Миссис Эттли никогда не видела ничего дурного в том, чтобы немного подбодрить чью-то страждущую душу.
Трудовые будни массажистки остались позади, и теперь она, удобно расположившись в кресле у камина и сложив натруженные руки на коленях, могла наконец не спеша и со всех сторон обдумать этот вопрос.
Миссис Эттли была уже настолько стара, что, когда вдова сына уезжала на целый день, сидеть с бабушкой приходилось внучке Мойре. Теперь девушка со скучающим видом ждала, пока прислуга соберет на стол холодный ужин и можно будет перейти в гостиную.
– Ты не поверишь, милочка, – заговорила миссис Эттли, – в какое уныние порой впадают богатые люди в своих больших роскошных домах, где у них и помощников тьма, и посуда серебряная, и звонок, который всегда под рукой, если нужно подвинуть в камине дрова или дать собаке попить… И какой прок от массажистки, которая прорабатывает одни только мышцы и не утешает заодно и душу? Доктор Уэлбридж, кстати, повторял это всякий раз, как назначал массаж трудному пациенту. А мне-то он всегда оставлял самых трудных, – с гордостью добавила она.
Миссис Эттли умолкла, заметив (ибо даже сейчас от нее мало что ускользало), что Мойра больше не слушает, ничуть, однако, не обидевшись, ибо на закате дней своих много с чем смирилась.
«На дворе чудесная погода, – думала она, – и внучке, скорее всего, не терпится убежать в кино, а может, тому молодому человеку удалось пораньше закончить дела в Нью-Йорке…»
Миссис Эттли ушла в свои мысли, которые вскоре, как часто бывает у стариков, начали просачиваться наружу.
– Ведь я добрая католичка и третьего дня так и сказала отцу Дивотту, что, мол, не боюсь предстать перед Всевышним, если он меня вдруг призовет. Хотя мне в любом случае придется ответить за то, как я поступила с миссис Клингсленд, ведь раз уж я так и не раскаялась, нет смысла рассказывать об этом отцу Дивотту. Верно же?
Миссис Эттли задумчиво вздохнула. Как многие богопослушные люди ее склада и сословия, она мнила, что сокрытый грех – по крайней мере, в том, что касается последствий, – грех как бы несовершенный, и это убеждение нередко помогало ей в нелегком деле примирения доктрины и практики.
Мойра Эттли, которая все это время отрешенно смотрела на пустынную воскресную улицу пригорода Нью-Джерси, в изумлении вытаращилась на бабушку.
– Миссис Клингсленд? А что такого ты сделала миссис Клингсленд?
До сих пор внучка слушала вполуха: обычное старческое бормотание не стоило того, чтобы в него вникать. Однако с миссис Эттли так было не всегда. Она перестала оказывать услуги богачам еще до первых признаков финансового краха, и ее цепкая память хранила картины шикарного прошлого, о котором молодое поколение знало лишь понаслышке. Бабушка обладала даром несколькими точными словами воскрешать сцены невообразимо роскошной и праздной жизни; она была словно гид, что ведет посетителя по сумеречным дворцовым галереям, то и дело поднимая лампу к светящемуся Рембрандту или позолоченному Рубенсу. При упоминании миссис Клингсленд эти блики прошлого засияли перед Мойрой ярче обычного. В семействе Эттли миссис Клингсленд всегда отводилось особое место. Все знали (хотя никто не знал почему), что именно с ее помощью бабушка в свое время сумела обзавестись небольшим домом с садиком в Монтклере, где и продержалась всю Великую депрессию благодаря удачным инвестициям, сделанным по совету одного банкира, близкого друга миссис Клингсленд.
– У нее была масса друзей, и все высокого полета, как ты понимаешь. Она не раз говорила мне: «Кора (заметь, как мило с ее стороны было звать меня по имени), Кора, мистер Стоунер посоветовал мне купить акции „Голден Флайер“, а мистер Стоунер работает не где-нибудь, а в банке „Нэшнл Юнион“. Он, что называется, вводит меня в курс дела, и если хотите, вложите вместе со мной. Хуже, во всяком случае, от этого точно не будет». Так и вышло: те акции помогли мне продержаться все эти ужасные годы; а теперь, думаю, они меня переживут и поддержат вас, детей и внуков.
Упоминание почитаемого в семье имени внезапно привлекло внимание Мойры Эттли. Ее насторожили слова «то, как я поступила с миссис Клингсленд», и рассеянность мгновенно сменилась любопытством. Каким образом могла бабушка навредить благодетельнице, щедрость которой неустанно вспоминала? Мойра всегда считала бабушку доброй и порядочной женщиной – по крайней мере, в отношении детей и внуков та проявляла истинное великодушие; к тому же с трудом верилось, что она, пусть даже оступившись однажды в жизни, навредила не кому-нибудь, а миссис Клингсленд. Что бы бабушка ни натворила, она с этим, похоже, примирилась, однако мысль, что она так и не покаялась в содеянном, явно засела где-то у нее в подсознании.
– Бабуль, ты же не хочешь сказать, что навредила такому доброму другу, как миссис Клингсленд?
Пронзительные глаза миссис Эттли блеснули из-под очков и испытующе уставились на внучку. Впрочем, уже через мгновение лицо ее приняло обычное выражение.
– Я и не говорю, что навредила. Во всяком случае, ничего дурного я ей не сделала. Бог с тобой, я бы ее в жизни не обидела! Я хотела только помочь. Но если пытаешься помочь слишком многим людям одновременно, дьявол обязательно заприметит. Видишь ли, милочка, в наше время квоты есть на все, даже на добрые дела.
Мойра сделала нетерпеливый жест. Философские разглагольствования бабули ее не интересовали.
– Ты сказала, что поступила как-то не так с миссис Клингсленд.
Проницательный взгляд миссис Эттли затуманили воспоминания. Она сидела молча, в трагическом бездействии сложив на коленях ладони.
– Интересно, а как поступила бы ты, – заговорила она вдруг, – если бы в одно прекрасное утро застала ее в шикарной постели с кружевом на простынях шириной в метр, и по тому, как она зарылась лицом в подушки, поняла, что она плачет? Открыла бы как ни в чем не бывало сумку и достала оттуда кокосовое масло, и тальк, и лак для ногтей, и все прочее и ждала бы, как статуя, пока она не повернется? Или подошла бы, ласково потрепала за плечо, как ребенка, и спросила бы: «Ну же, дорогая, почему бы вам не поведать Коре Эттли, что случилось?» Во всяком случае, именно так я и сделала; и она, с залитым слезами лицом, как у святой мученицы на алтаре, в ответ на мое «Поделитесь своей бедой, авось я помогу» простонала: «Эту потерю ничто не восполнит».
«Какую потерю?» – спросила я, с перепугу решив, прости Господи, что речь о сыне (хотя слышала, как он весело насвистывал, поднимаясь по лестнице). А она сказала:
«Красоту, Кора, я потеряла свою красоту – сегодня утром я видела, как она выскользнула из спальни…»
Тут уж я не знала, смеяться мне или сердиться.
«Красоту? – переспросила я. – И больше ничего? А я-то грешным делом подумала о вашем муже или сыне, или, на худой конец, о состоянии. Если речь всего лишь о красоте, то я для того и пришла, чтобы вернуть ее вам вот этими самыми руками. И не стыдно вам, с вашим-то ангельским лицом, говорить мне о потерянной красоте?» – Так прямо ей и сказала, потому как рассердилась не на шутку от такого кощунства.
– То есть она на себя зря наговаривала? – нетерпеливо допытывалась Мойра.
– Что потеряла свою красоту? – Миссис Эттли задумалась. – Понимаешь, милочка, тут как со штопкой: порой сядешь после полудня у окна, и при свете дня игла будто сама знает, куда идти; а уже через минуту смотришь и думаешь: «Зрение, что ли, подводит?» – потому что перед глазами все расплывается и свет незаметно покидает твой угол, хотя небо еще и не думало темнеть. В общем, с ней произошло нечто подобное…
Мойра, разумеется, никогда не штопала и не напрягала глаза в наступающих сумерках, поэтому опять перебила, все больше раздражаясь:
– Так что же дальше?
Миссис Эттли вновь задумалась.
– С тех пор она заставляла меня каждое утро повторять, что это неправда. А верила мне с каждым днем все меньше. И тогда она стала приставать к домочадцам, начиная с мужа, – бедолага и так терялся, если его спрашивали о чем-либо, кроме его бизнеса, клуба или лошадей, и, уж конечно, не замечал никаких изменений во внешности жены с того дня, когда лет двадцать до того привел ее в дом.
Помолчав немного, миссис Эттли продолжала:
– Только что бы он ей ни говорил, даже если бы у него хватило ума подобрать нужные слова, ничего не помогало. С того самого утра, как она увидела у глаз первую морщинку, она считала себя старухой, и эта мысль никогда не покидала ее больше чем на несколько минут зараз. Конечно, когда миссис Клингсленд наряжалась, веселилась и принимала гостей, вера в свою красоту возвращалась к ней и ударяла в голову, как шампанское; вот только выветривалась эта вера быстрее, чем шампанское, и она взлетала, как девчонка, наверх и, даже не сбросив свои наряды, плюхалась перед каким-нибудь огромным зеркалом – зеркала были в ее комнате повсюду – и смотрела не отрываясь на свое отражение, пока по напудренным щекам не начинали течь слезы.
– Что ж тут удивительного? Никому не нравится стареть, – сказала Мойра, вновь впадая в безразличие.
Бабушка мечтательно улыбнулась.
– Ну, я бы не сказала… моя старость, к примеру, благодаря ее доброте проходит очень даже безмятежно…
Мойра встала и пожала плечами.
– И тем не менее ты обмолвилась, что поступила с ней дурно. Как я, по-твоему, должна это понимать?
Миссис Эттли не отвечала. Она сидела, закрыв глаза и откинув голову на маленькую подушечку, подложенную под шею. Ее губы шевелились, но слов было не разобрать. Мойра подумала, что бабушка вот-вот уснет, а проснувшись, больше не вспомнит, о чем собиралась рассказать.
– Ну и скукотища торчать здесь с тобой, когда ты засыпаешь на ходу и даже не можешь толком объяснить, что произошло у вас с миссис Клингсленд, – проворчала она.
Миссис Эттли резко встрепенулась.
– Ну ладно, – начала она. – Ты, может, знаешь, что во время войны все благородные дамы (да и не только благородные) побежали сломя голову ко всяким предсказательницам, или ясновидящим, или как их нынче принято называть. Женщинам не терпелось узнать, что сталось с их мужчинами, и они были готовы немало за это платить… Каких только историй я не наслушалась – причем расплачивались за подобные услуги не одними деньгами! В этом деле хватало мошенников и шантажистов. По мне, так уж лучше пойти к цыганке на ярмарке… но тем дамам нужны были непременно ясновидящие.
Так вот, милочка, у меня чуть ли не с колыбели сильно развито шестое чувство. Я говорю не о гадании на кофейной гуще или раскладывании карт – это все для кухонной челяди. Нет, я всегда остро чувствовала, когда над кем-то, или рядом, или за чьим-то плечом маячило нечто… Моя мать, между прочим, как-то на закате увидала лепреконов на холмах Коннемара; по ее словам, от них жутко воняло[41]. Ну, в общем, я ходила по всяким богатым домам, делала господам массаж, ухаживала за лицом, и уж как я жалела бедолаг, из которых льстивые «прорицатели» обманом вытряхивали деньги… Однажды я все-таки не выдержала – сил не было смотреть, как несчастная женщина сходит с ума, потому что месяцы не получала известий от сына на фронте, – и я сжалилась, хотя и понимала, что это грех, и сказала ей: «Зайдите ко мне завтра, может, у меня для вас будет весточка». И ты не поверишь, так и случилось! В ту ночь мне приснилось, что ей пришло сообщение с хорошими новостями, а назавтра она получила телеграмму, что ее сын сбежал из германского лагеря.
После этого богатые дамы потянулись ко мне вереницей, одна за другой… Ты, милочка, была еще слишком мала, чтобы помнить, но твоя мама могла бы тебе порассказать. Только она, конечно, болтать не станет, потому что вскоре об этом узнал наш священник, и пришлось мне с этим делом завязать… так что мать тебе ничего не скажет. Но я всегда говорила: а что мне оставалось делать? Я же тогда в самом деле видела и слышала то, что другим было не дано. Дамы, разумеется, приходили ко мне якобы на процедуры… Я не виновата, что слышала и видела то, чего так жаждали их истерзанные души.
Да и неважно уже. Я с отцом Дивоттом давно все прояснила. С тех пор, как видишь, никто за мной по пятам не ходит, и прошу я лишь об одном: чтобы меня оставили в покое в моем старческом кресле…
Ну а с миссис Клингсленд – там совсем другая история вышла. Начать с того, что она была моей любимой пациенткой. Ради другого она была готова на все, если бы хоть на минуту могла перестать думать о себе. А это, я тебе скажу, для такой богатой дамы немало. Понимаешь, хотя деньги – все равно что броня, порой в ней бывают трещины, а миссис Клингсленд обладала любящей душой, просто никто не объяснил ей, что значит любить… Как же она удивилась бы, если бы ей это сказали! Она-то считала, что по уши утопает в любви и сама дарит ее направо и налево. А стоило появиться первым морщинкам вокруг глаз, тут же в себе разуверилась. И давай всех донимать, требовать от людей постоянных подтверждений своей красоте, причем все время искала новые жертвы, потому как старых знакомых быстро утомили ее бесконечные расспросы: «Вам не кажется, что я выгляжу не так хорошо, как прежде?» В доме бывало меньше и меньше народу, а те, что оставались, на взгляд простой массажистки вроде меня были не лучшего сорта. По-моему, бедной миссис Клингсленд они тоже не нравились.
Ну а как же дети, спросишь ты. Знаю, знаю. Она, конечно же, по-своему любила детей, но не так, как им хотелось бы. Старшая девочка – та вся в отца пошла: невзрачная и не шибко бойкая на язык. Собаки, да лошади, да спорт. Матери она сторонилась и побаивалась, и мать отвечала ей тем же. Сын в детстве был ласковый, поэтому миссис Клингсленд могла его тискать и одевать в черные вельветовые штанишки, как того маленького лорда Как-его-там[42]. Только мальчик вырос из штанишек, его отправили в школу, и она заявила, что он больше не ее маленький ласковый малыш.
Конечно, у нее оставались еще близкие подруги – в основном ровесницы, пожилые дамы (а она уже была пожилой; перемены, бесспорно, наступили), которые частенько заглядывали к ней посплетничать. Но, Бог свидетель, толку от тех подруг было мало, ведь не могла она обойтись без взглядов мужчин, пораженных ее красотой. А это получить она больше не могла, разве что за плату. Да и то с натяжкой…
Понимаешь, дама она была неглупая и сразу вычисляла тех, кто пытался подмазаться к ней ради наживы. Раньше она смеялась над дамами в возрасте с двойными подбородками, таскавшимися по ночным клубам со своими юными дружками, высмеивала влюбчивых старух. А сама не сумела смириться с тем, что перестала вызывать любовь и восхищение, хотя знала ведь, что когда-нибудь станет старухой!
Помню, как одна моя пациентка, привлекательность которой и в молодые годы не выходила за рамки того, что можно купить на Пятой авеню, потешалась над миссис Клингсленд, над страхом той перед старостью и жаждой восхищения – а я, слушая ее, вдруг подумала: «А ведь мы обе даже не представляем себе, как страдает красивая женщина, когда теряет свою красоту. Для нас и тысяч таких, как мы, начать стареть – все равно что перейти из светлой теплой комнаты в чуть менее теплую и светлую; а для такой красавицы, как миссис Клингсленд, это все равно что шагнуть из залитого светом бального зала, заставленного цветами и канделябрами, на снег в зимнюю ночь». Мне аж язык пришлось прикусить, чтобы ненароком не высказать это вслух той пациентке…
Миссис Клингсленд слегка воспряла духом, когда ее сынок повзрослел и уехал учиться. Она время от времени навещала его, или он приезжал домой на праздники. Он ходил с ней по ресторанам или на танцы, и стоило какому-нибудь метрдотелю принять их за пару, так она потом не умолкала об этом целую неделю. Но как-то раз один швейцар сказал: «Лучше поторопитесь, мистер. Ваша мать вас заждалась, вон какой у нее унылый вид». После того ей разонравилось выходить в люди с сыном.
Какое-то время она утешалась тем, что рассказывала мне о своих былых победах, а я терпеливо слушала, потому как уж лучше ей было говорить со мной, чем со льстецами, которые вокруг нее вились.
Ты, милочка, не подумай, я вовсе не считаю миссис Клингсленд дурной женщиной. Она была ласкова с мужем и дружелюбна с детьми, просто они все меньше и меньше ее интересовали. Ей нужно было лишь зеркало, в которое можно без конца смотреться; а когда близкие люди уделяли ей достаточно внимания, чтобы послужить зеркалом (что случалось нечасто), ее не сильно радовало собственное отражение. Вскоре у ней выпал зуб, она начала красить волосы, даже в салон записалась, чтобы подтянуть лицо, но быстро струсила и сбежала оттуда, сделавшись похожей на привидение с обвисшим глазом, с которого те начали процедуры.
Вот тут-то я забеспокоилась по-настоящему. Миссис Клингсленд стала угрюмой, озлобленной; только мне и могла излить душу. Она не отпускала меня часами, оплачивая другие сеансы, которые мне приходилось отменять, и без конца повторяла одно и то же: мол, в молодости, когда она входила в бальный зал, или ресторан, или театр, все немедленно бросали свои дела и смотрели на нее – даже актеры на сцене, говорила она. И, Бог свидетель, так оно и было. Да только прошло…
Ну а что я могла сказать? Она сама все прекрасно знала. Беда в том, что ее стали окружать люди, которые мне совсем не нравились. Как ты понимаешь, милочка, многие не прочь нажиться на слабых женщинах, не желающих примириться со старостью. Однажды она показала любовное письмо от человека, которого, по ее словам, знала только понаслышке. Какой-то там иностранный граф, у которого, если не ошибаюсь, случились неприятности в его собственной стране… Миссис Клингсленд со смехом разорвала то письмо. Потом от него же пришло другое, но это она рвать не стала – по крайней мере, при мне.
– О, я знаю, что ему нужно, такие мужчины всегда вьются вокруг глупых старух с деньгами… Ах, – вздохнула она, – в прежние времена все было иначе! Помнится, захожу я однажды в цветочный магазин, чтобы купить фиалки, и вижу юношу, пожалуй, чуть моложе меня, но я тогда все еще выглядела как девочка. При виде меня он умолк на полуслове и так побледнел, что я думала, в обморок упадет. В общем, купила я фиалки, а когда выходила, одна фиалка выпала из букета, и смотрю – он наклонился, поднял ее и спрятал на груди, как украденные деньги… И представь, несколько дней спустя я встретила его на званом обеде! Он оказался сыном одной моей подруги постарше, которая вышла замуж за англичанина, – вырос в Англии и только-только приехал в Нью-Йорк, чтобы устроиться на работу.
Она лежала, закрыв глаза, и на ее измученном лице блуждала мечтательная улыбка.
– Тогда я не отдавала себе отчет, но, наверное, то был единственный раз, когда я по-настоящему влюбилась…
Некоторое время миссис Клингсленд молчала, а затем я увидела, как по ее щекам текут слезы.
– Расскажите о нем побольше, бедная вы моя, – попросила я, решив, что пусть уж лучше предается воспоминаниям, чем водит шашни с тем скользким графом, чье письмо она не разорвала.
– Да там и рассказывать-то особо нечего, – вздохнула она. – Мы виделись всего раза четыре или пять, а потом Гарри отплыл на «Титанике».
– Господи боже! – ахнула я. – Сколько же лет, получается, прошло?
– Годы тут ни при чем, Кора, – ответила она. – То, как он на меня смотрел… Никто в жизни так меня не боготворил.
– А он вам признавался? – спросила я, чтобы сделать ей приятное, хотя и чувствовала некоторую вину перед ее мужем.
– Не все обязательно проговаривать, – отвечала она, улыбаясь словно невеста. – Ах, если бы он не погиб, Кора… Печаль по нему и состарила меня раньше срока.
Раньше срока! Ей тогда уже порядком перевалило за пятьдесят.
Ну так вот. Спустя пару дней меня чуть удар не хватил, когда я, выходя от миссис Клингсленд, столкнулась в дверях с женщиной, которую узнала бы среди миллиона, даже встреться мы с ней в аду – где я непременно окажусь, если не буду начеку… Видишь ли, Мойра, я хоть и завязала со всей этой хиромантией и прочим гаданием, запрещенным церковью, какое-то время я вращалась в тех кругах (пока отец Дивотт не сделал мне внушение) и знала в лицо самых главных прорицательниц и их посредников. Так вот, женщина на пороге миссис Клингсленд была в числе самых отъявленных шарлатанов Нью-Йорка; я слышала, что она разоряла знать, продавая им то, что те хотели слышать, – все равно как подсаживала их на запретные препараты. Я вдруг вспомнила слухи о том, что она содержала какого-то иностранного графа, который высасывал из нее все соки, – и со всех ног бросилась домой, чтобы там сесть и хорошенько все обдумать.
О, я прекрасно понимала, к чему все идет. Либо эта мошенница внушит моей бедной леди, что граф от нее без ума, и таким образом подчинит своей воле, либо – того хуже – разговорит миссис Клингсленд и выведает историю про утонувшего юношу Гарри, после чего начнет передавать ей от него послания. Это может продолжаться до бесконечности и вытрясти из нее куда больше денег, чем тот же граф…
Вот и скажи, Мойра, могла ли я поступить иначе? Мне было так жаль бедняжку, ты себе не представляешь. Дух ее надломился, она на глазах угасала. Кому, как не мне, было уберечь ее от этих бандитов, причем действовать следовало незамедлительно, а уж со своей совестью я решила разобраться как-нибудь после – если смогу…
Мне в жизни не приходилось так напряженно думать, как в ту ночь. Ведь на что я решалась? На то, что и церковь, и сама я считала грехом, и если бы меня разоблачили, мне пришел бы конец – конец заработанной тридцатилетним трудом репутации лучшей массажистки Нью-Йорка, к тому же самой честной и уважаемой, каких только видывал свет!
Однако я спросила себя: что станется с миссис Клингсленд, если та женщина возьмет ее в оборот? Высосет из нее всю кровь, а потом кинет, беспомощную и безутешную? Я знавала семьи, где такое случалось, и ни за что не пожелала бы любимой пациентке подобной участи. Я всего лишь пеклась о том, чтобы она вновь поверила в себя, подобрела к другим… В общем, наутро мой план был готов и пущен в действие.
Не могу сказать, что взвалила на себя простую задачу; по сей день иногда удивляюсь собственной дерзости. Я прикинула, что та мошенница наверняка сделает ставку на утопленника, потому как была уверена, что миссис Клингсленд в последний момент отвергнет графа. Что ж, думаю, тогда трюк с утопленником проверну я – вот только как?
Видишь ли, милочка, у богачей в разговорах и на письме принято выражаться изящно, а мы такому не обучены, и я боялась, если начну передавать ей послания, то выйдет фальшиво и она заподозрит подвох. Денек-другой я, может, и протянула бы, но на дольше меня бы не хватило. Только времени на раздумья у меня не было, так что на следующее утро я ей сказала:
– Прошлой ночью со мной случилась престранная штука. То ли рассказ ваш о молодом человеке с «Титаника» впечатлил, то ли вы так живо его описали, что он прям предстал у меня перед глазами…
Миссис Клингсленд мгновенно села на постели – глаза разгорелись, что твои угли.
– Ох, Кора, неужели он вам явился? Умоляю, скажите скорее, что произошло!
– Ну, лежу я, значит, в кровати и тут смотрю – видение. Я сразу поняла, что это он. Просил передать вам…
Мне пришлось обождать, потому как леди разрыдалась и, лишь немного успокоившись, могла снова слушать. А когда я заговорила, она ловила каждое мое слово, как будто перед ней сам Спаситель. Вот бедняжка!
Для первого раза я особо не усердствовала. Он просил передать, говорю, что всегда вас любил. Она заглотнула послание, что твой мед, и потом еще долго его смаковала.
Однако спустя какое-то время вскинула голову и спросила:
– А что же он мне об этом никогда не говорил?
– Ну, – не растерялась я, – спрошу у него, если опять явится.
В тот день она не стала меня задерживать, боясь, что я поздно вернусь домой, а потому слишком устану и не услышу его, если он придет. «А он обязательно придет, Кора, я знаю! Вы должны быть наготове и все записать. Я хочу, чтобы вы записали за ним каждое слово, сразу же, и не дай Бог упустите хоть одно».
Вот так задача. Писать я никогда не умела, не говоря уже о том, чтобы сочинить послание от лица влюбленного молодого джентльмена, утонувшего вместе с «Титаником». С таким же успехом мне можно было поручить составление китайского словаря! Не то чтобы я не представляла себе его чувств, но я, хоть ты меня режь, не смогла бы их описать.
И тут случилось чудо: как говорит отец Дивотт, Провидение словно подслушивало нас за дверью. В тот же вечер, вернувшись домой, я обнаружила записку от пациентки – она просила навестить бедного молодого человека, с которым сдружилась, когда была побогаче, – кажется, он был воспитателем ее детей, – и который теперь умирал в жалкой ночлежке неподалеку, в Монтклере. Ну я, конечно, пошла и с первого взгляда поняла, почему он не удержался ни на той, ни на какой-либо другой работе: бедняга спился, был совсем плох. Это отдельная и довольно скверная история, которая, впрочем, имеет мало отношения к тому, о чем я тебе рассказываю.
Джентльмен он был образованный и соображал быстрее молнии – я и объяснить-то толком не успела, а он уже понял, что мне нужно, и написал короткое послание. Помню текст как сейчас: «Он был так ослеплен вашей красотой, что не мог и слова вымолвить, а после, когда увидел вас на том обеде, с обнаженными плечами и в жемчугах, то почувствовал, будто вас разделяет пропасть. Он бродил по улицам до утра, а вернувшись домой, написал вам письмо, но так и не решился его отправить».
Миссис Клингсленд упивалась теми словами, как шампанским. Ослепленный ее красотой, онемевший от любви к ней… Именно этого она ждала столько лет! Правда, теперь ей хотелось услышать больше, отчего моя задача легче не становилась.
По счастью, у меня был помощник, а уж когда я намекнула ему, что к чему, он увлекся не меньше моего и даже переживал в те дни, когда я не приходила.
Боже, что за вопросы она задавала!
– Попросите его, раз в тот первый вечер у него перехватило дыхание, пусть опишет вам, во что я была одета. Такие вещи не забывают даже на том свете, правда же? И вы сказали, он обратил внимание на мои жемчуга?
На мое счастье, она так часто описывала то платье, что мне не составило труда подсказать молодому человеку детали; и это тянулось и тянулось, и каждый раз я так или иначе умудрялась дать ответ, который ее устраивал. Но однажды, когда Гарри прислал особенно трогательное сообщение с того света, она разрыдалась и воскликнула:
– Ну почему, почему же он никогда не говорил таких слов, пока мы были вместе!
Вот те на! Откуда мне было знать? Конечно, я понимала, что поступаю нехорошо, даже безнравственно; с другой стороны, что дурного в том, чтобы подсобить несчастной больной в ее романе с призраком? К тому же я заранее помолилась о том, чтобы отец Дивотт ничего не узнал.
Так вот, я передала молодому человеку ее вопрос, и он тут же нашелся:
– А вы скажите, что им помешали. Некто ревновал и строил против него козни… Дайте скорей карандаш, я все запишу. – И он протянул трясущуюся руку к бумаге.
Передать тебе не могу, как ее обрадовало то послание!
– Я знала! Я всегда это знала! – Миссис Клингсленд обвила меня своими тоненькими ручками и расцеловала. – Повторите, Кора, как, он сказал, я выглядела, когда он увидел меня впервые?..
– Да вот так же, как сейчас, – ответила я, – потому что сейчас вы лет на двадцать помолодели.
И ведь так оно и было!
Я оправдывала себя тем, что она стала куда мягче и спокойнее. Перестала третировать людей, которые ей прислуживали, подобрела к дочери и мистеру Клингсленду. В доме воцарилась совсем другая атмосфера.
Порой она говорила:
– Кора, сколько, должно быть, в мире несчастных душ, которым некому протянуть руку помощи. Обещайте, что обратитесь ко мне, если встретите нуждающихся.
В общем, я заботилась о том молодом человеке, радовала его всяческими лакомствами. И ты ни за что не убедишь меня, что я поступала дурно, даже когда я попросила миссис Клингсленд помочь мне с починкой крыши.
Однажды я застала бедняжку в постели, она сидела с красными пятнами на худых щеках – спокойствие покинуло ее.
– В чем дело, миссис Клингсленд? Что случилось? – спросила я, хотя и без того поняла, в чем дело. Кто-то посеял в ней сомнения, подорвал ее веру в общение с духами, или как это зовется, и она довела себя до истерики, решив, что я все выдумала.
– Может, вы никакая не ясновидящая. – Ее взгляд был гневным и одновременно молящим. – Вдруг вы меня просто дурите?
Как ни странно, я действительно обиделась, причем не потому, что боялась быть уличенной, а потому, что – да хранят нас небеса! – сама поверила в существование этого Гарри и в его любовные переживания. Помню, я сильно оскорбилась, что меня посчитали обманщицей. Однако сдержалась и как ни в чем не бывало передала очередное послание, словно ее и не слышала, а она постеснялась продолжать свои обвинения. Наша ссора продлилась с неделю, пока бедняжка не выдержала и, как наркоманка, начала канючить:
– Кора, я жить не могу без ваших весточек. То, что я получаю через других людей, нисколько не похоже на Гарри.
Мне до того стало ее жаль, что я чуть не расплакалась вместе с ней, и все же, взяв себя в руки, спокойно ответила:
– Миссис Клингсленд, я ради вас пошла супротив своей церкви и, рискуя бессмертием души, передавала вам с того света послания; если же вы нашли себе других помощников, мне от этого только лучше – сей же час пойду и помирюсь с небесами.
– Но другие послания мне не помогают, и я очень хочу вам верить, – всхлипывала она. – Вы поймите, я так несчастна, лежу ночами без сна, прокручиваю все в голове. Прошу, докажите, что Гарри действительно с вами говорит, иначе я умру.
Тут я принялась собирать свои вещи.
– Боюсь, доказать этого я не могу, – холодно ответила я и отвернулась, чтобы она не видела моих слез.
– Ну пожалуйста, Кора, вы непременно должны это сделать, иначе я умру! – взмолилась она, и, надо сказать, выглядела бедняжка и правда хуже некуда.
– Как вы, интересно, хотите, чтобы я это доказала? – спросила я. Несмотря на жалость к ней, разозлилась я не на шутку. К тому же с радостью свалила бы грех с души в тот же вечер в исповедальне.
Миссис Клингсленд подняла на меня свои огромные глаза – и я увидела в них отражение ее былой красоты.
– Есть только один способ, – прошептала она.
– Какой же? – все еще обиженно спросила я.
– Попросите его слово в слово повторить то письмо, которое он так и не решился отправить. Я сразу пойму, что вы в самом деле с ним общаетесь, и более в вас не усомнюсь.
Я аж присела.
– По-вашему, говорить с умершими – сущий пустяк, да?
– Думаю, он поймет, что я умираю, и сжалится надо мной, внемлет моей просьбе.
Я больше ничего не сказала, просто молча собрала сумку и ушла.
Письмо, как неприступная гора, встало у меня на пути. И бедный молодой человек, когда я ему сказала, не обрадовался.
– Не знаю… слишком сложно, – покачал головой он. Тем не менее обещал подумать. Мы договорились, что я зайду на следующий день.
– Если бы я только знал побольше о ней… или о нем. Уж больно затруднительно сочинять признания в любви от мертвеца к женщине, которую никогда не видел, – добавил он, усмехнувшись.
Я не могла с ним не согласиться. Обычно трудность его даже подстегивала, тогда как меня новая просьба лишь повергла в уныние.
На следующий вечер, поднимаясь к нему по ступенькам, я почувствовала неладное – к горлу подкатило то самое шестое чувство.
«Ну и холод тут, на лестнице, – подумала я. – Небось и в комнате с утра никто не топил».
И все же меня страшил не холод; я чувствовала, что наверху поджидает нечто гораздо хуже. Я толкнула дверь и вошла.
– Вот и я, – начала я как можно бодрее. – У меня с собой пинта шампанского и термос с горячим супом, но прежде чем ты их получишь, скажи мне…
Молодой человек лежал в кровати с открытыми глазами, но меня как будто не видел и ничего не ответил. Я через силу рассмеялась.
– Ну и ну! Настолько обленился, что даже ради шампанского головы не повернешь? А эта шмара, хозяйка твоя, уж и топить перестала? Комната холодная, как смерть…
На этом слове я осеклась. Он не шелохнулся и не заговорил, и я поняла, что холодом веет от него, а вовсе не от пустого очага. Я коснулась его руки и поднесла к губам треснувшее зеркальце – сомнений не оставалось: бедолага отошел к Создателю. Я закрыла ему веки и опустилась на колени у кровати.
– Не отпущу тебя без молитвы, бедняга, – прошептала я, вынимая четки.
И все же, как ни скорбело мое сердце, молилась я недолго, ведь следовало позвать служащих приюта. Наспех пробормотав молитву за упокой, я поднялась с колен и быстро осмотрелась – лучше было не оставлять ничего из того, что он для меня писал. От ужаса, что молодой человек помер, я начисто забыла о письме, а среди его книг и бумаг не попалось никаких намеков на загробные послания. Тогда я в последний раз оглянулась на него, чтобы благословить, и тут заметила на полу под кроватью листок, исписанный карандашом. Я его подняла – и, святая Дева, – это было оно! Я быстро сунула письмо в сумку, наклонилась и поцеловала несчастного. Потом уж позвала на помощь.
Я скорбела о бедном юноше как о сыне, да и день выдался напряженный: пришлось улаживать его дела и договариваться о похоронах с той самой дамой, которая когда-то с ним дружила. Со всеми этими хлопотами я так и не успела зайти к миссис Клингсленд – по правде сказать, я и думать о ней забыла и не вспомнила ни в тот день, ни на следующий. А еще через день мне передали от нее истерическую записку, мол, что случилось, что она ужасно больна и чтобы я все бросила и тотчас поспешила к ней.
Насчет болезни я особо не поверила. Я достаточно насмотрелась на богачей и привыкла не придавать значения всяким их страхам и кризисам. Миссис Клингсленд просто не терпелось узнать, добыла ли я письмо, и я понимала, что единственный шанс успокоить несчастную – это предъявить послание, как только переступлю порог. А если не успокою, то ее тут же сцапают и утянут в бездну всякие пройдохи.
Какого же труда мне стоило переписать то письмо! Я так старалась, что едва обращала внимание на содержание, а если и обращала, то лишь на слова, которые казались мне чересчур простыми, недостаточно длинными для джентльмена, пишущего своей возлюбленной. В общем, милочка, к миссис Клингсленд я вошла с тяжелым сердцем. Никогда еще мне не хотелось выпутаться из опасной переделки так, как в тот день…
Я поднялась в ее комнату и обнаружила бедняжку в постели – она металась с пылающим взором, а лицо покрыли морщины, которые я столько времени и с таким усердием разглаживала. Вид несчастной меня растрогал. «Богачам настоящие беды неведомы, – размышляла я, – так они ухитряются надумать себе такую замену, что от настоящего горя и не отличишь».
– Ну что? – в горячке спросила она. – Кора, что с письмом? Вы принесли мне письмо?
Я достала его из сумки и протянула ей. А потом села и с замирающим сердцем принялась ждать. Ждала я долго, не глядя на нее; негоже пялиться на даму, которая читает письмо от воздыхателя, правда же?
Так вот, ждала я долго. Она то ли читала медленно, то ли перечитывала. Один раз она едва слышно вздохнула, а в другой сказала: «О нет, Гарри, нет, как глупо…» – и тихонько засмеялась. Потом она снова замолчала, да так надолго, что я наконец повернула голову и украдкой взглянула на нее. Миссис Клингсленд лежала на подушках: волосы разметались, письмо крепко зажато в руках, а лицо было таким гладким, как много лет назад, когда я пришла к ней впервые. Воистину эти несколько слов сделали для нее больше, чем все мои процедуры.
– Ну как? – спросила я, чуть улыбнувшись.
– Ах, Кора, наконец-то он заговорил со мной, по-настоящему заговорил.
По щекам бедняжки текли слезы. Я едва усидела на месте – так легко стало на душе.
– Теперь вы, надеюсь, мне поверили, мэм?
– Как я могла сомневаться в вас, Кора! – Она спрятала письмо в кружевах на груди. – И как же вам удалось его заполучить, дорогая?
«Свят, свят, свят, – думаю, – не дай Бог она попросит меня добыть ей еще одно». Я немного помолчала, а потом серьезно проговорила:
– Нелегкое это дело, мэм, – добиться от мертвеца подобного письма.
И тут меня как громом поразило: а ведь я не соврала, письмо-то от мертвеца!
– Ох, Кора, охотно вам верю. Теперь я смогу лелеять это сокровище годами. Только непременно скажите, как вас отблагодарить… Мне и жизни не хватит, чтобы расплатиться с вами.
Ее слова проникли мне в самое сердце – с минуту я даже не знала, что ответить. Конечно же, я рисковала ни больше ни меньше собственной душой, и этого она мне восполнить не могла; с другой стороны, я вроде как уберегла ее душу, отвадив от тех мерзких проходимцев, так что в результате я совсем запуталась. И тут мне пришла в голову мысль, от которой сразу полегчало.
– Знаете, мэм, позавчера я была у молодого человека – примерно того же возраста, что и ваш Гарри; бедный юноша лежал больной в убогой ночлежке, и я иногда его навещала…
Миссис Клингсленд в порыве сострадания села на кровати.
– Какой ужас, Кора! Почему же вы ничего мне не рассказывали? Ему срочно нужно подыскать жилье получше. У него доктор есть? А сиделка? Скорее же – дайте, я выпишу чек!
– Благодарю вас, мэм. Только ему уже ни сиделка, ни доктор не надобны. И обитает он нынче под землей. Все, о чем я хотела вас попросить… – я замешкалась, хотя знала, что могу рассчитывать на королевское вознаграждение, – это немного денег, чтобы отслужить пару месс за упокой его души.
Мне стоило большого труда убедить ее в том, что ста долларов хватит на мессы до скончания века, и меня до сих пор утешает, что в тот день я больше никаких даров от нее не приняла. А еще я лично проследила за тем, чтобы отец Дивотт отслужил эти мессы и получил изрядную долю тех денег; так что он тоже стал своего рода соучастником, хотя сам об этом и не узнал.
1935