Шарлотта Эшби задержалась на пороге. Яркий мартовский день сменили сумерки, гул и толчея города достигли своего апогея. Оставив городской шум за спиной, она на мгновение замерла в старинном, отделанном мрамором подъезде, прежде чем вставить ключ в замок. В прихожей горел свет, и за задернутыми шторками двери все внутри виделось размытым пятном, в котором невозможно было разглядеть какие-либо детали. В первые месяцы после свадьбы Шарлотта обожала возвращаться в дом на тихой улице, давно покинутой деловыми конторами и модными магазинами. Контраст между бездушным ревом Нью-Йорка с его слепящими огнями, нагромождением транспорта, зданий, жизней, идей и этим укромным убежищем, которое она звала домом, неизменно согревал ее душу. Она нашла – или верила, что нашла, – свой крошечный островок в самом сердце урагана. Увы, в последнее время все изменилось, и она каждый раз колебалась на пороге, заставляя себя войти.
Стоя перед дверью, Шарлотта представляла себе знакомую картину: прихожая со старинными гравюрами на стенах, круто уходящая вверх лестница, а слева – библиотека мужа, полная книг, трубок и потертых кресел, располагающих к раздумьям. Как она любила эту комнату! Затем, наверху, ее гостиная, где после смерти первой жены Кеннета не меняли ни мебель, ни обои, потому что на ремонт вечно не хватало денег. Однако Шарлотта сумела переделать комнату под себя, переставив кое-какие предметы, добавив больше книг и столик для свежих журналов. Еще во время своего единственного визита к первой миссис Эшби – холодной, надменной женщине, которую она едва знала, – Шарлотта с белой завистью озиралась по сторонам, чувствуя, что именно о такой комнате мечтала сама; и вот уже больше года она распоряжалась ею по своему усмотрению, спешила вернуться сюда зимними вечерами, чтобы засесть с книгой у огня, или ответить на письма за просторным столом, или просмотреть тетрадки мужниных детей, пока не заслышит его шаги.
Иногда к ней заходили друзья, чаще она оставалась одна – ей это нравилось больше всего, потому что таким образом она могла мысленно побыть с Кеннетом, вспомнить о том, что он сказал, когда они расставались утром, представить, что он скажет, когда поднимется по лестнице, застанет ее одну и прижмет к себе.
Теперь же вместо этого она думала лишь об одном: ждет ли на столике в прихожей письмо. Пока она не убедится, что его там нет, в голове ни для чего другого места не оставалось. Письмо всегда выглядело одинаково – квадратный серый конверт с надписью «Кеннету Эшби, эсквайру», выведенной размашисто, но как-то очень бледно. Шарлотту с самого начала удивляло, что человек с такой твердой рукой так слабо нажимает на перо – то ли чернила были на исходе, то ли запястью еле хватало сил. Причем, вопреки типично мужским изгибам, почерк явно принадлежал женщине. Бывают почерки бесполые, бывают явно мужские; а надпись на сером конверте, несмотря на уверенный, властный нажим, явно была выведена женской рукой. Кроме имени получателя не стояло ничего: ни адреса отправителя, ни штампа. Письмо, по всей видимости, доставляли лично, но кто? Конверт наверняка бросали в почтовый ящик, а горничная, когда закрывала шторки и включала свет, его оттуда извлекала. Во всяком случае, Шарлотта всегда находила его именно вечерами, после наступления темноты. Хотя после замужества писем пришло несколько – точнее, семь, – они так походили друг на друга, что в ее сознании слились в одно аморфное «оно».
Первое появилось сразу после их возвращения из долгого свадебного путешествия. Они ездили в Вест-Индию и в общей сложности отсутствовали в Нью-Йорке больше двух месяцев. Тогда, войдя в дом после ужина у свекрови, Шарлотта увидела на столике в прихожей серый конверт. Она заметила его раньше, чем Кеннет, и сразу подумала: «Где-то я видела этот почерк», но так и не вспомнила, где именно. С тех пор она всякий раз безошибочно узнавала серый конверт с едва различимыми буквами, хотя в тот первый вечер не придала бы ему значения, если бы случайно не глянула на мужа, когда тот увидел письмо. Все произошло в одно мгновение: он взял конверт со стола и поднес к близоруким глазам, чтобы рассмотреть бледную надпись, затем резко выдернул другую руку, которой держал Шарлотту под локоть, и, повернувшись к жене спиной, отошел к висящему на стене светильнику. Она ждала какого-то возгласа, восклицания; ждала, что он откроет письмо, однако муж, не говоря ни слова, сунул конверт в карман и пошел в библиотеку. Она последовала за ним, они, по обыкновению, сели у камина и закурили; муж по-прежнему молчал, задумчиво откинув голову на спинку кресла и не сводя глаз с пламени. Наконец он провел рукой по лбу и сказал: «Тебе не показалось, что у матери было ужасно душно? У меня голова просто раскалывается. Ты не против, если я пойду уже лягу?»
Так случилось в первый раз. Шарлотта не видела, как муж реагировал на остальные письма. Обычно они приходили до его возвращения. Едва взглянув на столик, она оставляла конверт в прихожей, а сама шла наверх. Но даже не видя письма, она всякий раз могла бы догадаться о нем по лицу мужа, когда тот входил в столовую, – а в такие вечера он редко показывался до ужина. Кеннет явно предпочитал знакомиться с содержимым письма в одиночку, а когда выходил, то выглядел постаревшим, безжизненным, отсутствующим. Он едва замечал жену и порой молчал целый вечер напролет, а если и говорил, то делал замечания по поводу бытовых мелочей, выражал недовольство ведением хозяйства или раздраженно спрашивал, не находит ли она, что няня у Джойс слишком молодая и безалаберная, и не забывает ли, что у Питера слабое горло и мальчика следует хорошенько закутывать перед выходом в школу. В такие минуты Шарлотта припоминала предостережения друзей сразу после помолвки с Кеннетом: «Не боишься выходить замуж за вдовца с разбитым сердцем? Учти, Элси имела над ним безраздельную власть»; на что она обычно отшучивалась: «Значит, он будет только рад вздохнуть свободно». И, судя по всему, оказалась права. В первые месяцы брака новая жена не сомневалась и не нуждалась ни в чьих подтверждениях в том, что муж с ней совершенно счастлив. Когда они вернулись после затянувшегося медового месяца, те же друзья восклицали: «Что ты сделала с Кеннетом? Он выглядит на двадцать лет моложе»; и она беззаботно отвечала: «Я просто выбила его из привычной колеи».
Однако в такие вечера Шарлотту беспокоили не столько беспричинные нападки Кеннета – он как будто бы делал их против воли, – сколько его взгляд после получения очередного письма. Взгляд этот не был ни враждебным, ни даже равнодушным – муж скорее производил впечатление человека, который вернулся из такого далека, что не понимает, где находится. Вот что пугало ее сильнее любых придирок.
Хотя Шарлотта с самого начала была уверена, что почерк на конверте женский, она долго не усматривала в загадочных письмах никакой романтической подоплеки. Она не сомневалась в любви мужа и в том, что всецело заполняет его жизнь, и подобная мысль даже не приходила ей в голову. С куда большей вероятностью письма, которые явно не доставляли ему ни малейшего удовольствия, были адресованы деловому адвокату, а не частному лицу. Наверное, от какой-нибудь назойливой клиентки – он и сам часто говаривал, что клиентки, как правило, назойливы, – которая не желала, чтобы ее письма вскрывала секретарша, поэтому относила их лично к нему домой. Причем, судя по тому, какой эффект производили ее письма, незнакомка доставляла массу хлопот. Тем не менее странно, даже учитывая высокий профессионализм Кеннета, что он ни разу не обмолвился и не пожаловался, что эта надоедливая особа докучает ему расспросами о деле. Время от времени он делал подобные полунамеки – разумеется, без имен и подробностей, – однако в отношении этой таинственной корреспондентки держал рот на замке.
Существовало и другое объяснение: то, что обтекаемо именуется «прошлыми связями». Шарлотта Эшби не была наивной женщиной и не питала иллюзий относительно замысловатой природы человеческих сердец. Она понимала, что у каждого в прошлом бывали интрижки. Тем не менее, выходя за Кеннета Эшби, она не получала на этот счет никаких напутствий от знакомых.
«Тебе придется потрудиться, – вместо этого говорили они. – Одно дело – выйти замуж за донжуана. Другое дело Кеннет: с тех пор как встретил Элси Кордер, он ни разу не взглянул на другую женщину. Все годы их брака он больше походил на несчастного любовника, чем на довольного жизнью мужа. Он не позволит тебе в доме ни кресло передвинуть, ни лампу поменять, и что бы ты ни делала, будет мысленно сравнивать с тем, как поступила бы Элси».
Ни одно из тех предсказаний не сбылось, разве что у Шарлотты поначалу изредка возникали сомнения в собственной способности управляться с приемными детьми, но и они быстро рассеялись благодаря ее легкому характеру и очевидной любви к ней детей. Безутешный вдовец, близкие друзья которого утверждали, что после смерти первой жены его удержал от самоубийства лишь уход с головой в работу, двумя годами позже влюбился в Шарлотту Горс и вслед за стремительным ухаживанием женился и провел с ней экзотический медовый месяц. Он и по сей день оставался все тем же нежным, любящим мужем, как в их первые лучезарные недели. Прежде чем сделать предложение, он честно рассказал ей о своей любви к бывшей жене и отчаянии после ее внезапной смерти. При этом он никогда не считал свою жизнь конченой и не исключал возможности обновления. Кеннет просто и естественно признался Шарлотте, что с самого их знакомства начал с надеждой смотреть в будущее. А когда после свадьбы они вернулись в дом, где он двенадцать лет прожил с первой женой, он очень сожалел, что не может позволить себе переделать все заново. Понимая, что у каждой женщины свои предпочтения относительно мебели и других мелочей, на которые мужчина никогда не обратит внимания, он просил ее менять все по собственному усмотрению, не советуясь с ним. В результате она почти ничего не изменила. Муж так искренне и непринужденно начал их новую жизнь в старой обстановке, что Шарлотта сразу успокоилась и даже пожалела, заметив, что портрет Элси Эшби, который висел над столом в библиотеке, в их отсутствие перевесили в детскую. Смутившись оттого, что явилась косвенной причиной такого изгнания, она упомянула портрет в разговоре с мужем, на что тот ответил: «О, я просто решил, что пусть лучше дети растут под ее присмотром».
Ответ вполне устроил и даже тронул Шарлотту. Со временем она, правда, согласилась, что чувствует себя в доме более уютно и уверенно, с тех пор как холодные глаза на красивом лице больше не следят за ней в библиотеке мужа. Любовь Кеннета словно проникла в тайну, в которой Шарлотта едва ли признавалась самой себе: ей страстно хотелось завоевать мужа целиком, включая его прошлое.
Странно, однако, что в последнее время даже такой запас счастья не пересиливал беспокойство. Тревожное чувство не проходило, и именно сегодня – то ли она устала больше обычного, то ли из-за хлопот с поиском новой кухарки, то ли по какой другой до смешного банальной причине – у нее не было сил с собой бороться. Держа в руке ключ, Шарлотта оглянулась назад, на тихую улицу, на проносившиеся вдали по широкому проспекту огни и на небо, уже озаренное ночной жизнью города.
«Там, на улице, – думала она, – небоскребы, реклама, телефоны, телеграф, самолеты, кинотеатры, автомобили и прочие атрибуты двадцатого века, а у меня за дверью – нечто необъяснимое, что никак не вяжется с этой реальностью. Нечто старое как мир, таинственное, как сама жизнь… Что за бред! Что на меня сегодня нашло? Последнее письмо пришло три месяца назад – мы тогда ездили в пригород на Рождество… Кстати, до сих пор письма всегда ждали нас после возвращения откуда-нибудь. С чего я взяла, что оно появится сегодня?»
Безо всякой причины – отчего делалось еще хуже – в какие-то дни она стояла перед занавешенной дверью, ежась и содрогаясь от предчувствия чего-то ужасного, невыносимого, а потом отпирала замок, входила – и ничего не обнаруживала. В редкие вечера ее опасения оправдывались, и на столике лежал серый конверт. Теперь же, со дня последнего письма, она дрожала от страха всякий раз, потому что больше не могла, открывая дверь, не думать о том, что ее ждет.
Все, довольно, так дольше продолжаться не может. Муж хоть бледнел и жаловался на головную боль в дни, когда получал письмо, потом вроде бы полностью приходил в себя. А она – нет. Ее не оставляло напряжение, и объяснялось оно просто: Кеннет знал, от кого письма и что в них, он был заранее готов к тому, с чем предстояло иметь дело, а потому лучше справлялся с ситуацией; она же оставалась один на один в темноте со своими догадками.
– Это невыносимо! Я не вытерплю больше ни дня! – крикнула Шарлотта в голос, вставляя ключ в замок.
Она открыла дверь и вошла. На столике в прихожей лежало письмо.
При виде письма она испытала чуть ли не радость. Дурные предчувствия оправдались, смутные тревоги железно подтверждены. Ее Кеннету пишет какая-то женщина – некая «прошлая связь», не иначе. А она-то, как дура, еще сомневалась, тщетно выискивала всякие несуразные объяснения!.. Шарлотта брезгливо взяла конверт в руку, вгляделась в слабо выведенные буквы, поднесла его к свету и различила внутри лишь очертания сложенного листка. Ну вот, теперь ей не будет покоя, пока не узнает, что там написано!
Муж был на работе; он редко приходил раньше полседьмого-семи, а сейчас не пробило и шести. Она вполне успевала подняться к себе, подержать письмо над чайником, который в это время обычно ждал ее на огне, удовлетворить свое любопытство и вернуть конверт на место. Никто ни о чем не узнает, и она наконец избавится от грызущей ее неопределенности. Альтернативой, конечно, было расспросить мужа, но это казалось куда сложнее.
Шарлотта зажала конверт между большим и указательным пальцами, поднесла его к свету, затем начала подниматься по лестнице… и тут же сошла вниз и вернула его на место.
«Нет, не могу», – подосадовала она.
Что же делать? И думать нечего о том, чтобы подняться в свою уютную теплую комнату, налить себе чаю, просмотреть почту или почитать, пока «оно» лежит внизу. Ей не давала покоя мысль, что муж придет, возьмет серый конверт и запрется один в библиотеке, как делал всегда, когда получал одно из этих посланий.
Наконец Шарлотта решила: она притаится в библиотеке и собственными глазами понаблюдает за тем, как Кеннет обращается с письмом, когда поблизости никого нет. Она даже удивилась, что ей не пришло это в голову раньше. Оставив щелку и следя за ним из темноты, она узнает… Да, так и надо поступить!
Шарлотта приоткрыла дверь, задвинула кресло в угол, села и стала ждать.
На ее памяти она впервые пыталась выведать чужую тайну, однако никаких угрызений совести не испытывала. Она просто чувствовала себя так, словно продиралась сквозь удушливый туман, из которого нужно выбраться во что бы то ни стало.
Когда в замке щелкнул ключ, Шарлотта вскочила на ноги. По привычке порываясь броситься мужу навстречу, она едва не забыла, зачем здесь спряталась, однако вовремя спохватилась и вновь села. Из своего укромного уголка она видела каждое его движение: вот Кеннет вошел, вынул ключ из двери, снял пальто и шляпу. Затем повернулся, чтобы бросить перчатки на столик, и увидел конверт. Свет падал на его лицо, и первым, что заметила Шарлотта, было удивление. Письма муж явно не ожидал – по крайней мере в тот день. Тем не менее он, похоже, сразу понял, что в нем. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя на конверт, и краска медленно сходила с его лица. Кеннет как будто не решался к нему прикоснуться, но в конце концов протянул руку, вскрыл конверт, достал листок и шагнул к свету. При этом он повернулся к Шарлотте спиной, и теперь она видела лишь его склоненную голову и ссутуленные плечи. Послание умещалось, судя по всему, на одной странице, потому что муж ее не переворачивал, а просто долго стоял и вглядывался в текст. Жене, наблюдавшей за ним затаив дыхание, казалось, что за это время можно было перечитать написанное дюжину раз. Наконец муж шевельнулся: он поднес письмо к глазам, как будто вчитываясь в неразборчивый почерк, затем опустил голову… И тут жена увидела, как его губы коснулись листка.
– Кеннет! – вскричала она, распахивая дверь.
Муж резко повернулся, сжимая в руке письмо.
– Откуда ты взялась? – недоуменно пробормотал он, как человек, едва очнувшийся ото сна.
– Поджидала тебя в библиотеке. – Шарлотта пыталась совладать с голосом. – Что происходит? От кого это письмо? На тебе лица нет.
Похоже, возбуждение жены подействовало на него успокаивающе. Он спешно сунул конверт в карман и усмехнулся.
– Лица нет? Просто тяжелый день на работе – пара сложных случаев. Устал как собака.
– Ты не выглядел усталым, когда вошел. Только когда вскрыл письмо…
Кеннет шагнул в библиотеку. От Шарлотты не укрылось то, как быстро муж взял себя в руки; умение владеть лицом и голосом было его профессиональным навыком. Она понимала, что преимущество не на ее стороне, но сил вилять и притворяться, чтобы выведать секрет, который он не желал раскрывать, у нее не было. Она страстно желала проникнуть в тайну – только так она могла помочь мужу справиться с этим бременем.
«Даже если речь идет о другой женщине», – промелькнула в голове мысль.
– Кеннет, – продолжала она с учащенно бьющимся сердцем. – Я нарочно поджидала тебя здесь, чтобы увидеть, как ты откроешь письмо.
Его бледное лицо залилось краской, затем вновь побледнело.
– Вот это письмо? Почему именно это?
– Потому что я давно замечаю, как ужасно эти послания на тебя действуют.
У Кеннета на лбу пролегла незнакомая гневная складка, и жена впервые с удивлением подумала: «Какой же у него узкий лоб».
Тем временем муж полностью взял себя в руки и заговорил холодным, слегка насмешливым тоном прокурора, выступающего с обвинительной речью:
– Значит, ты из тех, кто наблюдает за людьми, когда они читают письма, не ведая, что за ними следят?
– Нет, не из тех. Раньше я так никогда не делала. Но мне нужно было узнать, о чем она регулярно тебе пишет.
– Вовсе не регулярно, – чуть подумав, ответил он.
– Что ж, тебе виднее. Ты небось дни считаешь. – От его тона у нее пропало всякое желание проявлять великодушие. – Я знаю лишь то, что всякий раз, как эта женщина тебе пишет…
– С чего ты взяла, что это женщина?
– Почерк женский. Разве нет?
Он улыбнулся.
– Не стану отрицать. Я спросил только потому, что обычно его принимают за мужской.
Шарлотта нетерпеливо отмахнулась.
– Так о чем она тебе пишет?
Кеннет вновь на мгновение задумался.
– О делах.
– Правовых?
– В том числе.
– Ты ведешь ее дела?
– Да.
– И давно?
– Очень давно.
– Кеннет, дорогой, прошу тебя, скажи, кто она?
– Не могу. – Он помолчал, затем добавил, будто бы после некоторого колебания: – Профессиональная этика.
У Шарлотты неистово застучало в висках.
– Не смей так говорить!
– Почему же?
– Я видела, как ты поцеловал письмо!
Слова произвели столь обескураживающее действие, что она тут же о них пожалела. Лицо мужа, который до сих пор отвечал со снисходительным спокойствием, словно увещевал капризного ребенка, исказила гримаса ужаса и боли. С минуту он, казалось, не мог говорить; наконец, собравшись с силами, заикаясь, произнес:
– Текст очень бледный. Ты, верно, видела, как я поднес листок к глазам, чтобы разобрать написанное.
– Нет, я видела, как ты его поцеловал.
Кеннет молчал.
– Разве нет?
Его лицо опять приняло бесстрастное выражение.
– Допустим.
– Почему ты так спокойно мне об этом говоришь?!
– Да какая тебе разница? Я же сказал, письмо деловое. Или ты считаешь, что я лгу? Оно от старой знакомой, с которой я давно не виделся.
– Мужчины не целуют деловые письма, даже от давних подруг, если только они не были любовниками и по-прежнему не питают романтических чувств.
Кеннет чуть пожал плечами и отвернулся, будто испытывал досаду на то, какой оборот принял разговор.
– Кеннет! – Шарлотта шагнула вперед и схватила мужа за рукав.
Тот остановился и с усталым видом накрыл ее руку своей.
– Ты мне не веришь? – мягко спросил он.
– Подумай сам. Ты получаешь эти письма у меня на глазах – вот уже несколько месяцев, с тех пор как мы вернулись из Вест-Индии. Первое поджидало тут в день приезда. И каждый раз я замечаю, что с тобой происходит нечто ужасное, вижу, как ты страдаешь, замыкаешься в себе, – словно какие-то силы пытаются нас разлучить.
– Нет, дорогая. Этому не бывать!
Она отступила назад и подняла на мужа полные мольбы глаза.
– Ну так докажи мне, дорогой. Это так просто!
Он через силу улыбнулся.
– Переубедить женщину, которая вбила себе что-то в голову, отнюдь не просто.
– Достаточно всего лишь показать мне письмо. – Кеннет отдернул руку и отпрянул, неистово мотая головой. – Нет? Ты не хочешь?
– Я не могу.
– Значит, автор писем – твоя любовница.
– Нет, дорогая, нет!
– Тогда бывшая любовница. Видимо, она пытается тебя вернуть, и ты мучаешься, разрываясь между нами. Бедный Кеннет!
– Клянусь, она никогда не была моей любовницей.
К глазам Шарлотты подступили слезы.
– Значит, дело обстоит еще хуже! Недоступные женщины куда сильнее притягивают мужчину. Это всем известно.
Она закрыла лицо руками. Муж молчал, не утешая и не опровергая, и в конце концов, кое-как утерев слезы, она робко подняла на него глаза.
– Кеннет, посуди сам! Мы так недавно женаты. Неужели ты не видишь, как я страдаю? Ты говоришь, что не можешь показать мне письмо, и отказываешься хоть что-либо объяснить.
– Я уже сказал тебе, что письмо деловое. Готов поклясться, если хочешь.
– Мужчины готовы поклясться в чем угодно, лишь бы женщина отстала. Если хочешь, чтобы я тебе поверила, назови мне хотя бы ее имя. Если ты это сделаешь, обещаю, что не стану просить показать мне письмо.
Повисло долгое молчание – Шарлотта чувствовала, как бешено колотит по ребрам сердце, словно предупреждая об опасности, на которую она себя обрекала.
– Не могу, – наконец сказал он.
– Даже имени не назовешь?
– Нет.
– И больше ничего мне скажешь?
– Нет.
Новая пауза; на этот раз, казалось, оба исчерпали свои доводы и беспомощно стояли друг перед другом в непонимании.
Шарлотта учащенно дышала, прижав руки к груди и чувствуя себя так, словно пробежала изнуряющий марафон и не достигла цели. Она намеревалась вызвать у мужа сочувствие, а вместо этого лишь отдалила его. Из-за допущенной где-то ошибки он превратился в чужака – в загадочное, непостижимое существо, – на которого не действовали никакие доводы и уговоры. Удивительно, что в нем не было ни враждебности, ни даже нетерпения – только отрешенность, недоступность, которую она не могла преодолеть. Ее будто отвергли, выкинули, вычеркнули из жизни… И все же через минуту-другую, взглянув на мужа вновь, она поняла, что и он страдает не меньше. На его лице застыла боль; никогда серый конверт, появление которого омрачало его существование, не вызывал столько муки, сколько теперешний разговор с женой.
В душе Шарлотты затеплилась надежда: возможно, не все еще потеряно. Она осторожно приблизилась и взяла мужа за руку.
– Бедный Кеннет! Если бы только знал, как мне тебя жаль… – Ей почудилось, что он слегка поморщился от такого проявления сочувствия, но тем не менее сжал ее пальцы в ответ. – Нет ничего хуже, чем неспособность любить долго, – продолжала она. – Как, наверное, ужасно внушать великую любовь, однако быть неспособным нести ее бремя в силу собственного непостоянства.
Муж взглянул на Шарлотту с печальным упреком.
– Вот уж в чем меня точно нельзя обвинить. Непостоянство!
Шарлотте показалось, что она на верном пути, и ее голос задрожал от волнения.
– А как же я и та, другая, женщина? И года не прошло, а ты уже дважды забыл Элси.
Она редко произносила имя первой жены, оно давалось ей с трудом. Вот и теперь она кинула его, словно бомбу, в пространство между ними и отступила, приготовясь услышать взрыв.
Кеннет не шелохнулся. Его лицо помрачнело.
– Я Элси не забывал.
Шарлотта не сдержала горькой усмешки.
– Тогда как же ты, бедный, между нами тремя…
– Вас не… – начал он и осекся, приложив руку ко лбу.
– Нас что?..
– Прости, я сам не знаю, что говорю. Голова просто раскалывается.
Похоже, у мужа и в самом деле болела голова, но Шарлотту слишком взбесила его уклончивость.
– Ну конечно, знакомая мигрень серого конверта!
Она прочла в его взгляде удивление.
– Я и забыл, как пристально за мной следили, – холодно проговорил он. – С твоего позволения я поднимусь и полежу час в темноте, авось мигрень пройдет.
Шарлотта колебалась. Затем с отчаянной решимостью заявила:
– Мне правда жаль, что у тебя болит голова. Но прежде чем ты уйдешь, я хочу сказать, что так этого не оставлю. Кто-то сеет между нами раздор, и я намерена во что бы то ни стало выяснить кто. – Она твердо взглянула на мужа. – Пусть даже это будет стоить мне твоей любви. Если я не заслуживаю твоего доверия, мне от тебя ничего не нужно.
Он глядел на нее с мольбой.
– Дай мне время.
– Время? Для чего? Тебе достаточно сказать лишь слово.
– Время, чтобы доказать тебе мою любовь и преданность.
– Хорошо, я подожду.
Подойдя к двери, Кеннет нерешительно обернулся.
– Прошу тебя, любовь моя, подожди.
Шарлотта стояла, пока на лестнице раздавались усталые шаги мужа. Лишь услышав стук закрывшейся двери, она опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Ее терзало раскаяние: она казалась себе черствой, бесчеловечной, вульгарной. «Как я могла сказать, что не сдамся, даже если это будет стоить мне его любви! Как только язык повернулся!» Она хотела тут же бежать за ним, взять опрометчивые слова обратно. Внезапно ее остановила мысль: «А ведь муж так или иначе добился своего: ему не только удалось сохранить свою тайну, но и запереться у себя в комнате наедине с письмом той женщины».
Она все еще пребывала в задумчивости, когда зашла удивленная горничная. Нет, ответила Шарлотта, она не станет переодеваться к ужину, и мистер Эшби ужинать не будет. Он очень устал и поднялся к себе, пусть горничная принесет попозже что-нибудь перекусить в гостиную.
Шарлотта поднялась в свою спальню. На кровати лежало приготовленное платье, вид которого напомнил о привычной рутине; ей стало казаться, что их странный разговор произошел в ином мире между двумя существами, которые были не Шарлоттой Горс и Кеннетом Эшби, а призраками, вызванными ее воспаленным воображением. Она припомнила год, прошедший с их свадьбы, неизменную преданность мужа, его настойчивую, порой едва ли не навязчивую нежность. Временами у нее возникало чувство, что он слишком привязан к ней, слишком от нее зависим, словно в пространстве между их душами не хватало воздуха. До чего нелепыми казались теперь обвинения в интриге с другой женщиной! Но как тогда объяснить…
Она с трудом подавила порыв пойти к мужу, попросить прощения, обернуть в шутку это досадное недоразумение, потому что боялась навязывать ему свое общество. Кеннет был явно обеспокоен, расстроен, угнетен, к тому же дал ей понять, что предпочитает справляться с горем в одиночку. Было бы мудрее и добрее уважить его желание. Только до чего же странно и невыносимо находиться в соседней комнате и чувствовать себя на другом конце света!.. Она опять разнервничалась и уже почти жалела, что не набралась смелости вскрыть письмо, а после вернуть его на столик в прихожую. По крайней мере, секрет был бы раскрыт, а с ним, возможно, исчезло бы и наваждение. Ибо теперь вся эта история приобрела для Шарлотты зловещий оттенок: что, если некто намеренно преследует мужа, запугивая и не давая высвободиться? Раз или два она уловила в его уклончивом взгляде зов о помощи, желание во всем признаться, которое он тут же подавлял. Кеннет будто знал, что она могла ему помочь, если бы только догадалась, потому что сам не мог ей ничего сказать!
У нее мелькнула мысль зайти к его матери. Шарлотта очень любила миссис Эшби; крепкая, ясноглазая и бойкая на язык старушка сразу расположила к себе открытую и решительную невестку. Между ними установилась негласная связь с того самого дня, когда миссис Эшби впервые обедала с новой женой сына. Шарлотта встретила ее внизу, в библиотеке, и та, взглянув на пустую стену над столом, лаконично заметила:
«Смотрю, с Элси покончено?»
Шарлотта начала смущенно оправдываться, но свекровь ее перебила:
«Да брось ты. Нечего ее возвращать. Третий лишний».
Новая жена почувствовала, будто собеседница прочла ее мысли, и еле сдержалась, чтобы не обменяться со свекровью понимающей улыбкой; сейчас же она подумала, что подкупающая прямота миссис Эшби могла бы помочь докопаться до сути мучительной тайны. Однако ее опять накрыли сомнения – слишком уж такой шаг походил на предательство. Кто дал ей право вовлекать кого бы то ни было, пусть и ближайшую родню, в тайну, которую муж так тщательно пытается скрыть?
«Глядишь, он сам захочет поговорить с матерью, – подумала она и тут же спохватилась: – Какая разница? Мы с ним в любом случае должны уладить это между собой».
Пока она размышляла, раздался стук в дверь. Вошедший затем Кеннет был одет к ужину и явно удивлен, что вечернее платье жены лежит нетронутым на кровати.
– Ты не собираешься ужинать?
– Я… я думала, тебе нездоровится и ты лег спать, – пролепетала она.
Муж натянуто улыбнулся.
– Я, конечно, не в лучшей форме, но это не повод голодать.
Несмотря на напряженное лицо, он выглядел спокойнее, чем час назад, когда поднялся к себе.
«Вот опять, – с досадой думала она, – он прочел письмо и как-то разобрался с тем, что в нем было. А я по-прежнему в полном неведении».
Шарлотта позвонила и торопливо распорядилась подать ужин – что-нибудь на скорую руку, поскольку и она, и мистер Эшби изрядно устали и просто хотят перекусить. Вскоре подали ужин, и оба сели за стол. Поначалу повисло неловкое молчание; затем Эшби завел разговор ни о чем, и атмосфера сделалась еще более гнетущей.
«Как же он устал! Как ужасно устал! – продолжала думать о своем Шарлотта, пока муж бубнил о муниципальной политике, авиации, выставке современной французской живописи, о здоровье старой тетушки и автоматической телефонной коммутации. – Господи, как же он устал!»
Обычно после ужина наедине супруги шли в библиотеку; жена устраивалась на диване с вязанием, а муж садился в кресло под лампой и раскуривал трубку. Но в тот вечер, по молчаливому согласию избегая библиотеки, где состоялся их странный разговор, они поднялись в гостиную Шарлотты.
Когда они сели у камина и Кеннет отставил чашку с едва пригубленным кофе, Шарлотта спросила:
– Как насчет трубки?
– Не сегодня, – покачал он головой.
– Тебе надо пораньше лечь. Ты совершенно вымотан. Не иначе как тебя завалили работой.
– У всех нас время от времени случаются завалы.
Она поднялась с внезапной решимостью и встала перед ним.
– Я не допущу, чтобы ты тратил все свои силы на этот рабский труд. Хватит! К тому же ты, несомненно, болен. – Шарлотта склонилась над мужем и пощупала ему лоб. – Бедный мой Кеннет. Нам срочно нужен отпуск.
Он ошарашенно уставился на жену.
– Отпуск?
– Конечно! Ты разве не догадывался, что я собираюсь увезти тебя на Пасху? Давай недели через две отправимся на целый месяц в плаванье. На каком-нибудь большом круизном пароходе. – Она наклонилась и поцеловала его в лоб. – Я тоже устала, Кеннет.
Пропустив мимо ушей последние слова жены, он сел прямо, уперев руки в колени, слегка отстранился и непонимающе на нее посмотрел.
– Опять? Дорогая, это невозможно. Я не могу сейчас уехать.
– Что значит «опять», Кеннет? Мы в этом году по-настоящему еще не отдыхали.
– Мы с детьми ездили за город на Рождество.
– Я говорю про путешествие без детей, без прислуги, подальше от дома. От всего привычного и утомительного. Твоя мама с удовольствием присмотрит за Джойс и Питером.
Муж нахмурился и покачал головой.
– Нет, дорогая, я не могу оставить детей с матерью.
– Это еще почему? Она их обожает! Ты же оставлял их с ней, пока мы два месяца, если не больше, путешествовали по Вест-Индии?
Он вздохнул и тяжело поднялся на ноги.
– То было другое дело.
– Чем же другое?
– Я хочу сказать, что не понимал тогда… – Он замялся, подбирая слова. – Моя мать действительно обожает детей. Но она не всегда руководствуется здравым смыслом. Бабушки вечно балуют внуков. К тому же она может ляпнуть при них что попало, не думая. – Он обратил на жену почти жалостный взгляд. – Умоляю, не проси, дорогая.
Шарлотта молчала. Язык у миссис Эшби и в самом деле был острый, но она в жизни при внуках не позволяла себе высказываний, которые не одобрил бы самый щепетильный родитель. Шарлотта в недоумении смотрела на мужа.
– Я не понимаю…
Кеннет вновь устремил на нее полный мольбы и тревоги взгляд.
– Не пытайся, – пробормотал он.
– Не пытаться?
– Нет… пока нет. – Он прижал пальцы к вискам. – Неужели ты не видишь, что настаивать бесполезно? Я не могу уехать, как бы того ни хотел.
Шарлотта пристально всмотрелась в его лицо.
– Вопрос в том, действительно ли ты этого хочешь?
Мгновение он выдерживал ее взгляд, затем его губы задрожали, и он едва слышно произнес:
– Я хочу… всего, чего хочешь ты.
– Но не можешь?..
– Не спрашивай. Я не могу уехать – и все.
– Ты не можешь уехать из-за писем!
Кеннет, который до сих пор стоял перед ней в напряженной позе, теперь резко отвернулся и прошел несколько раз по комнате, глядя себе под ноги.
Шарлотта почувствовала обиду, а вместе с ней смутный страх.
– Так и есть, – сказала она. – Признайся, что жить без них не можешь.
Кеннет вдруг остановился, упал в кресло и закрыл лицо руками. По тому, как вздрагивали его плечи, Шарлотта догадалась, что он плачет. Она никогда не видела плачущих мужчин, кроме своего отца, который в ее далеком детстве оплакивал смерть матери. Те воспоминания до сих пор вызывали ужас. Вот и сейчас она испугалась, чувствуя, как мужа отрывают от нее, заманивают в какие-то таинственные сети и что она до последних сил должна бороться за его и свою свободу.
– Кеннет, Кеннет! – взмолилась она, опускаясь перед ним на колени. – Послушай меня, пойми, как я страдаю. Это не мнительность, дорогой, я ничего себе не надумываю. Если бы я не видела, что творят с тобой эти письма, я бы и внимания на них не обратила. Не в моих правилах совать нос в чужие дела – да, да, послушай, – если бы я видела, что ты рад этим письмам, ждешь их, считая дни, что они дарят тебе то, чего я дать не в состоянии, – конечно, Кеннет, мне было бы больно, но по-другому, и я бы нашла в себе мужество прятать свои чувства и надеяться, что однажды ты полюбишь меня так же, как отправителя этих писем. Но я не могу спокойно смотреть, как ты напуган, как мучаешься и в то же время жить без них не можешь и даже не хочешь уехать, чтобы, не дай бог, не пропустить письмо в свое отсутствие. Или, может… – Она осеклась и вдруг с отчаянием выкрикнула: – Может, это она запрещает тебе уезжать?! Кеннет, ответь мне! Дело в этом? Она запрещает нам ехать вдвоем?
По-прежнему стоя на коленях, Шарлотта нежно отвела ладони мужа от его лица. Ей было стыдно и за свою настойчивость, и за его растерянное, мокрое от слез лицо, но она решила, что ни перед чем не остановится. Кеннет опустил глаза, его пронизывали нервные судороги. Она осознавала, что заставила мужа страдать больше, чем страдала сама, но уже ничего не могла с собой поделать.
– Это правда? Она не позволяет нам уехать вместе?
Тот продолжал молчать, не поднимая глаз. Шарлотта чувствовала себя побежденной.
– Можешь не отвечать. Я и так вижу, что права, – сказала она и поднялась.
Муж внезапно очнулся и притянул ее обратно вниз. Его руки сжали ее ладони с такой силой, что кольца врезались в пальцы. В его жесте было что-то пугающее, судорожное – так цепляется за жизнь человек, висящий на краю пропасти. Он с мольбой вглядывался в лицо жены, словно в ней заключалось его спасение.
– Конечно, мы уедем вместе. Уедем, куда захочешь, – проговорил он тихим, растерянным голосом.
Он притянул ее к себе и, обняв, прижался губами к ее губам.
Шарлотта думала, что сразу же уснет, однако продолжала сидеть у камина далеко за полночь, прислушиваясь к звукам в комнате мужа. Тот, похоже, наоборот, отключился мгновенно после бурного вечера. Раз или два она подкрадывалась к двери и в слабом свете улицы, проникавшем через открытое окно его спальни, видела, как он метался в тяжелом сне – слабый и изможденный.
«Он, несомненно, болен, – заключила она. – И причина не в работе, а в таинственном преследовании».
Она облегченно вздохнула. Да, битва была не из легких, но она ее выиграла – во всяком случае, пока. Ах, вот бы у них была возможность уехать куда-нибудь прямо сейчас! Шарлотта понимала, что до праздников бесполезно просить его об отпуске. Тем временем необъяснимая сила, относительно которой она до сих пор оставалась в полном неведении, продолжала действовать против нее, а значит, предстояло сопротивляться ей день ото дня, пока они не уедут. Зато потом все будет иначе. Если она увезет мужа туда, где им никто не станет мешать, ей удастся вырвать его из-под власти злых чар. Убаюканная этой мыслью, она наконец уснула.
Проснулась Шарлотта поздно. Она села в постели, удивляясь и досадуя на себя за то, что проспала. Супруги любили завтракать вместе у камина в библиотеке; теперь, взглянув на часы, она сообразила, что муж давно ушел на работу.
Шарлотта вскочила с кровати и на всякий случай прошла в его комнату – там никого не было. Кеннет наверняка заглянул к ней перед уходом, увидел, что она еще спит, и спустился вниз, не потревожив. В их отношениях сохранялось достаточно романтики, и ей было ужасно жаль пропущенную утром встречу.
Она позвонила и спросила, ушел ли мистер Эшби. Да, почти час назад, ответила горничная. Он приказал не будить миссис Эшби и не пускать к ней детей, пока та за ними не пошлет… Да, он лично зашел в детскую и дал указания. Все выглядело вполне обычно, и все же Шарлотта, сама не зная почему, вдруг спросила:
– Мистер Эшби ничего больше не передал?
Ах да, спохватилась горничная, совсем забыла. Он перед самым уходом сказал, что похлопочет о билетах, и просил миссис Эшби собраться и быть готовой завтра отплыть.
Шарлотта машинально пробормотала «завтра» и в изумлении уставилась на горничную.
– Завтра? Вы уверены, что он сказал «завтра»?
– Совершенно уверена, мэм. Ума не приложу, как у меня вылетело из головы.
– Ничего страшного. Приготовьте мне, пожалуйста, ванну.
Шарлотта немедля занялась утренним туалетом и, расчесывая перед зеркалом волосы, поймала себя на том, что напевает. Одержав такую победу, она вновь почувствовала себя молодой. Неизвестная женщина исчезла, превратилась в пятнышко на горизонте, а та, что сияла на первом плане, улыбнулась в ответ отражению своих губ и глаз. Муж ее любит – любит так же страстно, как прежде. Он проникся ее переживаниями, понял, что их счастье зависит от того, как скоро они уедут и отыщут друг друга вновь после вчерашнего брожения в тумане. Шарлотта больше не задумывалась о том, что за сила вклинилась между ними; она смело дала отпор наваждению и развеяла его.
«Мужество – вот в чем секрет! Если бы только влюбленные не боялись рисковать своим счастьем и смотрели ему в глаза».
Зачесанные назад густые светлые волосы обрамляли голову, как ореол победы. Что ж, одни женщины умеют управляться с мужчинами, а другим не дано. «Красавица спасла рыцаря!» – пошутила про себя Шарлотта. Выглядела она и в самом деле великолепно.
Утро плыло словно в танце, подобно яркой ракушке на морской волне – точно такая волна вскоре унесет их далеко отсюда. Шарлотта заказала особенный ужин, проводила детей на занятия, велела достать чемоданы, попросила горничную проветрить летнюю одежду – ведь они наверняка отправятся в теплые края – и подумала, не стоит ли вынуть фланелевые костюмы Кеннета из камфорного сундука[40].
«Чудно́, однако, – размышляла она, – что я понятия не имею, куда мы едем!»
Она глянула на часы и, увидев, что уже близится полдень, решила позвонить мужу в контору. После продолжительной заминки секретарша сказала, что мистер Эшби забега́л утром, но почти сразу уехал… Когда он должен вернуться? Секретарша не знала; уходя, он сказал только, что торопится, потому что ему нужно за город.
За город! Шарлотта повесила трубку и в недоумении уставилась в пустоту. Что за новая загадка? Зачем мужу понадобилось уезжать из города? Куда? И почему из всех дней он выбрал именно канун их спонтанного отъезда? Ее охватило недоброе предчувствие. Не иначе как побежал к той женщине – испросить разрешения на поездку. Вот до какой степени он был повязан, а она-то уже возомнила себя победительницей!.. Шарлотта невесело рассмеялась и, пройдя по комнате, вновь села перед зеркалом. Как изменилось ее лицо! Улыбка на бледных губах казалась карикатурой на свою утреннюю версию.
Постепенно краски начали возвращаться. В конце концов, кое-чего она добилась, ведь муж делал то, чего хотела она, а не то, что требовала от него другая женщина. И вообще, резонно предположить, что из-за внезапного отъезда ему требовалось уладить кое-какие дела, и таинственный визит за город вовсе не обязательно имел отношение к отправительнице писем. Мог же он просто поехать к клиенту? Разумеется, в конторе Шарлотте ничего не сказали; даже такую скудную информацию, как факт отсутствия мистера Эшби, пришлось вытягивать из секретарши клещами. Так уж и быть, она пока продолжит приятные сборы, а о том, на какой из райских остров ее повезут, узнает позже.
Часы шли, а точнее, неслись в вихре приготовлений. Наконец появление горничной, пришедшей задернуть шторы, отвлекло Шарлотту от ее трудов, и она с удивлением заметила, что уже пять, а она до сих пор не знает, куда они завтра едут!
Она еще раз позвонила в контору, и ей лишь повторили, что мистер Эшби не появлялся с самого утра. Она попросила позвать его напарника, но и тот ничего не смог добавить, поскольку его утренний поезд опоздал и он добрался до работы уже после отъезда Эшби. Постояв какое-то время в недоумении, Шарлотта решила позвонить свекрови. Кеннет наверняка заехал к матери перед тем, как отплыть на целый месяц. Уже одно то, что (несмотря на невнятные возражения мужа) детей придется оставить с бабушкой, должно было натолкнуть ее на мысль, что Кеннету с матерью предстоит многое обсудить. В другое время жена, вероятно, обиделась бы на то, что ее не включили в семейный совет, но сейчас это не имело значения – главное, что она отвоевала мужа у другой женщины.
Шарлотта радостно набрала номер миссис Эшби и, услышав в трубке знакомый приятный голос, начала:
– Ну что, Кеннет вас удивил? Что думаете о нашем побеге?
Почти мгновенно, еще до того, как миссис Эшби успела раскрыть рот, Шарлотта поняла, каким будет ответ. Свекровь не видела сына, не получала от него никаких известий и не понимает, о чем говорит невестка. Шарлотта застыла в немом изумлении.
«Где же он тогда?» – пронеслось в голове.
Взяв себя в руки, она принялась объяснять миссис Эшби их внезапное решение, и к ней понемногу начала возвращаться уверенность в себе и в том, что ничто больше не встанет между ней и Кеннетом. Миссис Эшби восприняла новость спокойно и одобрительно. Она тоже заметила, что сын в последнее время выглядел нервным и изможденным, и согласилась с невесткой, что лучшее лекарство в таких случаях – смена обстановки.
– Я всегда только рада, если он едет куда-нибудь отдыхать. Элси ненавидела поездки и вечно находила предлоги, чтобы его не пускать. С тобой, слава богу, все по-другому.
Миссис Эшби ничуть не удивило то, что сын не успел сообщить ей об отъезде. Он явно торопится закончить дела и, несомненно, заглянет к ней до ужина. Да и разговоров-то у них на два слова.
– Надеюсь, ты отучишь Кеннета бесконечно пережевывать вопросы, которые можно решить за пять минут. Раньше он таким не был, а вздумай он повести себя так на работе, мигом лишился бы всех своих клиентов… Конечно, забегай, дорогая, если тебе не сложно. Он наверняка объявится, как только ты придешь.
Ободряющий голос миссис Эшби продолжал звучать в ушах Шарлотты, пока она заканчивала свои приготовления.
Около семи раздался телефонный звонок – она метнулась к аппарату. Наконец-то все прояснится! Однако звонила секретарша мужа – сообщить, что мистер Эшби не возвращался и не давал о себе знать; добросовестная девушка решила проинформировать миссис Эшби, прежде чем закрыть офис.
– Все ясно, благодарю вас! – весело откликнулась Шарлотта и дрожащей рукой повесила трубку.
Оставалось надеяться, что он у матери. Она закрыла ящики и шкафы, надела шляпу, пальто и позвонила в детскую предупредить, что выйдет ненадолго к бабушке.
Миссис Эшби жила неподалеку, и во время короткой прогулки в прохладных весенних сумерках в каждом встречном Шарлотте мерещился муж. Она дошла до дома свекрови, так никого и не встретив, и застала ту одну. Старушка сидела у яркого огня со спицами, проворно мелькающими в руках, и, хотя Кеннет не звонил и не заходил, присутствие его матери вселило в Шарлотту уверенность. Странно, конечно, что Кеннет уехал на целый день, не поставив никого в известность, но, в конце концов, этого следовало ожидать. У такого востребованного адвоката, как он, столько дел, что любая непредвиденная перемена в планах неминуемо влечет за собой массу хлопот. Может, он отправился к клиенту в пригород и задержался; мать припомнила, как он рассказывал ей, что вел дела одного старого затворника в Нью-Джерси, который был страшно богат, но скупился на телефон. Не исключено, что Кеннет опять застрял у него.
И все же постепенно нервозность брала верх. Миссис Эшби спросила, в котором часу они отплывают на следующий день, и Шарлотте пришлось сказать, что она не знает; Кеннет просто передал ей через горничную, что позаботится о билетах. Ситуация донельзя абсурдная! Даже миссис Эшби не стала спорить, хотя тут же добавила, что это свидетельствует лишь о том, что сын очень спешил.
– Боже, мама, уже почти восемь! Кеннет должен понимать, что я не могу так долго оставаться в неведении относительно завтрашнего отъезда.
– Не волнуйся, пароход, скорее всего, отходит только к вечеру. Иногда они вынуждены ждать прилива до полуночи. Видимо, Кеннет на то и рассчитывает. Голова на плечах у него, слава Богу, есть.
Шарлотта встала.
– Нет, с ним что-то случилось.
Миссис Эшби опустила вязанье и сняла очки.
– Если мы начнем себя накручивать…
– А вы правда не волнуетесь?
– Я волнуюсь только тогда, когда есть причины. Позвони и распорядись насчет ужина. Ты же у меня поешь? Кеннет точно заглянет сюда по дороге.
Шарлотта позвонила домой. Нет, сказала горничная, мистер Эшби не приходил и не звонил. Как только придет, она передаст ему, что миссис Эшби ужинает у его матери. Шарлотта перешла за свекровью в столовую и, сидя с пересохшим горлом перед пустой тарелкой, смотрела, как миссис Эшби спокойно и деловито расправлялась с небольшим, но тщательно приготовленным блюдом.
– Ты бы поела, дитя мое, иначе доведешь себя, как Кеннет… Да, Джейн, будь добра, еще немного спаржи.
Она заставила невестку выпить бокал хереса и хотя бы надкусить тост. Затем обе вернулись в гостиную – в камине уже заново развели огонь, встряхнули и разгладили подушки в кресле миссис Эшби. Все выглядело привычным и безопасным; а где-то там, в зыбком сумраке ночи, таился ответ на их догадки, словно чей-то размытый силуэт, рыскающий у порога.
Наконец Шарлотта поднялась.
– Я лучше пойду. Кеннет сюда уже вряд ли зайдет.
Старушка благостно улыбнулась.
– Сейчас не так поздно, дорогая. Долго ли двум пташкам насытиться?
– Уже десятый час. – Шарлотта наклонилась поцеловать свекровь. – Я просто не в состоянии усидеть на месте.
Миссис Эшби отодвинула от себя вязанье и уперлась обеими руками в подлокотники.
– Тогда я пойду с тобой, – сказала она, вставая из кресла.
Шарлотта возразила, что час поздний, что нет необходимости, что она позвонит, как только Кеннет объявится, однако миссис Эшби уже позвала горничную и ждала, опираясь на трость, пока принесут верхнюю одежду.
– Если заглянет мистер Кеннет, скажите ему, что я у них, – велела она напоследок прислуге, когда обе дамы садились в подъехавшее такси.
Во время короткой поездки Шарлотта благодарила Бога, что возвращается домой не одна. Близость миссис Эшби согревала, ее ясные глаза и бодрый вид вселяли уверенность в том, что все образуется. Когда такси остановилось, свекровь ободряюще накрыла ладонью руку Шарлотты.
– Вот увидишь, он уже дома.
Шарлотта позвонила, и они вошли. Ее сердце учащенно забилось, хотя спокойствие свекрови частично передалось и ей.
– Вот увидишь, увидишь, – повторяла миссис Эшби.
Однако горничная сказала, что мистер Эшби не приходил и никаких сообщений от него не было.
– Вы уверены, что телефон исправен? – спросила его мать, на что горничная ответила, что полчаса назад все работало, но она пойдет и проверит.
Шарлотта сняла пальто и шляпку, и тут взгляд ее упал на столик – там лежал серый конверт с именем мужа. Она вскрикнула и тут же осознала, что впервые за многие месяцы вошла в дом, не вспомнив о письме.
– В чем дело, дорогая? – изумленно спросила миссис Эшби.
Шарлотта не ответила. Держа конверт в руках, она буравила его глазами, словно пытаясь проникнуть внутрь. Затем, следуя внезапному порыву, повернулась и протянула письмо свекрови.
– Вам знаком этот почерк?
Миссис Эшби взяла конверт, нащупала очки и, водрузив их на нос, приблизилась к свету.
– О нет! – воскликнула она и осеклась. Шарлотта заметила, что письмо дрожит в обычно твердой руке свекрови. – Дорогая, оно адресовано Кеннету… – тихо произнесла миссис Эшби. В ее укоряющем тоне слышался намек на бестактность невестки.
– Не имеет значения, – решительно отрезала та. – Вы знаете, чей это почерк?
Миссис Эшби протянула конверт обратно.
– Нет, – твердо сказала она.
Обе женщины вошли в библиотеку. Шарлотта включила свет и закрыла дверь, все еще сжимая в руке письмо.
– Я его открою, – объявила она.
Свекровь ошарашенно застыла.
– Дорогая… оно адресовано не тебе. Так не делается!
– Мне наплевать! – Шарлотта смотрела в упор на миссис Эшби. – Если из письма я смогу узнать, где Кеннет.
Румяные щеки миссис Эшби мгновенно побледнели; ее гладкая кожа сморщилась и увяла на глазах.
– С чего ты так решила?.. В нем не может быть…
Шарлотта не спускала глаз с изменившегося лица свекрови.
– Значит, почерк вам знаком? – наседала она.
– Почерк? Откуда? Сыну пишет столько народу… Я знаю только, что…
Миссис Эшби замолчала, глядя на невестку умоляюще, почти робко.
Шарлотта схватила ее за запястье.
– Мама, пожалуйста! Что? Что вам известно? Вы должны мне сказать!
– …что если женщина за мужниной спиной вскрывает его письма, ничего хорошего не выйдет.
Для раздраженного слуха Шарлотты фраза прозвучала как выдержка из правил домостроя. Она засмеялась и выпустила запястье свекрови.
– И все? Из этого письма по-любому ничего хорошего не выйдет. Будь что будет, я его открою. – У нее больше не дрожали ни руки, ни голос. – С тех пор как мы с Кеннетом поженились, это уже девятое письмо, подписанное той же рукой, всегда в одинаковых серых конвертах. Я знаю их наперечет, потому что после каждого муж становится сам не свой. А потом часами отходит. Я с ним говорила. Умоляла сказать, от кого они, объясняла, что у меня нет больше сил смотреть, как они его убивают. Но он молчит, вернее, твердит, что ничего не может мне сказать. А вчера он пообещал, что мы уедем, – чтобы сбежать от них!
Миссис Эшби, шатаясь, подошла к ближайшему креслу и опустилась в него, склонив голову на грудь.
– Ох, – выдохнула она.
– Теперь вы понимаете…
– Он сам сказал, что хочет от них сбежать?
– Он хотел уехать – сбежать! Он еле выговаривал слова, потому что плакал. Но я сказала ему, что знаю причину.
– А он что ответил?
– Он меня обнял и сказал, что уедет, куда я захочу.
– Слава Богу! – воскликнула миссис Эшби и замолчала, сгорбившись и пряча глаза от невестки. Наконец она подняла голову и спросила: – Ты уверена, что их было ровно девять?
– Совершенно уверена. Это девятое, я считала.
– И Кеннет наотрез отказался что-либо объяснить?
– Наотрез.
– А когда пришло первое? – Миссис Эшби едва шевелила побледневшими губами. – Ты не вспомнишь?
– Не вспомню? – Шарлотта невесело рассмеялась. – Первое пришло в день нашего возвращения из свадебного путешествия.
– Ах вот как? – Миссис Эшби вскинула голову и решительно сказала: – Тогда – да, открывай.
От неожиданности у Шарлотты кровь прилила к вискам, снова затряслись руки. Она попыталась вскрыть конверт, но он был заклеен так плотно, что понадобился нож для писем из слоновой кости. Пока она шарила на столе мужа среди знакомых предметов, которых совсем недавно касались его руки, ее пронизывал ледяной холод – такой обычно исходит от личных вещей недавно умершего человека. Наконец нож нашелся, и звук рвущейся бумаги прорезал тишину комнаты, словно человеческий крик. Шарлотта вынула листок и поднесла его к лампе.
– Ну? – спросила миссис Эшби едва дыша.
Невестка не ответила. Сморщив лоб, она вглядывалась в страницу, все ближе и ближе наклоняясь к свету. То ли бумага так отсвечивала, то ли у Шарлотты что-то случилось со зрением, но, как она ни напрягала глаза, различить удавалось лишь несколько слабых штрихов – настолько бледных и нечетких, что слов было не разобрать.
– Я ничего не могу прочесть, – пробормотала она.
– В каком смысле, дорогая?
– Буквы совершенно неразличимы… Постойте.
Она вернулась к столу Кеннета и, сев поближе к настольной лампе, положила письмо под лупу. Все это время она чувствовала, как пристально свекровь следит за каждым ее движением.
– Ну? – едва слышно спросила миссис Эшби.
– Все еще непонятно. Не могу ничего разобрать.
– Там что, чистый лист?
– Не совсем. Здесь что-то написано. Вроде как «мой»… и еще, кажется, «приди». Похоже на «приди»…
Миссис Эшби была уже на ногах. В лице не осталось ни кровинки. Она подошла к столу и, опершись на него обеими руками, с трудом перевела дыхание.
– Дай-ка гляну, – пробормотала она, делая над собой видимое усилие.
«Она знает», – подумала Шарлотта и придвинула письмо свекрови. Та молча склонилась над столом, не касаясь бумаги.
Теперь Шарлотта неотрывно следила за ней – точно так же, как перед тем смотрела на нее миссис Эшби. Та нащупала очки, поднесла их к глазам и почти вплотную склонилась к письму, по-прежнему избегая к нему прикасаться. Свет лампы падал прямо на ее старческое лицо, и Шарлотта поймала себя на мысли о том, что эти ясные и открытые черты могут скрывать глубокие тайны. До сих пор лицо свекрови выражало лишь простые и понятные эмоции: радушие, удивление, сочувствие, иногда вспышки здорового гнева. Сейчас же в ней боролись страх и ненависть, ужас и какое-то вызывающее неповиновение. Казалось, все враждующие внутри нее духи разом исказили ее лицо.
Наконец она подняла глаза.
– Я не могу… не могу, – произнесла она по-детски страдальческим голосом.
– Вы тоже не можете ничего разобрать?
Та покачала головой, и Шарлотта увидела, как по щекам старушки потекли слезы.
– Даже несмотря на знакомый почерк?
Миссис Эшби оставила вопрос без ответа.
– Я ничего не могу разобрать – ничего.
– Но почерк-то вам знаком? – дрожащими губами повторила Шарлотта.
Свекровь боязливо подняла голову и испуганным взглядом окинула тихую знакомую комнату.
– Не знаю, что и думать… Меня сразу поразило…
– Поразило сходство?
– То есть мне показалось…
– Да говорите же, мама! Вы сразу узнали ее почерк?
– Ох, погоди, погоди, дорогая.
– Чего еще ждать?!
Миссис Эшби медленно перевела взгляд на голую стену за письменным столом сына. Проследив за взглядом, Шарлотта горько рассмеялась.
– Все ясно! И ждать больше нечего – вот ваш ответ! Вы же смотрите прямо туда, где висел ее портрет!
Старушка предостерегающе приставила бледный палец к губам.
– Ш-ш…
– Ой, меня уже ничем не напугаешь! – закричала Шарлотта.
Свекровь по-прежнему опиралась руками на стол, ее губы умоляюще скривились.
– Но ведь это безумие. Мы обе сошли с ума. Ты же понимаешь, что это невозможно.
Шарлотта посмотрела на нее с жалостью.
– Я уже давно ничему не удивляюсь.
– Даже такому?
– Особенно такому.
– Но письмо… в нем ничего нет…
– Кто знает? Кеннету виднее. Помню, он как-то сказал, что если привыкнуть к почерку, то угадываешь смысл написанного по малейшему штриху. Теперь я понимаю, о чем он говорил. Он привык к ее почерку.
– Тут и штрихов-то не разобрать, настолько они бледные.
Шарлотта опять засмеялась.
– Что ж, у привидений все бледное.
– Бог с тобой, дитя мое, не говори так!
– Отчего же, раз даже голые стены о том кричат? Какая разница, можем мы с вами прочесть ее послания или нет? Даже вам при взгляде на пустую стену мерещится ее лицо, так почему же он не может разобрать слов на чистом листе? Разве вы не понимаете, что она заполонила собой этот дом и теперь, когда, кроме Кеннета, ее никто больше не видит, стала ему еще ближе?!
Шарлотта опустилась на стул и закрыла лицо руками. Ее с головы до пят сотрясали рыдания. Она подняла глаза лишь тогда, когда почувствовала легкое прикосновение к плечу – над ней, склонившись, стояла свекровь. Лицо миссис Эшби осунулось и сморщилось, однако выглядело, как прежде, спокойным. Сквозь бурю в душе Шарлотта ощутила поддержку ее несгибаемого духа.
– Завтра – завтра что-нибудь да прояснится, вот увидишь…
– Завтра? – оборвала ее Шарлотта. – И кто, интересно, нам что-нибудь прояснит?
Миссис Эшби героически распрямилась.
– Кеннет, сам Кеннет, – громко и четко сказала она. Шарлотта молчала, и свекровь добавила: – А пока нужно действовать. Сообщить в полицию. Незамедлительно! Мы должны принять все возможные меры.
Шарлотта с трудом поднялась на ноги; суставы ломило, как у старухи.
– И делать вид, что мы ожидаем от этого хоть какой-то прок?
– Именно! – решительно воскликнула миссис Эшби.
Тогда Шарлотта подошла к телефону и сняла трубку.
1931