Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, что скрывается за вытянутыми ставнями старых итальянских особняков, за этой неподвижной маской – гладкой, немой, двусмысленной, похожей на лицо священника, за которым роятся тайны исповеди? Другие дома открыто повествуют о том, что происходит в их стенах; они подобны мембране, у самой поверхности которой пульсирует жизнь, в то время как старый палаццо на узкой улочке или вилла на поросшем кипарисами холме непроницаемы, как смерть. Высокие окна похожи на слепые глазницы, огромная дверь – на сомкнутый рот. Внутри может искриться солнечный свет, благоухать аромат мирта и по всем артериям огромного каркаса растекаться жизнь, а может укрываться смердящее одиночество, где летучие мыши селятся в расщелинах камней, а ключи ржавеют в невостребованных дверях…
Стоя в лоджии с выцветшими фресками, я глядел на аллею, испещренную стрелками кипарисовых теней, на герцогский щит и треснутые вазы у ворот. Ровный полуденный свет заливал парк, фонтаны, портики и гроты. Под балюстрадой, покрытой тончайшим слоем серебристого лишайника, начинались виноградники – они сбегали к изобильной долине, зажатой между холмами.
– Покои герцогини – там, чуть подале, – прошамкал старик.
Я в жизни не встречал людей старее; он казался таким ветхим, что походил скорее на реликвию, чем на живого человека. Единственное, что худо-бедно увязывало его с реальностью, был интерес, с которым его ископаемые глазки неотрывно следили за карманом, откуда я, когда входил, вынул лиру для сынишки привратника. Все так же не спуская глаз с моего кармана, старик продолжил:
– В покоях герцогини за двести лет ничего не поменялось.
– Разве здесь с тех пор никто не жил?
– Никто, сэр. Нынешний герцог проводит лето на Комо.
Я отошел на другую сторону лоджии. Сквозь развесистые ветви подо мной, как белозубая улыбка, мелькнули белые крыши и купола.
– Это Виченца?
– Proprio![3] – Старик вытянул руку, такую же худую, как у образов на едва различимых фресках. – Видите крышу, вон там, слева от базилики? Со статуями, похожими на взлетающих птиц? Это палаццо герцога, построенное самим Палладио[4].
– А сюда герцог не наведывается?
– Никогда. Зимой они в Риме.
– Значит, палаццо и вилла всегда закрыты?
– Как видите.
– И давно так?
– Сколько себя помню.
Я заглянул старику в глаза: они ничего не выражали, как потускневшие металлические зеркала.
– Видимо, очень давно, – невольно вырвалось у меня.
– Да, давненько, – согласился он.
Я оглянулся на сад. Между кипарисами, прорезавшими солнечный свет, как базальтовые колонны, пестрели в кадках буйно разросшиеся георгины. Над лавандой кружили пчелы; на скамейках грелись ящерицы и то и дело исчезали в трещинах высохших каменных чаш. Повсюду угадывались следы неподражаемого садового искусства, утраченного в наш скучный век. Вдоль тропинок, как ряды нищих попрошаек, тянулись облупившиеся статуи; из кустов ухмылялись бюсты фавнов, а над зарослями калины возвышалась стена с нарисованными руинами часовни, переходящими в ярком, искрящемся воздухе в настоящие развалины. Солнечные блики ослепляли.
– Пройдемте внутрь, – предложил я.
Мой провожатый толкнул тяжелую дверь – притаившийся там холод резанул, как нож.
– Покои герцогини, – возвестил старик.
Те же выцветшие фрески на стенах и потолке, те же бесконечные узоры скальолы под ногами. Искусно инкрустированные перламутром секретеры из черного дерева чередовались с потускневшими золочеными постаментами, поддерживающими китайских чудовищ. С полотна над камином надменно взирал поверх наших голов господин в испанском камзоле.
– Герцог Эрколе II, – пояснил старик, – кисти Генуэзского священника[5].
Бледное, как у восковой фигуры, лицо с узкими бровями, вздернутым носом и полуприкрытыми веками было словно вылеплено руками священника; размытый контур губ принадлежал человеку скорее тщеславному, чем жестокому: придирчивый рот, вечно готовый изловить речевую ошибку, как ящерица муху, – но неспособный складываться в твердое «да» или «нет». Одна рука герцога покоилась на голове обезьяноподобного карлика с жемчужными сережками и в фантастическом наряде; другая перелистывала страницы фолианта, лежащего на черепе.
– Пожалуйте в опочивальню герцогини, – позвал старик.
Здесь ставни пропускали лишь две узенькие полоски света: два золотистых луча, которые тут же поглощал призрачный мрак. На помосте высилось брачное ложе, зловещее, формальное; балдахин был приподнят, меж штор истекал кровью Христос, а с холста над каминной полкой нам через всю комнату улыбалась дама.
Старик открыл ставни, и я смог разглядеть портрет. Что за дивное лицо! В нем подобно ветерку на июньском лугу искрился смех и чувствовалась какая-то особенная мягкость, словно податливую богиню Тьеполо[6] втиснули в платье семнадцатого века.
– После герцогини Виоланты здесь никто не спал, – сообщил старик.
– Герцогини Виоланты?..
– Здешней госпожи – первой жены герцога Эрколе II.
Он достал из кармана ключ и отпер дверь в дальнем конце комнаты.
– Дальше часовня. Здесь выход на балкон герцогини.
Следуя за ним, я обернулся – герцогиня проводила меня едва заметной улыбкой.
Я ступил на шершавый пол украшенного лепниной балкона над часовней. Между пилястрами плесневели битумные святые, искусственные розы в вазах у алтаря посерели от пыли, а под ажурными розетками свода примостилось птичье гнездо. Перед алтарем стояли в ряд несколько кресел и коленопреклоненная скульптура, при виде которой я невольно отпрянул.
– Герцогиня Виоланта, – шепотом пояснил старик. – Работа кавалера Бернини[7].
Образ женщины в бархатной накидке и воздушных кружевах, с возведенными к небу руками и обращенным к табернаклю лицом совершенно потрясал. Неподвижное присутствие, застывшее в молитве перед заброшенной святыней, вызывало бурю чувств. Лица я видеть не мог и гадал, скорбь или благодарность заставили ее поднять руки и устремить взор к алтарю, где мраморным мольбам никогда не вторила живая молитва. Я спустился за своим проводником по ступеням, в волнении ожидая увидеть мистическое воплощение земных прелестей гениальным художником, – Бернини был в этом отношении непревзойденным мастером. Во всем облике герцогини ощущался небесный бриз, трепещущий в ажурных кружевах и выбивавшихся из прически локонах. Скульптор изумительно уловил изящный наклон головы, нежную линию плеч. Я обошел скульптуру и заглянул ей в лицо… О ужас! Никогда еще ненависть, мятеж и агония до такой степени не смешивались в одном застывшем человеческом лице.
Старик перекрестился и шаркнул по мрамору.
– Герцогиня Виоланта, – повторил он.
– Та же, что на портрете?
– Э-э, да, та же самая.
– Но… что у нее с лицом?
Он пожал плечами и отвел свой невидящий взгляд. Потом огляделся по сторонам, схватил меня за рукав и прошептал:
– Оно таким не было.
– Оно… что?
– Лицо – таким жутким.
– Лицо герцогини?
– Нет, статуи. Оно изменилось после…
– После чего?
– После того, как ее сюда водрузили.
– Вы хотите сказать, лицо статуи изменилось?!
Он принял мое потрясение за недоверие и обиженно отпустил рукав.
– Ну, так говорят. Я всего лишь повторяю, что слышал. Почем мне знать? – Он вновь зашаркал по мраморному полу. – Негоже тут задерживаться, никто сюда не заходит. Больно уж холодно. Но господин велели «все показать».
Я звякнул лирами.
– И уверяю вас, что хочу все посмотреть и послушать. Тем более эту историю… Кто вам ее поведал?
Его ладонь вновь накрыла мой рукав.
– Тот, кто видел все своими глазами, клянусь Богом!
– Своими глазами?
– Ну да, бабка моя. Я очень стар, сэр.
– Ваша бабушка? А она-то откуда знала?
– Она была прислугой герцогини, с вашего позволения.
– Ваша бабушка? Двести лет назад?
– Не верите? Думаете, так долго не живут? На все Божья воля. Я очень стар, и бабушка была старой-престарой, когда я родился. Перед смертью она почернела, что твоя чудотворная Дева, и дышала с присвистом, словно ветер в замочной скважине. Я был совсем еще малышом, когда она открыла мне тайну статуи. Тем же летом и померла. Как сейчас помню, мы сидели на скамейке в саду, той, что рядом с прудом. Ей-богу, могу вас даже к скамейке проводить…
На сад опустился тяжелый послеполуденный зной: не живое гудящее тепло, а затхлый выдох умирающего лета. Статуи и те, казалось, задремали, как скорбящие у смертного одра. Из растрескавшейся почвы подобно языкам пламени то и дело выскакивали ящерицы, а скамью в калиновой нише покрыли блестящие ярко-синие тельца мертвых мух. Перед нами желтел пруд – высохшая мраморная плита над гниющими тайнами. Дальше возвышалась вилла, похожая на лицо покойника, с кипарисами вместо свечей по бокам…
– По-вашему, мать моей матери никак не могла прислуживать герцогине? Почем мне знать? Здесь давно ничего не происходит, отчего прошлое представляется не таким уж и далеким – не то, что вам, городским… Только вы мне вот что скажите: откуда ей тогда известно о статуе? А? Сами подумайте, сэр! Бабушка все своими глазами видела, уж в этом я готов поклясться – она потом не улыбалась аж до тех самых пор, как взяла в руки своего первенца… ее отвез к повитухе Антонио, сын тогдашнего дворецкого, тот самый, который тайком передавал письма… Так о чем бишь я? Ах да… Бабка моя, чтоб вы понимали, приходилась племянницей старшей горничной Ненчи и была совсем крохой, когда умерла герцогиня; она очень горевала по госпоже, скучала по ее веселым розыгрышам и разным там песенкам. По-вашему, она наслушалась историй от других и вообразила, что видела все воочию? Может, и так, вы лучше не спрашивайте у неграмотного старика; мне и самому случается так живо припоминать кое-какие из ее рассказов, как будто своими глазами все видел. Странное это место, скажу я вам. Никто здесь не бывает, ничто не меняется, и воспоминания о былом так и встают перед глазами, что твои статуи в саду…
Началась эта история летом, господа тогда вернулись от берегов Бренты. Герцог Эрколе женился на венецианке. В те времена, чтоб вы понимали, Венеция была веселым городом, дни текли под смех и музыку – прямо как гондолы по воде. В первую их осень герцог, дабы ублажить супругу, отвез ее обратно на Бренту – у ее отца был там большой дворец с такими садами, аллеями для игр в шары, гротами и игорными домами, каких свет не видывал. Гондолы у порога, конюшня, сплошь заставленная позолоченными каретами, театр, полный актеров, и кухни вам, и конторы, и повара с лакеями – те целыми днями только и делали, что угощали шоколадом прекрасных дам в масках и фалбалах, окруженных собачками, арапами и abates[8]. Эх! Так себе и представляю, будто сам побывал. Бабушкина тетка Ненча, чтоб вы понимали, сопровождала туда герцогиню, а вернулась с круглыми, как плошки, глазами и до конца года даже не взглянула на здешних парней, которые за ней приударяли.
Не знаю, что уж у них там не задалось, – бабка моя толком не поняла, потому что Ненча молчала как рыба, когда дело касалось госпожи, – вот только по возвращении в Виченцу герцог приказал привести виллу в порядок и весной привез сюда герцогиню. Несчастной та, ежели верить бабушке, отнюдь не выглядела и жалости не вызывала. Может, ей тут было лучше, чем сидеть взаперти в городе, в тамошних высоких стенах, где священники появлялись и исчезали неслышно, что твои коты на охоте, а герцог вечно закрывался у себя в библиотеке для бесед с учеными мужами. Герцог, чтоб вы понимали, сам был ученым – заметили, он на портрете с книгой? Те, кто читает, рассказывают, что в них полно диковинных чудес; все равно как приехавший с ярмарки по ту сторону гор расписывает потом домочадцам, что, мол, ничего подобного в жизни не видывал. А герцогиня была совсем из другого теста. Ей нравилось музицировать, спектакли разные ставить, веселиться с такими же молодыми людьми, как она. Герцог был угрюм, молчалив, ступал тихо, уперев глаза в пол, – ни дать ни взять только что с исповеди; стоило собачонке герцогини за ним увязаться, так он начинал приплясывать и отмахиваться, как от осиного роя; при смехе герцогини он вздрагивал и морщился, как от скрежета алмаза по стеклу. А герцогиня – та смеялась все время.
Поначалу она ушла с головой в благоустройство виллы; занималась разбивкой парка с гротами и рощами, придумывала всякие розыгрыши: то тебя неожиданно обливала струйка воды, то в пещере обнаруживался отшельник, то из зарослей на гостей выскакивали дикари. На такие дела у ней было полно фантазии, однако со временем и она иссякла. Поговорить бедняжке было не с кем, кроме прислуги и капеллана – скучного книжного червя, – вот она и зазывала бродячих артистов из Виченцы, фигляров и гадалок с рынка, странствующих знахарей и астрологов в компании диковинных дрессированных животных. Только все равно тосковала по обществу. Служанки ее очень любили, а потому страшно радовались, когда появился кузен герцога – кавалер Асканио. Он поселился на виноградниках по ту сторону долины – вон там, видите, розоватый дом в тутовых зарослях, с красной крышей и голубятней?
Кавалер Асканио происходил из знатного венецианского дома – pezzi grossi «Золотой книги»[9]. Его прочили в церковники, да какое там! Сражения интересовали молодого человека куда больше, чем молитвы, а потому он подался в кадеты и вверил судьбу капитану герцога Мантуи – высокопоставленного венецианского вельможи, который не особо ладил с законом. Так или иначе, кавалер воротился в Венецию, судя по всему, с подпорченной репутацией из-за связи с тем господином, о котором я упомянул. Поговаривали даже, что он пытался похитить монашку из монастыря Санта-Кроче – уж не знаю, правда ли. В общем, по словам бабки, нажил он себе врагов; дело кончилось тем, что Десятка[10] под первым же предлогом сослала его в Виченцу. Само собой, герцог не мог не соблюсти приличий и пригласил кузена в гости – так тот впервые оказался на вилле.
Юноша был красив, что твой святой Себастьян, а музыкант – каких поискать: пел под лютню песни собственного сочинения, да так, что у моей бабушки аж сердце екало, а кровь растекалась по телу, как терпкое вино. Для всех он умел находить доброе слово, одевался по французской моде, а благоухал слаще бобового поля; всякая душа в округе радовалась, завидя его.
Мудрено ли, что и герцогине он пришелся по нраву? Молодость тянулась к молодости, смех – к смеху, и те двое подходили друг другу, как две свечи на алтаре. Герцогиня… Вы видали ее портрет, сэр, так вот он, со слов бабушки, имел с ней такое же сходство, как сорняк с розой. Кавалер наш, как и подобает поэту, уподоблял молодую госпожу в своих песнях всем языческим богиням древности, которые, несомненно, были куда прекраснее простых женщин, и, ежели верить бабушке, рядом с герцогиней другие женщины выглядели размалеванными французскими куклами, которых выставляли в дни Вознесения на Piazza. Уж прихорашиваться ей, во всяком случае, нужды не было – всякое платье, какое бы она ни надевала, сидело на ней как оперенье на птице, и волосы она специально не высвечивала на крыше[11] – они блестели сами по себе, как нити пасхальной ризы. Кожа у ней была белее пшеничного хлеба, а рот сладок, как спелый инжир…
Вскоре, чтоб вы понимали, сэр, молодые люди стали неразлучны – все равно что пчела и лаванда. Завсегда вместе: песни поют, в шары играют, по парку гуляют, заходят в вольеры и гладят там собачек и обезьянок ее милости. Герцогиня веселая, скачет, словно жеребенок, постоянно шутит и смеется, разыгрывает со своими зверушками сценки, как с комедиантами, сама переодевается в крестьянку или монашку (видели бы вы, как она однажды выдала себя капеллану за сестру милосердия!), а то обучает парней и девушек с виноградников танцевать и петь мадригалы. Да и кавалер был, надо сказать, необычайно изобретателен во всяких развлечениях, и порой дни были слишком коротки, чтобы вместить все их увеселения.
Однако к концу лета герцогиня приуныла, музыку слушала лишь печальную, и они вдвоем часто уединялись в беседке в дальнем конце сада. Там-то их и застал герцог, нагрянув однажды из Виченцы в своей позолоченной карете. Он заезжал на виллу раз или два в год, и, как назло, бедную герцогиню в тот день угораздило одеться по венецианскому обычаю, открывши плечи, на что герцог всегда хмурился, и распустить припудренные золотом локоны. В общем, они втроем выпили шоколаду в беседке, и Бог знает, что у них там стряслось. Только герцог уехал, предложив кузену место в своей карете, и больше кавалера никто не видел.
Приближалась зима, и бедняжка вновь осталась одна. Служанки опасались, как бы она не впала в глубокое уныние, да не тут-то было! Госпожа проявляла такую жизнерадостность и умиротворение, что моей бабушке даже немного обидно стало за несчастного молодого человека, который в то время изнывал от тоски по другую сторону долины. Правда, герцогиня сменила платья с золотой шнуровкой на вуаль, а толку-то? По мнению Ненчи, так она выглядела еще прекраснее, чем вызывала еще большее неудовольствие герцога. Тот зачастил на виллу, однако, хотя и находил госпожу за каким-нибудь невинным занятием вроде вышивания или музицирования или за играми с горничными, неизменно уезжал с кислой миной, пошептавшись с капелланом. В отношении последнего, надо сказать, даже бабушка признавала, что ее милость обошлась с ним довольно неосмотрительно. Видите ли, его преподобие обычно зарывался в свои книги, как мышь в сыр, и с герцогиней заговаривал редко, – так вот однажды он дерзнул попросить у ней денег, причем, как уверяла Ненча, немалую сумму, чтобы закупить целый сундук фолиантов, которые ему привез один заморский торговец; на что герцогиня, которая книг на дух не переносила, рассмеялась и с былым задором воскликнула:
– Пресвятая Дева Мария, куда нам столько книг?! Меня ими и так чуть не задушили в первый год брака. – Видя, как капеллан оскорбился, она добавила: – Покупайте их себе сколько влезет, любезный капеллан, если отыщете денег. Мне же еще надо оплатить свое бирюзовое ожерелье, и статую Дафны в конце лужайки для игры в шары, и индийского попугая, которого мой арапчонок привез из Богемии на День святого Михаила – как видите, у меня нет денег на пустяки.
Капеллан смущенно отступил назад, а госпожа бросила ему через плечо:
– Помолитесь святой Бландине – авось она откроет для вас карман герцога!
Тогда он еле слышно произнес:
– Благодарю за прекрасный совет, ваша светлость; моление сей блаженной мученице уже помогло мне снискать расположение герцога.
Стоявшая рядом Ненча потом вспоминала, как герцогиня зарделась и махнула капеллану вон из комнаты. Затем крикнула моей бабке (та с радостью бегала по таким поручениям):
– Пусть сын садовника Антонио ждет меня в саду – хочу распорядиться насчет новых гвоздик…
Не помню, говорил ли вам, сэр: в крипте под часовней испокон веков стоит каменный гроб с бедренной костью блаженной святой Бландины Лионской; мне рассказывали, что один французский вельможа подарил реликвию предку нашего герцога, когда они вместе сражались с турками, и кость всегда была объектом глубокого почитания в сей прославленной семье. Так вот, с тех пор как герцогиню вновь оставили одну, она воспылала особой преданностью древней фамильной реликвии, часто молилась в часовне и даже велела заменить каменную плиту, закрывавшую вход в крипту, на деревянную, дабы легче туда спускаться и преклонять колени у гроба. Сие служило назиданием для всех домочадцев и должно было радовать капеллана, но он, чтоб вы понимали, был из тех, кто и самое сладкое яблоко жует с кислой миной.
Как бы то ни было, герцогиня, выгнав капеллана, сбежала в сад и дала распоряжения Антонио насчет новой рассады гвоздик; остаток дня она провела в доме, нежно играя на клавесине. По разумению Ненчи, госпожа допустила оплошность, отказав капеллану в просьбе, однако она смолчала: взывать к рассудку герцогини было все равно что молить о дожде во время засухи.
Зима в тот год наступила рано, в канун Дня Всех Святых на холмах уже лежал снег, ветер разметал сады и повалил лимонные деревья в оранжерее. Герцогиня почти не выходила из своих покоев, сидела у огня, вышивала, читала набожные книги (чего раньше никогда не делала) и частенько молилась в часовне. Что до капеллана, то он заходил в часовню лишь для того, чтобы отслужить утреннюю мессу – герцогиня обычно восседала на балконе, а слуги мучились ревматизмом на мраморном полу. Сам капеллан ненавидел холод и проговаривал мессу с такой поспешностью, будто за ним гнались ведьмы. Остальное время он проводил в библиотеке у горящего камина, корпя над своими извечными книгами…
Вы, почитай, уж и не надеетесь, сэр, что я когда-нибудь доберусь до сути этой истории, но поверьте, я нарочно медлил, страшась того, что случилось дальше. Зима была долгой и суровой. С наступлением холодов герцог вовсе перестал наведываться, и у герцогини не осталось никого, кроме горничных и садовников, с кем можно было бы поговорить. Однако держалась она прекрасно: бабушка рассказывала, как госпожа сохраняла спокойствие и бодрость духа – разве что стала дольше молиться в часовне, где для нее весь день горел очаг. Понимаете, когда молодых лишают их естественных удовольствий, они довольно часто становятся набожными; моя бабушка называла благодатью, что, лишенная общения с живыми грешниками, госпожа нашла утешение в усопшей святой.
В ту зиму бабушка редко видела герцогиню – та хоть и проявляла недюжинную стойкость, все больше и больше замыкалась в себе, близко подпускала лишь Ненчу, да и ту отсылала, когда шла молиться, ибо набожность ее отличалась истинным благочестием, которое не выставляют напоказ; герцогиня не желала, чтобы ее видели за молитвой, и велела Ненче предупреждать о приближении капеллана всякий раз, когда молилась.
Пришла весна, и однажды вечером бабушка моя сильно напугалась. Она не отрицала, что отчасти сама была виновата, потому как гуляла в липовой аллее с Антонио, хотя тетушка засадила ее за шитье. Заметив огонек в теткином окне, бабушка, боясь разоблачения, побежала к дому прямиком через лавровые заросли. Она думала незаметно проскользнуть через буфетную и, крадясь вдоль часовни, шла почти на ощупь, потому что уже стемнело, а луна едва взошла. Тогда-то бабушка услышала позади себя треск, будто кто-то выпрыгнул из окна. Сердце у юной дурехи ушло в пятки. Она оглянулась на бегу и увидела мелькнувшего на террасе человека; когда он завернул за угол, бабушка была готова поклясться, что заметила подол капеллана. Странное, конечно, дело: зачем капеллану выскакивать из окна часовни, ежели он мог пройти в дверь? Вы, наверное, заметили, сэр, из часовни есть дверь в гостиную на первом этаже; иначе выйти можно только через балкон герцогини.
Бабушка сколько ни думала, так ни до чего и не додумалась и в следующий раз, когда встретила Антонио в липовой аллее (а она с перепугу не выходила туда аж несколько дней), рассказала ему о происшествии. К ее удивлению, тот лишь рассмеялся: «Эх ты, дуреха, он не прыгал из окна, а пытался заглянуть внутрь»; и больше она не выбила из него ни слова.
Наступили пасхальные дни, и до обитателей виллы дошли слухи, что герцог отправился на праздники в Рим. Приезды и отъезды его ничего особенно не меняли, и все же домочадцы вздохнули свободнее, узнав, что желтушное лицо его светлости находится в дальней части Апеннин; не рад был только капеллан.
И вот в один из майских дней после долгой прогулки с Ненчей по террасе, вволю налюбовавшись на пейзаж и насладившись ароматом желтофиоли в каменных вазах, герцогиня удалилась в свои покои, велев подать еду в опочивальню. Бабушка, которая принесла туда блюда, не могла не заметить, что госпожа особенно прихорошилась: в честь прекрасной погоды надела серебряное платье и украсила оголенные плечи жемчугом – впору танцевать на балу у императора. Трапезу она тоже заказала особенную: желе, пирожки с дичью, фрукты в сиропе, пирожные с пряностями и фужер греческого вина – слишком изысканную для герцогини, которую еда всегда заботила мало. Пока служанки расставляли перед ней блюда, она кивала и хлопала в ладоши, приговаривая:
– Ух и наемся сегодня на славу!
Внезапно настроение герцогини переменилось; она отошла от стола, попросила подать ей четки и обратилась к Ненче:
– Из-за такой чудесной погоды я совсем забыла о своих обязанностях. Пойду помолюсь перед трапезой.
Она приказала всем выйти и, по обыкновению, заперла за собой дверь, а моя бабушка и ее тетка отправились в бельевую.
Окна бельевой выходили во двор, и бабушка увидала престранное зрелище: сначала по аллее въехала карета герцога (который якобы пребывал в Риме), а за ней, запряженная длинной вереницей мулов и волов, тащилась повозка, на которой возвышалось нечто, очертаниями напоминавшее коленопреклоненную фигуру, накрытую саваном. От этого жуткого вида бедолага остолбенела, а когда очнулась, карета герцога уже успела подъехать к крыльцу. Ненча, завидев процессию, побледнела и выбежала из комнаты. Не на шутку перепугавшись, племянница, то бишь бабка моя, припустила за ней. В коридоре на пути к часовне они наткнулись на погруженного в книгу капеллана; тот поинтересовался, куда это они так спешат. Девчушки ответили, что торопятся доложить госпоже о прибытии герцога, и тогда священник страшно удивился и, ахая и охая на все лады, начал задавать разные вопросы, так что когда он их наконец пропустил, герцог был совсем близко. Ненча добежала до часовни первая и едва успела крикнуть через дверь, что идет герцог, как тот поравнялся с ней, а за ним подоспел и капеллан.
В следующее мгновение дверь распахнулась – и на пороге появилась герцогиня. В одной руке стиснуты четки, на оголенные плечи накинута шаль, сквозь которую они все равно светились, как луна сквозь туман; весь ее облик так и дышал красотой.
Герцог с поклоном взял руку супруги.
– Синьора, не могу вообразить большей радости, чем та, что я испытал, нежданно застав вас во время богослужения.
– А я могла бы испытать радость куда большую, – отвечала та, – если бы ваша светлость продлили ее, уведомив о своем приезде загодя.
– Ожидай вы меня, синьора, – возразил он, – то и тогда вряд ли сумели бы выглядеть более подобающе. Мало найдется дам с вашей красотой и молодостью, готовых прихорашиваться ради поклонения святой так, будто идут на свидание с любовником.
– Синьор, – проговорила герцогиня, – в отсутствие счастья наслаждаться последним мне остается лишь в полной мере довольствоваться первым… Что это?! – воскликнула она, отшатнувшись и выронив четки.
В конце коридора раздался шум – по нему волокли что-то тяжелое, и вскоре дюжина мужчин втащила в комнату завернутую в саван фигуру.
– Синьора, – герцог указал на предмет, – это знак моего преклонения перед вашей образцовой набожностью. Я с особым удовлетворением прослышал о вашей преданности блаженным мощам, хранящимся в этой часовне, и чтобы увековечить вашу праведность, которую не сломили ни суровая зима, ни знойное лето, я приказал поставить перед алтарем над входом в крипту ваше скульптурное изображение, мастерски выполненное самим кавальером Бернини.
Герцогиня побледнела, однако улыбнулась.
– Чтобы увековечить мою праведность, – игриво сказала она, – ваша светлость, смотрю, решили надо мною подшутить…
– Подшутить? – перебил ее герцог. Он подал знак слугам, которые уже подтаскивали статую к порогу часовни. В одно мгновение они сдернули с нее тряпки – и все увидели стоящую на коленях герцогиню. Удивленный ропот пронесся по комнате, сама же герцогиня сделалась белее мрамора. – Это вовсе не шутка, а триумф непревзойденного искусства Бернини! Сходство удалось благодаря вашему миниатюрному портрету кисти божественной Элизабетты Сирани[12], который я отправил мастеру около полугода тому назад, – и взгляните на этот достойный восхищения результат!
– Полгода назад! – вскричала госпожа и упала бы в обморок, не подхвати ее герцог.
– Поверьте, – произнес он, – ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем такая бурная ваша реакция; ибо настоящая набожность всегда скромна, и лучше выразить свою благодарность вы бы просто не сумели. А теперь, – обратился герцог к слугам, – пора водрузить статую на место.
Силы, казалось, вернулись к герцогине, и она обратилась к мужу с глубочайшим почтением:
– Как верно заметила ваша светлость, то, что я поражена столь неожиданному вниманию, совершенно естественно, и какие бы почести вы мне ни оказывали, я почту за честь принять их. Прошу лишь, в знак уважения к моей скромной праведности, поместить статую в самой отдаленной части часовни.
– Помилуйте! – Герцог аж побагровел. – Вы хотите, чтобы творение знаменитого скульптора, которое, не скрою, обошлось мне в немалую сумму золотом, сравнимую со стоимостью приличного виноградника, было задвинуто подальше от глаз, словно работа какого-нибудь деревенского каменотеса?!
– Скрыть от глаз я желаю не шедевр, а свое с ним сходство.
– Если вы годитесь для моего дома, синьора, то сгодитесь и для Божьего, а вы имеете право на почетное место в обоих. Тащите статую, бездельники! – прикрикнул герцог на слуг.
Госпожа покорно отступила.
– Вы, как всегда, правы, синьор. И все же я предпочла бы поставить статую слева от алтаря, чтобы, глядя вверх, она смотрела бы на ваше кресло на балконе.
– Мне приятно, синьора, что вы оказываете мне такое внимание; вот только слева от алтаря я намерен в скором времени поставить собственную статую, а место жены, как вам известно, – по правую руку от мужа.
– Верно, милорд, но, опять же, если моему бедному подобию выпала незаслуженная честь преклонить колени рядом с вашим, почему бы не поставить обоих перед алтарем, где мы и имеем обыкновение молиться?
– И где же в таком случае станем молиться мы? Кроме того, – все так же учтиво добавил герцог, – желая поместить вашу статую непосредственно над входом в крипту, я преследую и более практическую цель: таким образом я не только отмечу вашу особую преданность сей блаженной святой, но и, замуровав к ней доступ, обеспечу вечную сохранность костям святой мученицы, которые до сего дня были слишком доступны для кощунственных вторжений.
– О каких вторжениях вы говорите, милорд?! – вскричала герцогиня. – Никто без моего разрешения не может войти в часовню.
– В чем я нисколько не сомневаюсь, как и всецело верю тому, что слыхал о вашей набожности; однако злоумышленник способен проникнуть ночью, разбив окно, и ваша светлость об этом даже не узнает.
– Я чутко сплю, милорд.
– Ужели? – нахмурился герцог. – В вашем возрасте это плохой знак. Я позабочусь о том, чтобы вам выдали снотворное.
В глазах герцогини заблестели слезы.
– Значит, вы готовы лишить меня утешения, которое дает мне посещение сиих святых реликвий?
– Скорее вверяю их вам на хранение, ибо не знаю никого, кто мог бы позаботиться о них лучше.
К тому времени статую почти водрузили на деревянную плиту, прикрывавшую вход в крипту, но герцогиня, шагнув вперед, преградила собой путь.
– Синьор, позвольте мне хотя бы сегодня вечером прочитать последнюю молитву рядом с этими святыми костями, а статую велите поставить завтра.
Герцог в два счета очутился рядом с ней.
– Великолепная идея, синьора; я спущусь туда с вами, и мы помолимся вместе.
– Синьор, за время вашего длительного отсутствия я – увы! – привыкла молиться в одиночестве и должна признать, что любое иное присутствие будет меня отвлекать.
– Синьора, я принимаю ваш упрек. Верно, доселе мои должностные обязанности вынуждали меня подолгу отсутствовать, но отныне я не покину вас, пока вы живы. Давайте же спустимся в крипту вместе.
– Нет! Я опасаюсь за здоровье вашей светлости: внизу слишком сыро.
– Тем более не стоит вам дышать таким воздухом; и зная неумеренность вашего рвения, я лучше уж немедля закрою вход в это место.
Герцогиня упала на колени перед плитой и, рыдая, воздела руки к небу.
– О, как жестоко, синьор, – взмолилась она, – лишать супругу доступа к священным реликвиям, что позволяли мне смиренно переносить одиночество, на которое обрекли меня обязанности вашей светлости! И если молитва и размышления дают мне право высказываться по таким вопросам, позвольте предупредить вас, синьор: боюсь, блаженная святая Бландина покарает нас, если мы навеки покинем ее досточтимые останки!
При этих словах герцог, видимо, заколебался, ибо был человеком набожным, и моя бабушка заметила, как он посмотрел на капеллана. Тот, робко подавшись вперед и уперев глаза в землю, сказал:
– В словах ее светлости поистине много мудрости, поэтому позвольте предложить, синьор, удовлетворить сие благочестивое желание и в знак почтения перед святой перенести мощи из крипты на место под алтарем.
– Прекрасно! – вскричал герцог. – Сделаем это тотчас же.
Герцогиня поднялась на ноги – и вид у ней был устрашающий.
– Нет уж, – твердо произнесла она. – Клянусь телом Божьим, после того как ваша светлость предпочел отвергнуть все просьбы, с которыми я к вам обратилась, я не потерплю вашего немедленного согласия с предложением кого-то другого!
Капеллан покраснел, герцог пожелтел, и несколько мгновений никто не произносил ни слова. Наконец герцог нашелся:
– Довольно разговоров, синьора. Желаете ли вы, чтобы мощи подняли из крипты?
– Я не желаю быть обязанной стороннему вмешательству!
– Ставьте статую на место! – гневно приказал герцог и насильно усадил герцогиню в кресло.
Бабушка рассказывала, что госпожа сидела там, прямая, как стрела, со сжатыми пальцами и гордо поднятой головой, глаза устремлены на герцога, пока статую волокли и водружали на плиту. Затем герцогиня встала и отвернулась. Проходя мимо Ненчи, она шепнула:
– Пришли ко мне Антонио.
Но не успели те слова слететь с ее губ, как между ней и горничной встал герцог.
– Синьора, – заговорил он лилейным голосом, а сам так и сиял, – я прибыл прямиком из Рима, спеша привезти вам сие доказательство моего глубочайшего почтения. Прошлую ночь я провел в Монселиче и с первым проблеском рассвета вновь пустился в путь. Неужто вы не удостоите меня приглашения на ужин?
– Разумеется, милорд, – ответила герцогиня. – Стол будет накрыт в трапезной через час.
– А почему не в ваших покоях, синьора? Я слышал, вы пристрастились ужинать именно там.
– В моей спальне? – переспросила герцогиня, смешавшись.
– Вы что-то имеете против? – настаивал он.
– Решительно ничего, синьор, лишь дайте мне время привести себя в порядок.
– Я подожду в кабинете возле вашей спальни, – ответил герцог.
При этих словах, рассказывала бабка, герцогиня посмотрела так, будто врата Господа захлопнулись перед ней, заточив навеки в аду. Она позвала Ненчу и удалилась в свои покои.
Моя бабушка помнила, что герцогиня поспешно нарядилась с необычайной пышностью, припудрила волосы золотом, подрумянила лицо и декольте, обвесила себя драгоценностями, пока не засияла, что твоя Богоматерь Лоретская; едва приготовления были закончены, вошел герцог, а за ним и слуги с ужином. Герцогиня отослала Ненчу, и о том, что было дальше, бабка узнала позже от помощника кладовщика, который приносил им блюда и ждал в кабинете, ибо в спальню вхож был только личный лакей герцога.
Так вот, со слов того паренька, сэр, – который, надо сказать, глядел во все глаза и слушал во все уши, потому как никогда еще его не подпускали так близко к герцогине, – господа пребывали в прекрасном расположении духа, герцогиня игриво упрекала мужа за долгое отсутствие, а герцог клялся, что нет ему наказания строже, чем застать ее такой красивой. Беседа их продолжалась в подобном тоне, с такими подшучиваниями со стороны герцогини, такими нежными ухаживаниями со стороны герцога, что парнишка отозвался о них как о влюбленных, воркующих летней ночью в винограднике; так продолжалось, пока слуга не принес крепленое вино.
– Ах, – воскликнул герцог, – сей изумительный вечер восполняет те долгие скучные дни, что я провел вдали от вас. Не помню удовольствия слышать ваш смех с того прошлогоднего вечера, когда мы пили шоколад в беседке вместе с кузеном Асканио. Кстати, чуть не забыл: в добром ли он здравии?
– Я о том не осведомлена, – ответила герцогиня. – Вашей светлости стоит обязательно отведать инжир, запеченный в мальвазии…
– Готов отведать все, что вы предложите, – проговорил он и, пока она подвигала к нему инжир, добавил: – Не испытывай я сейчас такого полного наслаждения, я бы, наверное, пожелал, чтобы с нами был мой кузен. Асканио – на редкость приятная компания за ужином. Что скажете, синьора? Я слышал, он все еще здесь; не послать ли нам за ним – пусть присоединится?
– Ах, – молвила герцогиня со вздохом и томным взором, – я уже, смотрю, наскучила вашей светлости?
– Помилуйте, синьора! Верно, Асканио – отличный малый, но в данный момент его главное достоинство – в его отсутствии. Однако я так нежно отношусь к кузену, что, ей-богу, не прочь осушить за его здравие бокал!
С этими словами герцог поднял свой кубок и подал знак слуге, чтобы тот наполнил кубок герцогини.
– За моего кузена, – воскликнул он, вставая, – которому хватает ума и воспитания, чтобы не появляться, когда ему не рады. Так выпьем же за его долгую жизнь… Синьора?
Герцогиня, которая сидела с изменившимся лицом, тоже поднялась и поднесла к губам свой бокал.
– И за его счастливую смерть! – произнесла она не своим голосом.
С последним словом пустой бокал выскользнул у ней из рук, и бедняжка ничком упала на пол.
Герцог крикнул служанкам, мол, госпожа в обмороке; те прибежали и уложили ее на постель… Ненча говорила, что герцогиня ужасно страдала всю ночь, извиваясь, как еретик на костре, но не проронила больше ни слова. Герцог оставался при ней и с рассветом послал за капелланом; однако герцогиня лежала без сознания, зубы ее были стиснуты, так что она не смогла даже принять тело Господа нашего для причастия.
Герцог объявил родным и знакомым, что супруга его скончалась в результате злоупотребления крепленым вином со специями и омлетом из молоки карпа за ужином, который велела приготовить в честь его возвращения. А через год он привез на виллу новую герцогиню, которая подарила ему одного сына и пять дочерей.
Небо затянулось и приобрело стальной оттенок; на его фоне – бледно-желтая и непостижимая – мрачнела вилла. По парку гулял ветер, срывая то тут, то там пожелтевшие листья с платанов, а холмы на другой стороне долины налились пурпуром, словно грозовые тучи.
– И что же статуя?.. – напомнил я.
– Ах да, статуя. Вот что сказала мне бабушка, сэр, на этой самой скамейке, где мы в вами теперь сидим. Она, конечно же, боготворила герцогиню, как всякая девчонка ее лет боготворит прекрасную добрую госпожу, поэтому ночь у ней, сами понимаете, выдалась ужасная. К герцогине ее не пустили, и бабка просидела, скрючившись в уголке, слыша лишь доносившиеся из покоев крики и видя, как обезумевшие горничные мечутся туда-сюда и как в дверях то и дело появляется вытянутое лицо герцога. Капеллан стоял тут же, притаившись в передней, и не поднимал глаз от требника. Никто не обратил на бедняжку внимания ни в ту ночь, ни на следующее утро, и ближе к сумеркам, когда всех оповестили, что герцогини больше нет в живых, с ней случился благочестивый порыв помолиться за свою госпожу. Так вот, никем не замеченная, она прокралась в часовню. Внутри было мрачно и пусто, как вдруг, пройдя чуть дальше, бабушка услыхала тихий стон! Приблизившись к статуе, она увидела, что мраморное лицо, накануне такое милое и умиротворенное, приобрело известный вам вид, а из губ исходил тот самый стон. У моей бабки кровь застыла в жилах, хотя закричать она, как потом рассказывала, почему-то не сумела, а просто развернулась и выбежала прочь. В галерее она потеряла сознание, а когда очнулась, то узнала, что герцог наглухо замуровал вход в часовню и запретил кому-либо туда входить… До самой смерти герцога злополучное место больше не открывали, и новый наследник, войдя туда со своими слугами десять лет спустя, впервые увидал тот кошмар, который моя бабушка так долго хранила в сердце…
– А что же крипта? – спросил я. – Ее в конце концов открыли?
– Упаси Боже, сэр! – вскричал старик, крестясь. – Вы разве забыли о предостережении герцогини, что реликвии лучше не тревожить?
1901