добрейшей душой. Впрочем, слушала я их болтовню вполуха, потому что все высматривала ту бледную женщину в темном платье. Она так и не появилась – должно быть, ела у себя. Только… раз она не экономка, то почему бы ей не есть со всеми? Внезапно меня осенило, что это, наверное, специально обученная сиделка и тогда, понятное дело, еду ей носили в комнату. Ведь у миссис Бримптон какой-то недуг, вот за ней и ухаживает сиделка. По правде говоря, я не очень обрадовалась такому повороту: с сиделками обычно трудно поладить, и знай я заранее, может, и отказалась бы от места. Ну да ладно, поживем – увидим.

После чая служанка спросила у лакея, ушел ли мистер Рэнфорд, и, получив утвердительный ответ, поманила меня из кухни – знакомиться с госпожой.

Миссис Бримптон полулежала в кресле у камина, рядом с креслом стоял торшер. У нее были мягкие черты лица, а когда она улыбнулась, я тотчас решила, что ради нее готова на все. Приятным низким голосом она спросила, как меня зовут, сколько мне лет и так далее, не нуждаюсь ли я в чем и не пугает ли меня одинокая жизнь в глуши.

– С вами мне одиноко не будет, мэм, – ответила я, поразившись собственным словам, потому как импульсивной меня не назовешь, а тут я будто вслух подумала.

Мой ответ пришелся ей по нраву. Она сказала, что тоже на это надеется, затем дала указания касательно своего туалета и добавила, что на следующий день Агнес – служанка, которая меня привела, – покажет, где что лежит.

– Сегодня я устала и буду ужинать наверху, – добавила миссис Бримптон. – Агнес принесет еду, а ты тем временем устраивайся. После ужина поможешь мне раздеться.

– Хорошо, мэм, – кивнула я. – Вы позвоните?

– Нет… За тобой Агнес придет, – быстро проговорила она и уткнулась в книгу.

И где ж это видано, чтобы за личной горничной хозяйки бегала служанка? Странно, может, в доме нет колокольчиков? Однако на следующий день я убедилась, что они висели в каждой комнате, и тот, что висел в моей, соединялся прямо со спальней госпожи. После я никак не могла взять в толк, почему, когда миссис Бримптон было что-то нужно, она звонила Агнес и та шла через все крыло прислуги, чтобы позвать меня.

Впрочем, в доме имелись и другие странности. На следующий день я, например, выяснила, что миссис Бримптон сиделку не держала; а когда я спросила Агнес про женщину в коридоре, та заявила, что никого не видела и что мне почудилось. Не стану отрицать, в проходе было темно – служанка еще посетовала на то, что забыла свечу; только я отчетливо видела ту женщину и даже узнала бы ее при встрече. В конце концов я решила, что это подруга кухарки или кого-то из слуг, которая приезжала из города и оставалась на ночь, о чем они не хотели распространяться. Некоторым хозяевам претит, если друзья их слуг ночуют в доме. Так или иначе, больше вопросов задавать я не стала.

Дня через два опять случилось нечто странное. Я болтала на кухне с миссис Блиндер – очень добродушной кухаркой, которая прослужила в доме дольше всех, – и та спросила, хорошо ли я устроилась и всего ли мне хватает. Я ответила, мол, меня все устраивает, но немного удивляет, что у горничной нет швейной мастерской.

– Ну почему же, есть… – протянула кухарка. – Комната, в которой тебя поселили, раньше и была мастерской.

– А где же спала бывшая горничная госпожи?

Миссис Блиндер смутилась и поспешно сказала, что в прошлом году все комнаты для слуг поменяли местами и точно она не помнит. Я удивилась, конечно, но виду не подала и продолжала:

– Комната напротив моей пустая, и я хотела спросить у миссис Бримптон, нельзя ли оборудовать ее под швейную.

К моему изумлению, кухарка побелела как мел и сжала мою руку.

– Не надо, детка, – произнесла она дрожащим голосом. – Это комната Эммы Саксон. Когда бедняжка умерла, госпожа велела запереть дверь на замок.

– А кто такая Эмма Саксон?

– Бывшая горничная миссис Бримптон.

– Та, что служила ей многие годы? – уточнила я, вспомнив слова миссис Райлтон.

Миссис Блиндер утвердительно кивнула.

– Какой она была?

– Лучше женщины на земле не рождалось. Госпожа любила ее, как родную сестру.

– Я имею в виду, как она выглядела?

Кухарка встала и наградила меня сердитым взглядом.

– Не горазда я описывать людей. Да и тесто подошло.

С этими словами она вышла из кухни, громко хлопнув дверью.

II

Прожив с неделю в усадьбе, я впервые увидела хозяина. Прошел слух, что он прибудет после обеда, и в доме сразу все переменилось. Было ясно как день: прислуга его не жаловала. В тот вечер миссис Блиндер особенно долго возилась с ужином и накричала на помощницу, что было ей совсем не свойственно; а наш дворецкий мистер Вэйс, обычно серьезный, неспешно говорящий мужчина, исполнял свои обязанности так, будто готовился к похоронам. Мистер Вэйс постоянно читал Библию и имел для каждого случая набор подходящих цитат, но в тот день он сыпал ужасными выражениями, и я едва не вышла из-за стола. Тогда он стал уверять, что вычитал их у пророка Исайи, – я потом не раз замечала, что с приездом хозяина мистер Вэйс переходил на пророков.

Около семи Агнес позвала меня к госпоже, где я застала мистера Бримптона. Он стоял у камина: здоровенный краснолицый мужчина с бычьей шеей и сердитыми голубыми глазами – юная простушка могла бы счесть такого красивым и горько поплатилась бы за свою ошибку.

Когда я вошла, он окинул меня быстрым оценивающим взглядом. Я прекрасно знала этот взгляд – доводилось испытывать его на себе у прежних хозяев. Затем он повернулся ко мне спиной и продолжил говорить с женой; это означало, что я не в его вкусе. Хоть в одном тиф сослужил мне хорошую службу: избавил от всякого рода домогательств.

– Моя новая горничная Элис Хартли, – представила меня миссис Бримптон; ее супруг едва кивнул, продолжая говорить свое.

Через пару минут он вышел, оставив жену переодеваться к ужину. От меня не укрылась ее необычайная бледность, а кожа на ощупь была просто ледяной.

Мистер Бримптон отбыл на следующее же утро, и все домочадцы вздохнули с облегчением. Госпожа надела шляпу и меха (стояло прекрасное зимнее утро) и отправилась на прогулку в сад, откуда пришла свежая и раскрасневшаяся – на мгновение, пока не вернулась привычная бледность, я увидела в ней молодую красавицу, которой она была еще совсем недавно.

Во время прогулки она встретила мистера Рэнфорда, и они вернулись вместе, болтая и смеясь, – я услышала, как они проходили по террасе под моим окном. Тогда я видела мистера Рэнфорда впервые, хотя не раз слышала о нем от других слуг. Он жил по соседству, в миле-другой от Бримптона, и имел обыкновение проводить зимы в деревне. Он был чуть ли не единственным, с кем госпожа виделась в это время года. Худой, высокий, лет тридцати, он выглядел немного грустным, пока я не увидела его улыбку – она приятно удивляла, словно первый весенний день. Как и миссис Бримптон, он любил читать, и эти двое постоянно обменивались книгами. А иногда (со слов мистера Вэйса) мистер Рэнфорд часами читал госпоже вслух, допоздна засиживаясь с ней в библиотеке темными зимними вечерами. Слуги его любили – а это, между прочим, большой комплимент, о чем иные хозяева даже не подозревают. Для каждого из нас он находил доброе слово, и все мы радовались, что у миссис Бримптон есть такой приятный собеседник. Мистер Рэнфорд прекрасно ладил с мистером Бримптоном, хотя мне не понять, что за дружбу могли водить два столь непохожих джентльмена. Позже-то я смекнула, что настоящий джентльмен умеет держать свои чувства при себе.

Что до мистера Бримптона, тот приезжал и уезжал, никогда дольше пары дней не задерживался, проклинал скуку и одиночество, постоянно ворчал и (как я вскоре заметила) пил куда больше, чем следовало. Миссис Бримптон выходила из-за стола, а он потом еще долго просиживал за старым бримптонским портвейном и мадерой, а однажды, когда я вышла из комнаты госпожи позднее обычного, я встретила его на лестнице в таком состоянии, что мне аж дурно сделалось при мысли о том, что приходится терпеть некоторым дамам.

Слуги о нем особо не распространялись, однако из их редких замечаний я поняла, что брак не задался с самого начала. Мистер Бримптон был грубым, шумным, любящим удовольствия, а моя госпожа – тихой, сдержанной и, пожалуй, немного холодной. Не то чтобы она ему перечила – напротив, я считала ее образцом терпимости; просто такому раскрепощенному джентльмену, как мистер Бримптон, она, по моему разумению, наверняка казалась несколько чопорной.

Пару недель все шло своим чередом. Госпожа была ко мне добра, работа не утруждала, я хорошо ладила с другими слугами. В общем, не жаловалась. И все же меня не оставляло какое-то гнетущее чувство. Не берусь описывать его словами… Не одиночество – с этим я довольно скоро свыклась, к тому же мой ослабленный организм нуждался в деревенской тишине и покое. Скорее, душа была не на месте. Госпожа, памятуя о перенесенной мной болезни, настаивала на регулярных прогулках и даже нарочно придумывала для меня поручения: пойти купить ярд ленты в деревне, отправить на почте письмо или вернуть мистеру Рэнфорду книгу. Когда я куда-нибудь выходила, настроение поднималось, я с радостью предвкушала путь через голый, пахнущий сыростью лес; а стоило мне вновь завидеть дом, как сердце камнем ухало вниз. Не то чтобы сам дом представлялся мне мрачным, просто едва я переступала порог, гнетущее чувство тотчас накатывало снова.

Зимой миссис Бримптон выходила редко; лишь в полдень в самые погожие дни гуляла по часу на южной террасе. Помимо мистера Рэнфорда к нам раз в неделю приезжал из города доктор. Раз-другой он посылал за мной, чтобы дать какие-то пустяковые указания, и хотя о недуге госпожи он никогда не распространялся, судя по восковому оттенку лица по утрам, я заключила, что у нее больное сердце.

Погода стояла промозглая и слякотная, а в январе не переставая лил дождь. Сидеть взаперти было тяжким испытанием. Я проводила дни напролет за шитьем, слушая стук капель по карнизу, и в конце концов нервы так расшатались, что я вздрагивала от каждого шороха. Меня стала тяготить мысль о запертой комнате напротив. Пару ночей мне мерещились там звуки, чего, конечно, быть не могло, и с рассветом эти бредовые мысли обычно отпускали.

В одно прекрасное утро миссис Бримптон обрадовала меня поручением в городе. Я даже не осознавала, как сильно приуныла. В приподнятом настроении я отправилась в путь и при первом же взгляде на людные улицы и приветливо сверкающие витрины почувствовала несказанное облегчение. Ближе к полудню, правда, шум и сутолока меня порядком утомили, и я уже мечтала о деревенской тишине, об умиротворяющей прогулке через лес, как вдруг наткнулась на старую знакомую, с которой мы когда-то прислуживали вместе. Мы не виделись уже несколько лет, и пришлось обменяться с ней новостями. Когда я упомянула, где теперь служу, она закатила глаза и скорчила гримасу.

– Да ты что? У той самой миссис Бримптон, что целый год торчит в своей усадьбе на реке Гудзон? Дорогая моя, ты там и трех месяцев не протянешь.

– А мне вовсе не скучно в деревне, – ответила я, немного обидевшись на ее тон. – После болезни как раз неплохо пожить в глуши.

– Я не про глушь говорю, – покачала головой она. – А про то, что у твоей госпожи за последние полгода сменились аж четыре горничные, и последняя – моя приятельница – сказала, что в доме невозможно долго находиться.

– И не сказала почему?

– Нет… ничего толком. Предупредила только: «Миссис Энси, если кто из ваших знакомых вздумает туда наняться, скажите, что не стоит и вещи распаковывать».

– А эта приятельница – молодая и хорошенькая? – спросила я, сразу подумав о мистере Бримптоне.

– Куда там! Таких, как она, мамаши обычно приставляют к сыновьям-студентам.

Я, конечно, напала на ту еще сплетницу, и все же по дороге домой ее слова не выходили у меня из головы; а приблизившись в сумерках к усадьбе, я и вовсе приуныла. Причина крылась в доме – теперь я знала это наверняка.

Спустившись к чаю, я услышала о прибытии мистера Бримптона и с первого взгляда поняла, что его приезд вызвал немалый переполох. Руки миссис Блиндер дрожали так, что она едва не расплескала чай, а мистер Вэйс цитировал пассажи, от которых волосы дыбом вставали. Никто не сказал мне ни слова, а когда я пошла к себе наверх, кухарка последовала за мной.

– О, дорогая моя, – начала она, беря мою руку, – как же хорошо, что ты к нам вернулась!

Меня это, понятное дело, обескуражило.

– Вы что, думали, я не вернусь?

– Ну нет, не то чтобы, просто я… – сбивчиво заговорила она. – Просто не хочу оставлять госпожу одну, даже на день. – Она крепко сжала мою руку. – О, мисс Хартли, – с чувством сказала она, – хорошо заботься о своей госпоже, как и подобает христианке.

С этими словами она поспешила прочь, оставив меня недоумевать.

Минуту спустя за мной пришла Агнес – позвать к миссис Бримптон. Услыхав еще из коридора голос хозяина, я сразу прошла в гардеробную, чтобы приготовить платье для ужина. Гардеробная занимала большую комнату с окном над портиком, выходящим в сад. За ней начинались апартаменты мистера Бримптона. Из-за приоткрытой двери спальни доносился его сердитый голос:

– Можно подумать, тебе кроме него больше не с кем общаться.

– Зимой тут никого не бывает, – тихо отвечала миссис Бримптон.

– У тебя есть я! – рявкнул он в ответ.

– Ты бываешь здесь так редко…

– И чья в том, по-твоему, вина? Ты превратила дом в фамильный склеп!

Тут я решила, что пора заявить о себе, и стала громко перебирать туалетные принадлежности; услышав шум, госпожа позвала меня в комнату.

Ужинали они, по обыкновению, вдвоем, и по тому, как вел себя мистер Вэйс, я заключила, что дело неладно. Он выдал настолько жуткую цитату из пророков, что кухарка наотрез отказалась спускаться одна в погреб, чтобы положить мясо в ящик со льдом. Я и сама порядком нервничала и, уложив госпожу спать, собиралась просить миссис Блиндер посидеть чуток за картами. Но та уже заперла свою дверь, и я поплелась к себе. Снова пошел дождь, и это «кап-кап-кап» изрядно било по мозгам. Я лежала без сна, прислушиваясь к стуку капель и думая о словах моей приятельницы в городе. Почему, интересно, так быстро сменялись горничные…

Едва я заснула, как меня разбудил резкий звон. Колокольчик! Я села, испугавшись непривычного звука, который, казалось, продолжал звенеть в темноте. Руки тряслись, я никак не могла нащупать спички. Наконец я зажгла свечу и вылезла из постели. Засомневавшись, не приснилось ли мне, я взглянула на колокольчик – язычок все еще подрагивал.

Я начала спешно натягивать на себя одежду и вдруг услышала новый звук. На этот раз кто-то открыл и закрыл дверь напротив моей. Звук был настолько явственным и настолько пугающим, что я в ужасе замерла на месте. В проходе к главной лестнице послышались торопливые шаги. Их заглушал ковер на полу, но я была уверена, что они принадлежат женщине. У меня кровь застыла в жилах, и с минуту-другую я стояла не дыша и не смея пошевелиться.

– Элис Хартли, – опомнившись, сказала я себе, – кто-то вышел из комнаты напротив и прошел по коридору. Мысль не из приятных, но лучше пойти и все выяснить. Твоя госпожа только что позвонила в колокольчик, а стало быть, придется последовать за той, другой.

Так я и сделала. В жизни, думаю, я не ходила быстрее, и при этом мне казалось, что коридор никогда не кончится и я не дойду до комнаты миссис Бримптон. По пути я никого не встретила и ничего не слышала: было темно и тихо, как в могиле. У самой двери госпожи меня окутала такая глубокая тишина, что я решила: это сон, и со страху чуть не повернула назад. Но возвращаться было еще страшнее, и я постучала.

Ответа не последовало, я постучала опять, уже громче. К моему изумлению, дверь открыл мистер Бримптон. При виде меня он отпрянул, его лицо в бликах свечи выглядело красным и диким.

– Ты?! – проговорил он странным голосом. – Боже правый, сколько же вас тут?

У меня чуть земля не ушла из-под ног, но я решила, что он просто пьян, и ответила как могла спокойно:

– Можно войти, сэр? Меня вызвала миссис Бримптон.

– Да хоть все входите, черт с вами, – пробурчал он и, оттолкнув меня с дороги, побрел в свою спальню. Глядя ему вслед, я помню, удивилась, что он шел ровной походкой трезвого человека.

При виде меня госпожа слабо улыбнулась и жестом попросила дать ей капель. Потом она молча откинулась на подушки, дыхание участилось, глаза закрылись. Внезапно она вытянула вперед руку и едва слышно произнесла:

– Эмма?

– Это Хартли, мэм, – ответила я. – Вам что-нибудь нужно?

Миссис Бримптон открыла глаза и изумленно уставилась на меня.

– Я, должно быть, уснула… Можешь идти, Хартли, большое спасибо. Видишь, мне уже гораздо лучше, – добавила она и отвернулась.

III

Заснуть в ту ночь мне так и не удалось, поэтому я с благодарностью встретила рассвет.

Вскоре за мной пришла Агнес. Я поначалу испугалась, что миссис Бримптон опять плохо, потому что раньше девяти меня обычно не звали, однако обнаружила госпожу сидящей на постели – она выглядела бледной и осунувшейся, но вполне в себе.

– Хартли, будь добра, оденься и сходи поскорее в деревню. Мне срочно нужен один рецепт… – Она на секунду замялась и покраснела. – Надеюсь, ты вернешься до того, как встанет мистер Бримптон.

– Конечно, мэм, – с готовностью ответила я.

– И вот еще… – крикнула она вдогонку будто только что пришедшую в голову мысль. – Пока готовят лекарство, загляни к мистеру Рэнфорду и передай ему эту записку.

До деревни было мили две, и мне с лихвой хватило времени все обдумать. Странно, что госпоже понадобилось лекарство втайне от мистера Бримптона… Сопоставив утреннюю просьбу с ночным происшествием, а также с другими моими наблюдениями и догадками, я со страху вообразила, что несчастная устала от жизни и приняла безумное решение с ней покончить. Мысль так меня напугала, что я припустила бегом и, вконец запыхавшись, упала в кресло перед аптечной стойкой. У бедного старика, который только-только снял с витрин ставни, от изумления глаза на лоб полезли, и это привело меня в чувство.

– Мистер Лиммел, – начала я, стараясь подавить волнение, – вы не могли бы прочесть рецепт и сказать мне, все ли там верно?

Он нацепил очки и прищурился на рецепт.

– Вроде да, подписан доктором Уолтоном, – озадаченно пробормотал он. – А что тебя в нем смущает?

– Ну, это лекарство… не опасное?

– Опасное? В каком смысле?

Встряхнуть бы хорошенько старика за тупость!

– В смысле что если его выпить слишком много, по ошибке, конечно… – Слова застряли у меня в горле.

– Да бог с тобой! Это ж известковое молоко! Его даже младенцам дают.

Я облегченно выдохнула и поспешила к мистеру Рэнфорду. По пути мне пришла в голову новая мысль. Раз в рецепте ничего подозрительного нет, стало быть, миссис Бримптон не хотела, чтобы муж узнал о втором поручении? Отчего-то эта мысль напугала меня пуще прежней. Ведь оба джентльмена вроде как закадычные приятели, а за добродетель госпожи я готова была ручаться головой. Я устыдилась собственных подозрений и решила, что еще не совсем пришла в себя после ночных событий. Оставив записку у мистера Рэнфорда, я второпях вернулась в усадьбу и незаметно, как мне казалось, проскользнула в дом через боковую дверь.

Однако часом позже, когда я несла госпоже завтрак, мне преградил путь мистер Бримптон.

– Куда это тебя носило в такую рань? – грозно спросил он.

– Меня, сэр? – пробормотала я, задрожав.

– А ну не морочь мне голову! – Он побагровел от злости. – Не ты ли пробиралась к дому по кустам около часа назад?

По натуре я девушка честная, но тогда соврала, глазом не моргнув:

– Нет, сэр, не я, – и посмотрела на него в упор.

Мистер Бримптон пожал плечами и недобро усмехнулся.

– Небось решила, что я вчера ночью был пьян? – неожиданно спросил он.

– Нет, сэр, не решила, – ответила я, на этот раз почти не кривя душой.

Он отвернулся, не удостоив меня взглядом, и пробормотал, удаляясь по коридору:

– От собственных слуг почтения не дождешься…

Лишь засев после обеда за шитье, я поняла, как сильно потрясли меня события прошедшей ночи. Я не могла пройти мимо запертой двери без дрожи. Кто-то оттуда вышел и прокрался передо мной по коридору. У меня мелькнула мысль поговорить с миссис Блиндер или с мистером Вэйсом, единственными в доме, кто, похоже, догадывался о происходящем, но я подозревала, что если начну приставать с расспросами, они все будут отрицать. Лучше уж держать язык за зубами и смотреть в оба – так, поди, и узнаю больше. Меня мутило от ужасной мысли, что придется снова провести ночь рядом с запертой дверью, – прям хоть пакуй вещички и с первым же поездом отчаливай в город. Вот только не могла я просто так взять и бросить свою добрую госпожу, поэтому продолжала сидеть и шить как ни в чем не бывало.

Не проработала я и десяти минут, как машинка застопорилась. Когда-то я сама отыскала ее в доме – добротную, но чуток неисправную: по словам миссис Блиндер, после смерти Эммы Саксон ею никто не пользовался. Пока я с ней возилась, случайно открылся ящичек, который раньше не открывался, и оттуда выпала фотография. Я подняла ее и в недоумении уставилась на портрет. На нем была женщина – я уже где-то видела это лицо, этот направленный на меня умоляющий взгляд. И вдруг я вспомнила прислугу, увиденную в проходе.

Я вскочила и, похолодев от ужаса, выбежала из комнаты – помчалась прямиком к миссис Блиндер. Кухарка спала после обеда и, когда я к ней ворвалась, подскочила от неожиданности.

– Миссис Блиндер, – запыхавшись, начала я. – Кто это? – И я протянула ей фотографию.

Бедная женщина потерла глаза и прищурилась.

– Ну так… это ж Эмма Саксон. Откуда она у тебя?

С минуту я угрюмо смотрела на кухарку.

– Миссис Блиндер, – наконец сказала я. – Я уже не в первый раз вижу это лицо.

Кухарка встала с постели и подошла к зеркалу.

– Бог мой! Да я никак уснула! – заохала она. – Вон как ухо одно примялось. Ты лучше беги, мисс Хартли, дорогая – а то часы бьют четыре, и мне давно пора мистеру Бримптону окорок к ужину готовить.

IV

Недели две дела шли своим чередом. С той лишь разницей, что мистер Бримптон вопреки обыкновению никуда не отлучался, а мистер Рэнфорд, наоборот, заходить перестал. Однажды я слышала, как мистер Бримптон, сидя в спальне госпожи перед ужином, спросил:

– А где же Рэнфорд? Что-то его уже неделю не видно. Или он не приходит, когда я здесь?

Миссис Бримптон говорила так тихо, что я не расслышала ответа.

– Что ж, как известно, третий – лишний; прошу прощения, что мешаю Рэнфорду, видимо, пора мне удалиться на день-два и уступить ему сцену. – И он расхохотался собственной шутке.

Случилось так, что мистер Рэнфорд зашел как раз таки на следующий день. Лакей рассказывал, что трое мило провели время за чаем в библиотеке, после чего мистер Бримптон сам проводил мистера Рэнфорда до ворот.

Я сказала, что все шло своим чередом, и так оно и было для всех домочадцев, кроме меня. С той ночи, как зазвенел колокольчик, моя жизнь переменилась. Ночи напролет я лежала без сна, боясь, что он зазвонит вновь и я услышу, как откроется дверь запертой комнаты напротив. Но колокольчик молчал, и из коридора не доносилось ни звука. В конце концов тишина стала пугать меня пуще всяких таинственных звуков. Мне мерещилось, что кто-то притаился за запертой дверью и так же, как и я, подглядывает и подслушивает. Порой я готова была выскочить и крикнуть: «Кто бы ты ни был, выходи лицом к лицу, хватит уже таиться и шпионить за мной в темноте!»

Вас, наверное, удивляет, почему я с таким настроением не дала деру. Раз я чуть было так и не сделала, да что-то в последнюю секунду удержало. То ли сострадание к госпоже, которая с каждым днем все больше во мне нуждалась, то ли нежелание искать новое место, то ли еще какие причины, которых я и назвать-то толком не смогла бы, – во всяком случае, я медлила, как заговоренная, страшась наступления каждой ночи, хотя и днем чувствовала себя не шибко лучше.

Прежде всего меня совсем не радовал вид миссис Бримптон. С той самой ночи ее, как и меня, будто подменили. Я думала, что с отъездом мистера Бримптона госпожа повеселеет, однако, хотя ей явно полегчало, духом она не воспряла и сил у ней не прибавилось. Она постоянно просила меня остаться. Даже Агнес однажды заметила, что после смерти Эммы Саксон хозяйка не проникалась так ни к одной служанке. Я питала к бедной леди самые теплые чувства, хотя помочь, увы, мало чем могла.

После отъезда мистера Бримптона к нам вновь стал заглядывать мистер Рэнфорд, хотя и не так часто, как прежде. Раз или два я встречала его в деревне – в нем будто бы тоже произошла какая-то перемена, которую я в итоге приписала собственному разыгравшемуся воображению.

Проходила неделя за неделей, мистер Бримптон меж тем отсутствовал уже с месяц. До нас долетали слухи, что он путешествует с приятелем по Вест-Индии – если верить мистеру Вэйсу, где-то очень далеко. А еще мистер Вэйс сказал, что, унесись ты голубем хоть на край земли, от Всевышнего не скроешься. На что Агнес ответила, мол, пока он держится подальше от дома, пусть Всевышний забавляется с ним на здоровье; тут все засмеялись, кроме миссис Блиндер, которая изобразила возмущение, а мистер Вэйс пригрозил, что нас всех сожрут медведи.

Помню, всех шибко обрадовало, что Вест-Индия далеко, и, несмотря на серьезный вид мистера Вэйса, ужин в тот день прошел очень весело. Не знаю, оттого ли, что я сама немного приободрилась, но миссис Бримптон вроде тоже и выглядела получше, и держалась пободрее. Утром отправилась на прогулку, а после обеда прилегла у себя, попросив почитать ей вслух. Я вышла от нее с легким сердцем и впервые за несколько недель миновала запертую дверь, не задумываясь. Сев за шитье, я взглянула в окно: в воздухе порхали снежинки. Смотреть на них было куда приятнее, чем на вечный дождь, и я представила себе, каким красивым станет сад под белым покрывалом. Снег будто бы обещал замести всю мрачность этого места и внутри, и снаружи.

Не успела я так подумать, как услыхала шаги и подняла глаза, думая, что это Агнес.

– Слышь, Агнес… – начала я, и слова застыли у меня на губах. В дверях стояла Эмма Саксон.

Не знаю, как долго она там стояла. Помню только, что я не могла ни пошевелиться, ни глаз отвести. После-то я ужас как перепугалась, а в тот миг испытала не страх, а какое-то другое чувство – глубокое и спокойное. Она неотрывно на меня смотрела, и в глазах ее была лишь немая мольба – мольба о помощи, хотя чем я могла ей помочь? Затем она развернулась и пошла прочь. На сей раз, гонимая желанием узнать, что ей нужно, я вскочила и выбежала из комнаты. Она уже дошла до конца коридора, как я думала, до комнаты госпожи, но вместо этого она толкнула дверь, ведущую на подсобную лестницу. Я спустилась за ней и пошла к черному ходу. Кухня и прихожая в этот час пустовали, слуги отдыхали, за исключением одного, возившегося в кладовой. У черного хода она на мгновение замерла, взглянула на меня через плечо, затем повернула ручку и вышла. Я заколебалась. Куда она меня ведет? Дверь бесшумно закрылась; тогда я открыла ее и выглянула наружу, отчасти надеясь, что видение исчезло. Увы – в нескольких ярдах передо мной маячила темная фигура, удалявшаяся по двору в сторону лесной тропинки. Тут решимость моя дала слабину, и я чуть было не повернула назад. И все же какая-то непреодолимая сила манила меня за собой, и, схватив старую шаль миссис Блиндер, я выбежала на улицу.

Эмма Саксон уже ступила на тропинку. Она шла довольно быстро, и я старалась не отставать. Вскоре мы вышли за ворота на большую дорогу. Здесь она устремилась по открытому полю наперерез к деревне. Земля покрылась снегом, и когда Эмма поднималась по склону холма, я заметила, что она не оставляет следов. Мое бедное сердце сжалось, колени подкосились. Почему-то на открытом пространстве стало страшнее, чем в доме. От одинокой фигуры веяло могильным холодом; казалось, во всем свете кроме нас двоих нет ни души и помощи ждать неоткуда.

Мне ужасно захотелось вернуться, но Эмма оглянулась, и я почувствовала себя так, будто меня тащат на привязи; после этого я шла послушно, как собачонка. Мы дошли до деревни, и она повела меня мимо церкви и кузницы к дому мистера Рэнфорда. Дом его стоял у самой дороги: ничем не примечательное старомодное здание с вымощенной тропинкой до парадной двери. Вокруг никого не было, и, свернув к дому, я увидела Эмму Саксон – под старым вязом у ворот. И тут я, к своему ужасу, поняла, что наше путешествие подошло к концу и она ждет от меня каких-то действий. По пути сюда я все недоумевала, что ей от меня нужно, и только когда увидела, что она остановилась у ворот мистера Рэнфорда, мое сознание начало проясняться. Я остановилась немного поодаль в снегу, сердце колотилось так, что я дышала с трудом, ноги примерзли к земле; а Эмма стояла под вязом и наблюдала.

Понятно, что привела она меня сюда неспроста. Мне надлежало что-то сказать или сделать, но что именно? Я никогда не желала зла ни госпоже, ни мистеру Рэнфорду, а теперь почти не сомневалась, что над обоими нависла какая-то страшная беда. Эмма знала, что за беда; она объяснила бы, если б могла; может, следовало ее спросить?

От одной мысли заговорить с ней я чуть в обморок не упала, однако, взяв себя в руки, приблизилась на несколько ярдов к вязу. В ту же секунду открылась парадная дверь и на крыльце появился мистер Рэнфорд. Он выглядел красивым и жизнерадостным, как утром госпожа, и вид его вернул меня к жизни.

– Эй, Хартли! – приветствовал он. – Ты что тут делаешь? Я заметил тебя из окна и вышел узнать, не приросла ли ты к снегу. – Он остановился и пристально взглянул на меня. – Куда ты все время смотришь?

Следуя за моим взглядом, мистер Рэнфорд повернулся к вязу – под ним никого не оказалось. Дорога, насколько хватало глаз, была пуста.

Я ощутила полную беспомощность. Эмма пропала, а я так и не выяснила, чего она хотела. Последний ее взгляд пробрал меня до мозга костей – но так и не дал ответа! Я впала в совершеннейшее отчаяние. Теперь вся тяжесть тайны, которую я не в силах была разгадать, легла на мои плечи. Снег завертелся перед глазами, земля ушла из-под ног и…

Глоток бренди и тепло очага мистера Рэнфорда привели меня в чувство, и я тотчас засобиралась назад. Уже почти стемнело, я боялась, что госпожа меня хватится. Мистеру Рэнфорду я наплела, что вышла прогуляться и ни с того ни с сего, прямо у его ворот, закружилась голова. Не шибко далеко от правды, а мне казалось, что я в жизни так бессовестно не врала.

Когда я переодевала миссис Бримптон к ужину, она заметила мою бледность и спросила, в чем дело. Я ответила, что голова болит, и тогда она сказала, что вечером справится сама и чтобы я шла пораньше спать.

Я и впрямь едва держалась на ногах, вот только уединяться в своей комнате вовсе не хотелось. Так что я сидела внизу, пока не стала клевать носом, и побрела наверх около девяти, когда мне уже было все равно, лишь бы прислонить голову к подушке. Вскоре разошлись и остальные слуги: в отсутствие хозяина все укладывались рано, и еще до десяти я услышала, как миссис Блиндер заперла свою дверь, а мистер Вэйс – свою.

Ночь стояла тихая; землю и воздух плотно укутал снег. В кровати мне немного полегчало, я лежала и прислушивалась к разным звукам, просыпавшимся в доме с наступлением темноты. Мне почудилось, что внизу открылась и закрылась дверь: судя по звуку, застекленная дверь, ведущая в сад. Я встала и выглянула в окно – только разве в такую безлунную ночь что-нибудь разглядишь?

Я вновь легла и, должно быть, задремала, потому что проснулась от неистового дребезжания колокольчика. Ничего толком не соображая, я вскочила с постели и начала второпях натягивать одежду. «Сейчас это произойдет», – услыхала я собственный голос, а что под этим подразумевала, сама не знаю. Пальцы не слушались, будто намазанные клеем, – я думала, что уже никогда не оденусь. Наконец я приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Насколько хватало пламени свечи, там не было ничего необычного. Я бросилась вперед, затаив дыхание. Когда я распахнула обитую сукном дверь в главный холл, сердце ушло в пятки: на площадке стояла Эмма Саксон и в ужасе глядела вниз, в темноту. Секунду я не могла пошевелиться, затем рука соскользнула с двери, она захлопнулась, и видение исчезло. В тот же миг с лестницы донесся еще один звук – вкрадчивый, заговорщицкий, как будто в парадной двери повернули засов. Я метнулась к комнате миссис Бримптон и постучала.

Поначалу никто не ответил; я постучала вновь. На этот раз в комнате послышалось движение, затем защелка отодвинулась – и передо мной предстала госпожа. К моему удивлению, она еще не раздевалась на ночь. Меня она явно не ждала.

– В чем дело, Хартли? – шепотом спросила она. – Ты нездорова? Что ты тут делаешь в такой час?

– Я здорова, мэм; просто опять звонил колокольчик.

Она побледнела и чуть пошатнулась.

– Ты ошиблась! Я не звонила. Тебе, должно быть, приснилось. – В жизни не слышала, чтобы она говорила таким тоном. – Иди спать, – велела она, закрывая дверь у меня перед носом.

Тут снизу донесся новый звук: на сей раз тяжелые мужские шаги. И я внезапно прозрела.

– Мэм, – торопливо заговорила я, входя в комнату, – в доме кто-то есть…

– Кто?..

– Думаю, мистер Бримптон – он там, внизу…

Госпожа изменилась в лице и, не говоря ни слова, рухнула на пол. Я упала на колени, пытаясь ей помочь, – по ее прерывистому дыханию я поняла, что это не просто обморок. Однако стоило мне приподнять ей голову, как в коридоре загромыхали шаги, дверь распахнулась, и в комнату ворвался мистер Бримптон. Он был в дорожной, мокрой от снега одежде. При виде меня на коленях возле госпожи он отпрянул.

– Это еще что за цирк? – Хозяин был бледнее обычного, на лбу проступило красное пятно.

– Миссис Бримптон сделалось дурно, сэр, – ответила я.

Он злобно усмехнулся и оттолкнул меня.

– Лучшего времени и придумать не могла! Уж простите, что потревожил…

Я подняла голову, пораженная его наглостью.

– Сэр! – воскликнула я. – Вы с ума сошли? Что вы делаете?

– Встречаюсь с другом, – ответил он, шагнув к гардеробной.

Это было выше моих сил. Не знаю, что я подумала или чего испугалась, но я вскочила и схватила его за рукав.

– Сэр, сэр, – взмолилась я. – Ради бога, вы бы хоть на жену взглянули!

Он яростно отпихнул меня.

– Нет уж, с меня хватит! – прорычал он и схватился за ручку двери в гардеробную.

И вдруг оттуда донесся шорох – хотя звук был очень слабый, мистер Бримптон его уловил. Он рванул на себя дверь и в страхе отшатнулся: на пороге стояла Эмма Саксон. Было очень темно, однако я видела ее четко, как и он. Хозяин вскинул руки, закрывая лицо, а в следующий миг Эмма пропала.

Он стоял не двигаясь, словно силы покинули его, и в наступившей тишине вдруг поднялась госпожа. Глядя на мужа широко открытыми глазами, она попятилась, и я увидела на ее лице судорогу смерти…

Мы хоронили ее на третий день, в сильную метель. Народу в церкви набралось совсем немного: в такую пургу из города не выбраться, а в округе у моей госпожи друзей особо не было. Мистер Рэнфорд появился под самый конец, как раз перед тем, как ее понесли к алтарю. Весь в черном, с бледным лицом, он слегка опирался на трость. Мистер Бримптон наверняка это тоже заметил, потому что красное пятно четко проступило у него на лбу, и вместо того, чтобы читать молитвы, как подобает скорбящему, он через всю церковь устремил на мистера Рэнфорда страшный взгляд.

После панихиды все пошли на кладбище, а мистер Рэнфорд исчез. Едва гроб моей бедной госпожи опустили в могилу, мистер Бримптон вскочил в первую же стоявшую у ворот карету и умчал, никому не сказав ни слова. Я только слышала, как он крикнул: «На станцию!»

А мы, слуги, вернулись в дом одни…

1904