При всей странности и необъяснимости этой истории, на первый взгляд она – по крайней мере, в то время – представлялась довольно простой. Однако с годами, за неимением других очевидцев, кроме самой Сары Клейберн, дело обросло такими невероятными и до смешного недостоверными слухами, что назрела необходимость кому-нибудь, не совсем постороннему, хоть и не принимавшему в том непосредственного участия – напомню: когда это случилось, моя кузина находилась в доме одна (или ей так казалось), – задокументировать те немногие сведения, за достоверность которых можно ручаться.
В ту пору я часто гостила в Уайтгейтсе (как испокон веков звалось это место) и была там как незадолго до, так и почти сразу после тех странных тридцати шести часов. Поскольку Джим Клейберн и его вдова приходились мне кузенами, а также ввиду нашего с ними тесного общения, обе семьи посчитали, что никто лучше меня не соберет воедино и не упорядочит факты, если их вообще можно назвать фактами и хоть как-то упорядочить. И вот я, насколько могла точно, записала суть моих бесед с Сарой – в те редкие моменты, когда ее удавалось разговорить, – о событиях тех загадочных выходных.
На днях я прочла у одного модного писателя, что с появлением электричества привидения исчезли. Какая чушь! Писатель этот хоть и любит в своих литературных изысках позаигрывать со сверхъестественным, к сути предмета даже близко не подошел. По мне, так никакой мрачный за́мок, в чьих башнях громыхают цепями безголовые призраки, не вселяет такой ужас, как комфортный загородный дом с холодильником и центральным отоплением, при входе в который сразу делается не по себе! Вы, кстати, замечали, что призраков обычно видят не какие-нибудь неврастеники и впечатлительные натуры, а уравновешенные, лишенные воображения люди, которые в духов не верят и не боятся с ними столкнуться? Именно таким был случай с Сарой Клейберн и ее домом. Несмотря на почтенный возраст – дом построили году в 1780-м, – он был светлым, просторным, с высокими потолками и электричеством, отоплением и прочими современными удобствами; а хозяйка его была… под стать дому. Да и история эта, собственно, не о привидениях; я провела эту аналогию лишь для того, чтобы вы понимали, что за особа была моя кузина и насколько маловероятно подобное могло случиться именно в Уайтгейтсе и именно с ней.
Поскольку детей у супругов не было, после смерти Джима Клейберна все родственники решили, что его вдова откажется от Уайтгейтса и переедет либо в Нью-Йорк, либо в Бостон. Она происходила из почтенного колониального семейства, и многочисленная родня и друзья наверняка подыскали бы ей подходящее жилье в одном из двух городов. Но Сара редко поступала так, как ожидали другие, и на этот раз сделала все с точностью до наоборот и осталась в Уайтгейтсе.
«Еще чего! Повернуться спиной к старому дому, вырвать семейные корни и отправиться жить в птичьей клетке в одном из этих небоскребов на Лексингтон-авеню? Променять мою добрую коннектикутскую баранину на кальмаров с пучком сорняков? Нет уж, увольте. Мой дом – здесь, и я останусь в нем, пока душеприказчики не передадут его по наследству ближайшему родственнику Джима – этому толстому тупице Пресли… Даже говорить о нем не хочу. Скажу только, что покуда я в своем уме, ноги его в доме не будет».
Так и случилось. Муж скончался, когда ей было немногим за пятьдесят, и толстяк Пресли не мог с ней тягаться. Пару лет назад эта крепкая, решительная женщина присутствовала на его похоронах – в подобающем трауре и с едва заметной улыбкой под вуалью.
Уайтгейтс был уютным, гостеприимным местом; дом стоял на возвышенности с видом на живописные извилины реки Коннектикут. От ближайшего города Норрингтона его отделяло миль пять или шесть, что работникам помоложе наверняка казалось непроходимой глушью. По счастью, Саре Клейберн досталась от свекрови пара-тройка старых верных слуг – они были такой же неотъемлемой частью семейного наследия, как и крыша, под которой жили; я ни разу не слышала, чтобы кузина выражала недовольство ведением хозяйства.
В колониальные времена первый этаж этого квадратного дома вмещал четыре большие комнаты, разделенные холлом с дубовым полом; позади располагалась типичная кухонная пристройка, а все пространство под крышей занимал чердак. Позже, в начале восьмидесятых годов, когда все «колониальное» стало опять входить в моду, дед и бабушка Джима достроили еще два крыла под прямым углом к южному фасаду, так что «круг» перед парадным входом превратился в прямоугольный двор, посреди которого рос огромный вяз. Дом таким образом стал куда вместительнее, и три последних поколения Клейбернов с удовольствием принимали в нем гостей. При этом архитектор сохранил дух старого жилища и, увеличив размеры и удобство дома, не лишил его изначальной простоты. Земли вокруг было предостаточно; Джим Клейберн, как и его предки, вел вполне прибыльное хозяйство и занимал видное положение в штате. Все сходились на том, что Клейберны «благотворно влияют» на жизнь округи, и жители Норрингтона радовались, узнав, что Сара не собирается уезжать.
«Хотя зимой ей будет тоскливо одной на холме», – добавляли они, когда дни стали короче и между вязами, росшими в четыре ряда вокруг городской площади, легли первые сугробы.
Теперь, когда я дала вам достаточное представление об Уайтгейтсе и его владельцах – полностью соответствовавших дому в том, что касается порядка и достоинства, – самое время перейти к изложению событий – не со слов кузины (так как ее сведения были слишком отрывочными и путаными), а в моем пересказе, который худо-бедно удалось составить по ее сбивчивым полунамекам и нервным недомолвкам. Если это произошло на самом деле – о чем я всецело предоставляю судить вам, – то, думаю, все должно было случиться именно так…
Утро выдалось промозглым, шел мокрый снег – хотя был всего лишь последний день октября, – но после обеда сквозь нависшие тучи выглянуло размытое солнце, и Саре Клейберн захотелось пройтись. Она любила ходить пешком и в это время года обыкновенно шагала мили три-четыре по дороге в долину и возвращалась обратно через Шейкерский лес. Она совершила свой обычный маршрут и уже подходила к дому, когда нагнала просто одетую женщину, идущую в том же направлении. Не будь вокруг так безлюдно (поздней осенью на дороге к Уайтгейтсу редко кого встретишь), миссис Клейберн, наверное, и не обратила бы на прохожую внимания. В той не было ничего примечательного; мою кузину удивило лишь то, что женщина ей незнакома, ведь она гордилась тем, что знает, хотя бы с виду, большинство окрестных жителей. Уже почти стемнело, и хозяйка Уайтгейтса толком не разглядела лица, но сказала мне потом, что запомнила ту как женщину средних лет, невзрачную и бледную.
Миссис Клейберн поздоровалась и спросила:
– Вы направляетесь к дому?
– Да, мэм, – ответила незнакомка с легким акцентом, который в былые времена в долине Коннектикута назвали бы «иностранным», а нынешние ее обитатели, привыкшие к многообразию языков, едва бы заметили.
«Не берусь сказать, откуда она была, – говорила потом Сара. – Тогда меня поразило исключительно то, что я ее не знаю».
Она вежливо поинтересовалась у женщины, что ей нужно, и та ответила:
– Навестить одну знакомую.
Ответ не вызвал у миссис Клейберн никаких подозрений, поэтому, кивнув на прощание, она свернула с дороги в сад и больше ту женщину не видела. А получасом позже случилось нечто, отчего встреча с незнакомкой и вовсе вылетела у нее из головы. Обычно крепко стоящая на ногах миссис Клейберн у самого дома поскользнулась на замерзшей луже, подвернула лодыжку и беспомощно распласталась на земле.
Разумеется, дворецкий Прайс и горничная Агнес, старая шотландка, которую Сара унаследовала от свекрови, быстро сообразили, что надо делать. Пострадавшую уложили на диван и позвонили доктору Селгроуву из Норрингтона. Прибыв на место, тот осмотрел миссис Клейберн, сделал перевязку, прописал ей строгий постельный режим и неодобрительно покачал головой над ее лодыжкой, которая, как он опасался, была сломана. Тем не менее он согласился не накладывать ей гипс, если она поклянется не вставать с постели и вообще не шевелить ногой. Миссис Клейберн с готовностью обещала, особенно после слов доктора о том, что любое резкое движение грозит продлением постельного режима. Для активной, хозяйственной натуры испытание было не из легких, и она проклинала собственную неуклюжесть. Однако делать было нечего, к тому же миссис Клейберн подумала, что теперь появится время просмотреть счета и накопившуюся корреспонденцию. И покорно устроилась на постели.
– Да, собственно, вы ничего не потеряете, не выходя несколько дней из дома. Вон сколько снега намело, и, похоже, это надолго, – заметил доктор, взглянув в окно, когда собирал свои инструменты. – Рановато, конечно, для снегопада. Хотя зимы по-любому не миновать, – философски добавил он. В дверях он остановился и сказал: – А не прислать ли вам сиделку из Норрингтона? Не то чтобы вам нужен был уход, до моего возвращения делать особо нечего. Просто уж больно тут одиноко, когда все заметает, и я подумал…
Сара Клейберн рассмеялась.
– Одиноко? С моими-то слугами? Вы разве забыли, сколько зим я провела здесь с ними одна? Двое служили у нас еще при свекрови.
– И то верно, – согласился доктор Селгроув. – В этом смысле вам, конечно, повезло. Ладно, смотрите: сегодня у нас суббота. Сначала пусть спадет опухоль, а потом сделаем рентген. Я вернусь с рентгенологом в понедельник утром. Если понадоблюсь раньше, звоните.
И он ушел.
Поначалу нога не особенно беспокоила, однако к вечеру разболелась не на шутку. Как все здоровые и активные люди, миссис Клейберн оказалась никудышным пациентом. Непривычная к боли, она плохо с ней справлялась, а часы без сна и движения тянулись бесконечно. Перед уходом на ночь Агнес устроила хозяйку как можно удобнее. Она поставила у кровати графин с лимонадом и даже принесла (что позже показалось Саре подозрительным) поднос с бутербродами и чаем в термосе.
– Вдруг проголодаетесь ночью, мэм.
– Спасибо, хотя по ночам мне обычно есть не хочется. А тем более сегодня – у меня, похоже, температура, так что, скорее всего, захочу только пить.
– Я лимонад принесла.
– И достаточно. Остальное, будь добра, убери. (Сару всегда раздражал «неопрятный» вид еды в комнате.)
– Хорошо, мэм. Только вдруг вам…
– Прошу тебя, забери, – нетерпеливо повторила миссис Клейберн.
– Как скажете, мэм.
Агнес ушла, но прежде, чем выйти, тихонько поставила поднос на столик за ширмой, отгораживавшей кровать от двери.
«Что за упрямая гусыня!» – подумала хозяйка. Впрочем, забота старой прислуги ее тронула.
Миссис Клейберн уснула, но вскоре сон прошел и больше не возвращался. Темные ночные часы тянулись бесконечно. Как же поздно наступает в ноябре рассвет!
– А тут еще и ногой нельзя двигать, – ворчала она.
Она лежала, прислушиваясь к тишине за дверью. Все в Уайтгейтсе по примеру хозяйки вставали рано, а значит, вот-вот должен был прийти кто-то из слуг. Она едва не позвонила Агнес, но сдержалась. Накануне горничная легла поздно, к тому же по воскресеньям домочадцам обычно давали поблажку. В голове крутились беспокойные мысли. «И чего я не дала ей поставить чай у кровати? Она ж предлагала. Может, встать и попробовать до него дотянуться?» Но, вспомнив предостережение доктора, она побоялась. Все, что угодно, лишь бы не продлевать заточение…
А, вот и часы бьют. До чего громко, в тишине-то! Раз… два… три… четыре… пять… Как? Всего лишь пять?! Ручка двери повернется не раньше чем через три с лишним часа…
Наконец миссис Клейберн кое-как задремала.
Ее разбудил новый бой часов. Комната по-прежнему была погружена во тьму, и Сара насчитала всего шесть ударов… Может, попробовать усыпить себя стихами? Только вот беда: поэзию она читала редко, а засыпала хорошо, поэтому теперь не могла вспомнить ничего, что помогло бы от бессонницы. Нога будто свинцом налилась, бинты страшно жали – не иначе как лодыжка распухла… Миссис Клейберн продолжала лежать, вглядываясь в темные окна в надежде на первые проблески утра. Наконец сквозь ставни забрезжил бледный рассвет. Предметы между окном и кроватью один за другим обретали сперва очертания, потом объем и как будто незаметно сдвигались после своих тайных ночных перемещений. Тот, кто жил в старом доме, навряд ли поверит, что мебель по ночам неподвижна. Сара готова была поклясться, что столик на тонких ножках поспешно встал на место.
«Боится, что его застукает Агнес», – пронеслось в голове. Похоже, воображение разыгралось после бессонной ночи – прежде мебель не вызывала у нее таких несуразных ассоциаций…
Она ждала очень долго и наконец услышала, как часы пробили восемь. Оставалось ждать четверть часа. Миссис Клейберн уставилась на маленькую стрелку будильника… десять минут… пять… всего пять! Агнес пунктуальна, как сама судьба… через две минуты будет. Две минуты миновали, а горничная не появилась. Бедняжка Агнес – накануне на ней лица не было. Не иначе как проспала с устатку, а то и вовсе заболела и пришлет вместо себя работницу. Миссис Клейберн ждала.
Она прождала еще с полчаса, а затем потянулась к звонку в изголовье кровати. Бедная старушенция – жаль, конечно, ее будить, но что поделать. Агнес не появилась, и хозяйка позвонила вновь, на этот раз более настойчиво. Затем позвонила еще и еще… Никто не приходил.
Подождав еще немного, миссис Клейберн решила: «Наверняка с электричеством перебои». Проверить это было нетрудно – стоило лишь включить ночник над кроватью (недаром комната была оснащена всеми современными приспособлениями!). Она щелкнула выключателем – свет не зажегся. Все обесточено, а раз сегодня воскресенье, то до понедельника не починят. Если, конечно, просто-напросто не вылетела пробка, это Прайс поправит. Теперь уж точно кто-нибудь да войдет.
К девяти часам Саре ничего не оставалось, как признать: случилось нечто из ряда вон выходящее. Ее охватило неприятное предчувствие, однако она была не из тех, кто легко поддается панике. Нет чтобы провести телефон в комнату, а не на лестничную площадку! Она прикинула в уме расстояние до лестницы, вспомнила наказ доктора Селгроува… Доковыляет ли она туда с больной ногой? Оказаться в гипсе совсем не хотелось, но до телефона надо было дойти во что бы то ни стало.
Миссис Клейберн запахнулась в халат, взяла трость и, с трудом ступая, дохромала до двери. В спальне заботливая Агнес плотно заперла ставни, и свет сквозь них едва проникал, зато в коридоре яркость заснеженного утра подействовала успокаивающе. Таинственные и смутные страхи, одолевавшие Сару в потемках, при свете дня вмиг разбежались. Она осмотрелась по сторонам, прислушалась. Тишина. Глубокая беспробудная тишина в доме, где, по идее, хлопотали пятеро слуг! Очень странно… Миссис Клейберн глянула в окно, надеясь увидеть кого-нибудь во дворе или на аллее. Но и там не было ни души, а снег, казалось, заполонил собой все вокруг; он падал и падал, слой за слоем накрывая дом и все вокруг тяжелым белым бархатом, отчего внутри становилось еще тише. Бесшумный мир – понимают ли люди, на что обрекают себя, когда жаждут тишины? Пусть поживут сначала в доме, одиноко стоящем посреди ноябрьской метели!
Сара проковыляла к площадке с телефоном. Сняв трубку, заметила, как дрожит рука.
Она позвонила в подсобку – никто не ответил. Позвонила опять. И опять тишина! Тишина была под стать снегу, что покрывал все новыми и новыми слоями крышу и карнизы. Кто из ее знакомых по-настоящему понимал, что значит тишина – и какой оглушительной она бывает, если к ней внимательно прислушаться?
Немного погодя миссис Клейберн набрала «Диспетчерскую». Молчание. Она перезвонила раза три, после чего опять набрала подсобку… Стало быть, нет ни электричества, ни телефонной связи. Неужели кто-то снизу нарочно пытается отрезать ее от внешнего мира? Сердце учащенно забилось. По счастью, рядом с телефоном стоял стул, на который она опустилась, чтобы отдышаться – или, может, собраться с духом?
Агнес с экономкой спали в соседнем крыле. Идти недалеко – надо лишь взять себя в руки. Отважится ли? Разумеется! Она слыла женщиной неробкого десятка и сама в себе не сомневалась. Вот только бы тишина не давила…
Тут Сара сообразила, что из окна ближайшей ванной комнаты виден дымоход, ведущий из подсобки. В это время оттуда должен идти дым; и если он идет, то все не так страшно. Она доплелась до ванной, однако дыма в окно не увидела. Ее накрыло чувство одиночества. Что бы ни случилось внизу, к работе, похоже, никто не приступал. Кухарка не затопила печь, остальные слуги не начали хлопотать по дому.
Миссис Клейберн опустилась на стоявший рядом стул, пытаясь подавить приступ страха. Что предстанет ее глазам, если она продолжит свои поиски?
Боль в ноге мешала передвигаться, но сейчас Сару волновало лишь то, что она не могла идти быстрее. Каких бы усилий ей это ни стоило, она должна была выяснить, что происходит – или произошло – внизу. И все же первым делом она решила зайти к своей горничной, а если той нет… что ж, тогда придется спуститься самой.
Она заковыляла вдоль стены и случайно оперлась на радиатор. Тот оказался холодным, как камень. Зимой в доме центральное отопление никогда не выключали полностью, и к восьми утра по комнатам обычно разливалось мягкое тепло. Ледяной холод труб озадачил хозяйку. За отоплением следил шофер – выходит, и он вместе с остальной прислугой причастен к происходящему? Дело принимало совсем уж неприятный оборот.
У комнаты Агнес хозяйка остановилась и постучала. Как она и ожидала, ответа не последовало. Тогда она толкнула дверь и вошла. Внутри было темно и очень холодно. Добравшись до окна, миссис Клейберн отворила ставни и медленно повернулась, страшась того, что предстанет ее глазам. Комната пустовала, однако Сару испугала не столько пустота, сколько царивший там безупречный, идеальный порядок. Будто никто здесь не одевался и не раздевался накануне, да и постель стояла нетронутой.
Миссис Клейберн на минуту прислонилась к стене, затем проковыляла к шкафу и открыла дверцу. Платья Агнес висели аккуратно в ряд. Сверху на полке лежали несколько старомодных шляп – прислуга латала и носила те, что перепадали от хозяйки. Миссис Клейберн знала их наперечет, поэтому сразу увидела, что одной не хватает. Не было и теплой шубы, которую она отдала Агнес прошедшей зимой.
Сомнений не оставалось: старая горничная ушла еще с вечера, поскольку явно не ложилась и не пользовалась туалетными принадлежностями. Агнес, которая принципиально не выходила с наступлением темноты, которая одинаково презирала и кино, и радио и которую невозможно было убедить, что немного безобидных развлечений еще никому не навредили, покинула дом на ночь глядя, в метель, оставив беспомощную хозяйку страдать одну! Куда она ушла? И зачем? Неужели, помогая Саре раздеться накануне, исполняя ее поручения и устраивая как можно удобнее на ночь, она уже замышляла свой таинственный побег? Или же что-то случилось – страшное и непредвиденное Нечто, разгадку которому миссис Клейберн теперь искала, – и это Нечто заставило старую служанку выйти за порог в ненастную ночь? Быть может, внезапно заболел шофер или садовник, которые жили в гараже, а другой побежал в дом за Агнес? Да, скорее всего, так оно и было… Хотя объясняло это далеко не все.
Рядом со спальней горничной располагалась прачечная, а дальше – комната работницы. Миссис Клейберн дошла до ее двери и постучала.
– Мэри! – Никто не ответил, и она вошла.
Внутри царил такой же безупречный порядок, как и в комнате Агнес, и ничто не указывало на то, что тут кто-либо спал или переодевался. Значит, обе женщины ушли вместе – но куда?
Ледяная, безответная тишина в доме все больше тяготила миссис Клейберн. Дом никогда не казался ей большим; теперь же, в холодном свете заснеженного утра, он предстал громадным скоплением зловещих ниш и углов, куда страшно было заглянуть.
За комнатой работницы начиналась служебная лестница – кратчайший путь вниз. С каждым шагом боль в ноге становилась все сильнее, и тем не менее миссис Клейберн предпочла не спешить и вернуться назад, пройти по коридору и спуститься по парадной лестнице. Она сама не поняла, почему так решила, просто в тот момент почувствовала, что лучше довериться не рассудку, а интуиции.
Саре уже не раз доводилось в одиночку обходить первый этаж, следуя за непонятными полуночными шорохами, однако теперь ее пугали не звуки, а неумолимая, зловещая тишина, ощущение, что дом даже при свете дня хранит свою ночную тайну и наблюдает за хозяйкой, как и она за ним. Возможно, входя в эти пустующие, идеально прибранные комнаты, она нарушала некий незримый сговор, в который существам из плоти и крови лучше не соваться.
На широкой, отполированной до блеска дубовой лестнице было так скользко, что идти приходилось, держась за перила и переступая по одной ступеньке зараз. Причем тишина будто бы опускалась вместе с ней – тяжелая, гнетущая, непроницаемая; она шла по пятам, не отставая ни на шаг, и не походила на привычную тишину. Саре казалось, что ее окружает не просто отсутствие звуков, не тонкая прослойка, за которой угадывается отдаленный шум жизни, а непробиваемая субстанция, заполонившая собой весь мир так, что в нем прекратились вся жизнь и всякое движение.
Да, страшно делалось именно от ощущения, что у этой тишины нет предела, нет границ, за которыми начиналось бы что-то иное. Меж тем миссис Клейберн уже одолела лестницу и, прихрамывая, направилась через холл в гостиную. Она не знала, чего ждать, но не сомневалась, что и там застанет немую и безжизненную картину. Вот только какую? Застывшие трупы слуг, перерезанных маньяком-убийцей? А если она будет следующей – если он поджидает ее за тяжелыми шторами той самой гостиной, куда она собиралась войти? Будь что будет, она должна это выяснить. Двигала ею вовсе не смелость, нет – в ней не осталось ни капли отваги. Просто любой исход был лучше, чем пребывать в занесенном снегом доме в неведении, одна она там или нет.
«Я должна это выяснить, я должна это выяснить», – повторяла она как бессмысленную мантру.
Гостиная утопала в ослепляющем зимнем свете. Ставни были открыты, шторы не задернуты. Миссис Клейберн осмотрелась: никого нет, вся мебель на месте. Ее излюбленное кресло стояло возле камина, в очаге лежала кучка золы. Здесь она грелась перед злополучной прогулкой. Даже пустая кофейная чашка по-прежнему стояла на столике возле кресла. Очевидно, что слуги не заходили сюда с тех пор, как она ушла накануне после обеда. Сара вдруг поняла, что в остальном доме найдет то же самое. Тот же порядок, холод и пустоту. Она ничего и никого не обнаружит. Никакие опасности, исходящие от обычных людей, ей не грозили. Бояться некого, в этих стенах она совершенно одна.
Нога нещадно болела, и миссис Клейберн присела, медленно обводя гостиную взглядом. Она твердо вознамерилась проверить остальные комнаты, хотя наперед знала, что ответа на мучивший ее вопрос нигде не найдет. Такую уверенность вселяло особое свойство накрывшей дом тишины – непроницаемой, без единой трещинки. Безмолвие было таким же холодным и сплошным, как снег, что беспрерывно падал за окном.
Неизвестно, как долго Сара просидела, прежде чем собраться с духом и продолжить обход. Нога перестала болеть, но, помня, что на нее нельзя опираться, кузина шла очень осторожно и хваталась за каждый предмет мебели, стоявший на пути. На нижнем этаже все ставни были открыты, все шторы раздвинуты, и хозяйка беспрепятственно осмотрела библиотеку, кабинет, столовую. Все на месте. В столовой было накрыто для вчерашнего ужина, в столе из красного дерева отражались канделябры с незажженными свечами. Миссис Клейберн была не из тех женщин, что довольствуются яйцом всмятку на подносе у себя в комнате; она обязательно спускалась в столовую и ела «цивилизованно», как она это называла.
Теперь непроверенной оставалась только служебная часть дома. Из столовой хозяйка перешла в подсобку, где опять обнаружила все тот же безукоризненный порядок. Она открыла дверь, выглянула в устланный линолеумом коридор. Ее по-прежнему сопровождала тишина, которая бесшумно и настороженно двигалась рядом, словно страж, готовый наброситься на узника при малейшей попытке к бегству. Хромая, Сара потащилась на кухню. Там наверняка все тоже было пусто и прибрано, хотя убедиться не мешало.
В коридоре миссис Клейберн на минуту задержалась, облокотившись на подоконник.
«Ни дать ни взять „Мария Селеста“[43], – подумала она, вспомнив неразгаданную тайну, о которой слышала в детстве. – „Мария Селеста“, только на terra firma[44]. Никто так и не узнал, что случилось на борту корабля. Как, наверное, никто не узнает, что случилось в этом доме. Включая меня».
При этой мысли охвативший ее страх преобразился. Теперь он, как ледяная ртуть, растекся по венам и скопился в лужу возле сердца. Сара поняла, что прежде понятия не имела, что такое настоящий страх, как, впрочем, и большинство ее знакомых. Это было какое-то совершенно новое ощущение…
Страх завладел ею настолько, что она не знала, как долго простояла у окна. Вдруг, поддавшись внезапному порыву, она направилась в судомойню. Оттуда, чуть отодвинув перегородку в стене, можно было незаметно заглянуть в кухню. Она подспудно чувствовала, что именно там найдет ключ к разгадке, что центр всего происходящего в доме расположен не где-нибудь, а в кухне.
Как и ожидалось, в судомойне было чисто и опрятно. Похоже, никто из домочадцев не был застигнут врасплох: нигде никаких следов спешки или беспорядка.
«Они будто все предусмотрели и загодя прибрались», – подумала она.
Миссис Клейберн поглядела на противоположную двери стену – перегородка была приоткрыта. Она подошла ближе, и вдруг тишину прорезал голос. На кухне негромким, но убедительным тоном говорил незнакомый мужчина.
Сара замерла, похолодев от ужаса. Причем природа страха вновь изменилась. До сих пор ее пугало нечто неопределенное, призрачное, исходившее от окружавшей тишины. Сейчас же она просто по-человечески испугалась бандитов. Господи, и что ж она раньше-то не вспомнила о револьвере, который после смерти мужа хранила у себя в спальне?
Она осторожно попятилась к двери, но на полпути трость выскользнула и с грохотом ударилась о плитку. Удар звонким эхом разнесся по пустому дому, и Сара в ужасе застыла на месте. Бежать бесполезно – она себя выдала, и кто бы ни находился в кухне, настиг бы ее в один миг…
К ее изумлению, голос не осекся, словно ни говоривший, ни его собеседники не слышали грохота. Скрытый от глаз мужчина говорил так тихо, что слов было не разобрать, но тон был настойчивым, чуть ли не угрожающим. В следующую секунду миссис Клейберн поняла, что слышит незнакомый ей иностранный язык. И тогда желание узнать, в чем дело, пересилило страх. Она тихонько подкралась к перегородке и заглянула в кухню, которая, как и другие комнаты, оказалась пустой и прибранной. Лишь посреди до блеска начищенного стола стоял переносной радиоприемник, откуда и доносился тот самый голос.
По всей видимости, Саре сделалось нехорошо; во всяком случае, она почувствовала слабость, головокружение и очень смутно помнила, что было дальше. Спустя какое-то время она все же добралась до кладовки, нашла там бутылку то ли бренди, то ли виски и влила в себя изрядную порцию спиртного. Пока оно растекалось по венам, она на ощупь, дрожа от страха и поминутно останавливаясь, дотащилась по безлюдному нижнему этажу до лестницы, сумела кое-как подняться и дойти до спальни. Там она, похоже, вновь потеряла сознание и растянулась поперек порога…
Придя в себя, миссис Клейберн первым делом заперлась на замок, после чего отыскала револьвер мужа. Он был не заряжен, однако ей удалось найти и вставить в него патроны. Тут она вспомнила, что Агнес накануне так и не забрала поднос с чаем и сэндвичами, и набросилась на еду. Впоследствии кузина упоминала, что, к ее удивлению, рядом с термосом стояла фляжка с бренди. Получалось, горничная заранее знала, что в ее отсутствие у хозяйки, которая обычно спиртного в рот не брала, возникнет необходимость взбодриться. Миссис Клейберн вылила бренди в чай и залпом его выпила.
После этого (как потом рассказывала кузина) она сама затопила камин и, немного согревшись, улеглась в постель, накрывшись всеми одеялами и пледами, какие только смогла найти. Остаток дня она провела в полузабытьи, мучаясь от боли и представляя себе, что так и будет лежать, покинутая и беспомощная, пока не умрет от холода и одиночества. Сара больше не сомневалась, что дом пуст – пуст целиком, от чердака до подвала. Она не могла сказать, откуда взялась такая уверенность; скорее всего, причина крылась все в том же особенном характере тишины, которая перед тем следовала за ней по пятам, а теперь накрыла с головой, как саван. Ведь любое, пусть даже слабое и невидимое, присутствие живого человека пустило бы в этой тишине едва заметную трещинку, вроде той, что оставляет камешек, брошенный в стекло…
– Ну как, не полегчало? – спросил доктор, выпрямляясь после осмотра лодыжки и неодобрительно качая головой. – Сдается мне, кое-кто не послушался врача, так ведь? Вы, верно, не утерпели и встали-таки с постели? Разве доктор Селгроув не велел вам лежать до его прихода?
Миссис Клейберн знала нового врача лишь понаслышке. Обычно к ней ходил доктор Селгроув, но в то утро его срочно вызвали в Балтимор к умирающему пациенту, и он прислал вместо себя молодого коллегу, совсем недавно начавшего практиковать в Норрингтоне. Новый врач сильно смущался, отчего, как свойственно многим застенчивым людям, держался несколько развязно, и миссис Клейберн решила, что он ей не нравится. Однако не успела она открыть рот и выразить ему свое недовольство (а она мастерски умела выражать недовольство), как из-за спины доктора показалась Агнес – да, да, та самая Агнес, ее верная служанка, как всегда строгая и опрятная.
– Миссис Клейберн небось вставала и бродила ночью по дому, вместо того чтобы, как подобает, позвонить мне, – проговорила она с упреком.
Это было уже слишком! Несмотря на боль в ноге, Сара расхохоталась.
– Позвонить тебе? Когда весь дом остался без электричества?
– Как «без электричества»? – Агнес ловко притворилась удивленной. – О чем вы? – Она нажала кнопку возле кровати, и в тишине комнаты раздался звонок. – Вчера перед уходом я нарочно убедилась, что он работает, а будь с ним что не так, я б вас одну не оставила, мэм. Переночевала бы рядом, в гардеробной.
Миссис Клейберн уставилась на нее, не веря своим ушам.
– Вчера перед уходом? Да я вчера весь день проторчала в доме одна!
Суровые черты горничной не дрогнули. Она смиренно сложила руки на накрахмаленном переднике.
– У вас не иначе как из-за боли все перепуталось, мэм. – Агнес взглянула на доктора.
– Нога наверняка сильно болела, – кивнул он.
– Очень сильно, – сердито отозвалась миссис Клейберн. – Только боль не шла ни в какое сравнение с ужасом от того, что меня с позавчерашнего дня оставили одну в пустом доме, без отопления, электричества и телефона.
Доктор глядел на нее в явном замешательстве. Землистое лицо Агнес слегка порозовело, якобы от обиды на несправедливое обвинение.
– Помилуйте, мэм, вчера вечером я своими руками затопила камин – смотрите, угли еще тлеют. И как раз собиралась разжечь огонь, когда пришел доктор.
– Это правда. Я застал ее на коленях перед камином, – подтвердил врач.
Миссис Клейберн вновь рассмеялась. Какой бы искусной ни была ложь, которой ее опутывали, она еще могла из нее высвободиться.
– Вчера вечером я разожгла огонь сама – больше было некому, – сообщила она доктору, украдкой наблюдая за горничной. – А потом дважды вставала, чтобы добавить углей, потому что дом был холодный, как могила. Центральное отопление, судя по всему, не работало аж с субботнего вечера.
Агнес сохранила учтивое выражение лица и лишь сокрушенно вздохнула, а новый доктор явно жалел, что оказался втянутым в непонятную перепалку, на которую у него не было времени. Он сказал, что привел с собой рентгенолога, но рентген сделать не сможет, потому что лодыжка совсем распухла. Затем извинился за спешку, сославшись на то, что помимо своих пациентов должен обойти пациентов доктора Селгроува, и обещал вернуться вечером, чтобы решить насчет рентгена и, если его опасения подтвердятся, наложить гипс. Вручив рецепты Агнес, он откланялся.
Весь день миссис Клейберн промучилась с температурой и больной ногой. Продолжать пререкаться с Агнес не было сил, а других слуг она звать не стала. Ее клонило в сон, голова кружилась и плохо соображала. Агнес с работницей, по обыкновению, безупречно ухаживали за хозяйкой, и к вечеру, когда вернулся доктор, температура спа́ла. И все же Сара решила не заговаривать на волновавшую ее тему до возвращения доктора Селгроува. Тот должен был заехать в Уайтгейтс на следующий день, и молодой врач предпочел дождаться опытного коллегу и посоветоваться с ним насчет гипса, которого, как он боялся, теперь было не избежать.
После обеда миссис Клейберн позвонила мне, умоляя приехать, и я прибыла в Уайтгейтс на следующий же день. Выглядела кузина бледной и взвинченной; она лишь указала на свою загипсованную ногу и поблагодарила меня за то, что согласилась составить ей компанию. Оказалось, доктор Селгроув внезапно заболел в Балтиморе и пробудет там несколько дней, но замещающий его врач, по ее словам, вполне внушал доверие. О странных событиях, описанных выше, она тогда ни словом не обмолвилась, однако я сразу почувствовала, что кузина пережила сильное потрясение и что дело не только в переломе лодыжки, как бы та ни болела.
В один из вечеров Сара наконец заговорила о тех загадочных выходных, изложив все так, как запечатлелось в ее на редкость ясной и четкой памяти и как записано мной выше. Со времени моего приезда прошло уже несколько недель; кузина по-прежнему оставалась заточенной наверху и коротала дни между постелью и диваном. В эти нескончаемые недели она, по ее словам, много размышляла о случившемся. И хотя она все еще живо помнила события тех тридцати шести часов, безотчетного ужаса они больше не вызывали, и она решила не поднимать эту тему с Агнес и не расспрашивать других слуг. А вот болезнь доктора Селгроува оказалась не только серьезной, но и продолжительной. Он долго не возвращался, а потом им сообщили, что сразу после болезни он отправится в круиз по Вест-Индии, так что практику в Норрингтоне возобновит не раньше весны. Моя кузина прекрасно понимала, что доктор Селгроув – единственный, кто мог подтвердить, что между его осмотром и визитом преемника прошло полтора дня. А молодой врач, на плечи которого неожиданно свалились пациенты коллеги, смущенно признался мне (когда я отважилась переговорить с ним наедине), что доктор Селгроув второпях ничего не сообщил ему о миссис Клейберн, кроме краткой записи: «Перелом лодыжки. Необходим рентген».
Поначалу, зная властный характер моей кузины, решение не поднимать этот вопрос с прислугой меня удивило; однако, поразмыслив, я пришла к выводу, что она права. Слуги оставались такими же работящими, преданными, учтивыми и порядочными, как и до того непонятного случая. Она полагалась на них, чувствовала себя с ними безопасно и, естественно, предпочла по возможности об этом просто не думать. У Сары не было ни малейших сомнений в том, что в ее доме произошло нечто странное; я же, со своей стороны, не сомневалась, что она пережила шок, который не объяснишь одним лишь переломом лодыжки. Но даже я в конце концов согласилась, что дальнейшие расспросы слуг или молодого доктора ничего не прояснят.
Всю ту зиму и лето я часто и подолгу гостила в Уайтгейтсе, а в начале октября к кузине полностью вернулись ее прежнее здоровье и бодрость духа. Доктора Селгроува отправили на лето в Швейцарию, и новая отсрочка окончательно стерла мистические выходные из ее памяти. Жизнь вошла в привычную колею; уезжая домой в Нью-Йорк, я оставляла Сару со спокойной душой и даже не вспомнила о неразгаданной тайне почти годичной давности.
В то время я жила одна в небольшой нью-йоркской квартирке и еще не успела толком обустроиться, как однажды поздним вечером – в последний день октября – в дверь позвонили. У прислуги был выходной, так что я открыла дверь сама и, к своему изумлению, увидела на пороге Сару Клейберн. Кузина куталась в шубу, шляпа почти закрывала бледное лицо; у нее был такой загнанный вид, что я поняла: произошло нечто ужасное.
– Боже, Сара! – ахнула я, не помня себя. – Откуда ты взялась в такой поздний час?
– Из Уайтгейтса. Опоздала на последний поезд, так что доехала на машине. – Она едва держалась на ногах и, войдя, тяжело опустилась на скамью в прихожей. Я присела рядом и обняла ее.
– Скажи, ради бога, что случилось?
Она смотрела на меня невидящим взглядом.
– Я позвонила Никсону и заказала такси. Мы добирались пять с лишним часов. – Она огляделась по сторонам. – Сможешь приютить меня на ночь? Мой багаж внизу.
– Конечно, оставайся, сколько захочешь. Только ты, похоже, нездорова?..
Сара помотала головой.
– Нет, я просто напугана… до смерти напугана, – повторила она шепотом.
Голос звучал как-то странно, а руки, зажатые между моими ладонями, были ледяными. Я помогла ей подняться и отвела в комнатку для гостей. Квартира находилась в невысоком старинном здании, где у меня с персоналом установились более человеческие отношения, чем это обычно бывает в современных Вавилонских башнях. Я позвонила привратнику и попросила его принести вещи гостьи, а тем временем залила в грелку кипяток, согрела постель и уложила кузину. Я в жизни не видела ее такой безвольной и послушной, и это напугало меня больше, чем ее бледность. Она была не из тех, кого можно раздеть и уложить спать, как младенца, и все же безропотно подчинилась, видимо понимая, что дошла до точки.
– Как же здесь хорошо, – промолвила она, чуть придя в себя, когда я подоткнула одеяло и поправила подушки. – Ты пока не уходи, ладно? Побудь со мной.
– Я выйду лишь на минутку – налить тебе чаю, – заверила я, и она успокоилась.
Я оставила дверь открытой, чтобы кузина слышала, как я вожусь в крохотной кухне напротив, потом принесла чай, который та благодарно выпила. Лицо ее немного порозовело. Я присела рядом, и какое-то время мы обе молчали. Она заговорила первая:
– Знаешь, прошел ровно год…
Я предпочла бы отложить все разговоры до утра, но в горящем взгляде прочла такую потребность облегчить душу, что принесенное снотворное решила даже не предлагать.
– Ровно год с тех пор, как что?.. – переспросила я тупо, все еще не видя связи между ее внезапным приездом и таинственным происшествием годом раньше в Уайтгейтсе.
Сара удивленно на меня уставилась.
– Год с тех пор, как я повстречала ту женщину. Не помнишь? По дороге к дому в тот вечер, когда упала и сломала лодыжку? Тогда я не сообразила, а ведь это было накануне Дня Всех Святых.
Я сказала, что помню.
– Ну, так и сегодня канун Дня Всех Святых, верно? Ты лучше меня ориентируешься в церковных праздниках.
– Да, ты права.
– Я так и думала… В общем, я, по обыкновению, вышла пройтись. После обеда засиделась за письмами и счетами и вышла, когда уже начинало темнеть. Но вечер выдался замечательный. Так вот, подхожу к воротам и вижу женщину – ту самую… и опять она шла к дому…
Я сжала ее руку, которая теперь пылала и дрожала.
– Ты уверена? Ведь сама говоришь, что уже стемнело…
– Уверена, небо еще было чистое. Я ее сразу узнала, она меня тоже, причем явно не обрадовалась встрече. Я остановилась и, как в прошлый раз, спросила, куда она направляется. И она, все с тем же странным акцентом, дала тот же ответ: «Навестить одну знакомую». Тут меня злость взяла. «Ноги вашей не будет в моем доме, – говорю. – Слышите? Убирайтесь». А та засмеялась, да-да, засмеялась – тихо, но отчетливо. Небо внезапно потемнело, как будто его заволокли тучи, и я, хоть и стояла недалеко, едва ее различала. Дело было на повороте, там, где у дороги ели растут; я шагнула к ней, взбешенная такой наглостью, а она скрылась за деревьями и пропала… Клянусь тебе: я буквально шла следом, но ее нигде не было… В общем, я бегом побежала домой, боясь, что она прошмыгнет в потемках мимо и опередит меня. Самое странное, что когда я подошла к двери, тучи разошлись и небо посветлело. В доме все было как обычно, слуги хлопотали по хозяйству, но я не могла отделаться от мысли, что незнакомка под покровом темноты все же проскользнула внутрь раньше меня. – Сара умолкла, чтобы перевести дыхание, потом продолжила: – Я прямо из прихожей позвонила Никсону и попросила прислать за мной машину с шофером, который отвез бы меня в Нью-Йорк. И представляешь, Никсон приехал за мной сам… – Она откинула голову на подушку, глаза смотрели испуганно, как у ребенка. – Очень мило с его стороны…
– Действительно, очень мило. А как насчет слуг?.. Я имею в виду, когда они поняли, что ты уезжаешь…
– Да, поднялась я, значит, к себе и вызвала Агнес. Она вошла, как всегда, спокойная и невозмутимая. Я объявила ей, что через полчаса отправляюсь в Нью-Йорк по срочному делу, и тут она впервые себя выдала. Она даже не притворилась удивленной, не стала возражать – ты же помнишь, какая Агнес ворчунья. А еще я заметила в ее взгляде облегчение, которое она, как ни старалась, не успела скрыть. Так вот, она лишь сказала: «Хорошо, мэм» – и спросила, что мне собрать с собой. Можно подумать, я только и делаю, что срываюсь на ночь глядя в Нью-Йорк по срочным делам! Нет уж, на этот раз она совершила ошибку, не выказав ни малейшего удивления и даже не поинтересовавшись, почему я не еду на своей машине. И это – то, что она настолько потеряла голову, – напугало меня больше всего. Я прямо-таки видела, как Агнес радовалась моему отъезду, как боялась лишний раз рот раскрыть, то ли чтобы себя не выдать, то ли чтобы я не передумала.
Кузина долгое время лежала молча, в конце концов задышала ровнее и закрыла глаза. Видимо, ей полегчало, когда она выговорилась, и усталость взяла свое. Я тихонько встала, чтобы уйти, а она, слегка повернув голову, прошептала: «Больше я в Уайтгейтс не вернусь». И уснула.
Надеюсь, в приведенном выше изложении того странного происшествия, о котором рассказала мне кузина, я не упустила ничего важного. Что касается событий в Уайтгейтсе, за их достоверность я могу поручиться лично, а все остальное – куда ж без него! – чистые домыслы. На большее я и не претендую.
Так вот, Агнес, горничная моей кузины, была родом с острова Скай, а Гебриды, как известно, славятся своей потусторонностью – либо непосредственно в виде духов и призраков, либо в еще более жутком ощущении, что по ночам на этих суровых просторах собираются их незримые стражи. Во всяком случае, Сара решила, что именно Агнес – скорее всего, сама того не ведая – явилась проводником, через который потусторонние силы завладели простодушными слугами Уайтгейтса. Несмотря на то что за долгие годы службы у миссис Клейберн связь Агнес с невидимыми силами никак не проявилась, способность притягивать эти силы могла таиться в ней всегда и ждала лишь подкрепления. Таким подкреплением и стала та незнакомая женщина, которую кузина два года подряд встречала перед домом накануне Дня Всех Святых. Дата, безусловно, подтверждает мою гипотезу, ибо даже в наш прозаичный век не все забыли, что канун Дня Всех Святых – ночь, когда мертвые выходят из могил, а на духов (как добрых, так и злых) перестают действовать запреты, по которым все остальные дни земля принадлежит живым.
Если совпадение описанных событий с датой не случайно – в чем лично я не сомневаюсь, – тогда незнакомка, появлявшаяся возле Уайтгейтса, была либо «фетчем»[45], либо, что куда вероятнее и куда страшнее, женщиной из плоти и крови, в которую вселилась ведьма. История колдовства, как известно, изобилует подобными случаями, так что она могла быть посланницей темных сил, заправляющих в таких делах, которой было велено созвать Агнес и других слуг в какую-нибудь пустошь неподалеку на полуночный ковен. О том, что происходит на ковенах и чем они так привлекают пугливых и суеверных, написано немало трудов, посвященных таинственным ритуалам. Всякому, кто не прочь из любопытства заглянуть разок на подобный шабаш, вскоре становится ясно, что любопытство перерастает в желание, а желание – в неодолимое влечение, которое рано или поздно вынуждает пренебречь любыми запретами, ибо те, кто однажды побывал на ковене, готовы на что угодно, лишь бы поучаствовать в нем вновь.
Таково мое – гипотетическое – объяснение того, что случилось в Уайтгейтсе. Кузина не раз говорила, что не верит, чтобы явления, которые худо-бедно вписываются в пустынный, мрачный пейзаж Гебридских островов, могли происходить в жизнерадостной и многолюдной Коннектикутской долине. Не знаю, верила она или нет, но бояться не перестала (такие парадоксы – не редкость) и, вопреки заявлениям, что логичное объяснение этой тайны обязательно найдется, на поиски его так никогда и не сподобилась.
– Ну уж нет, – отвечала Сара, содрогаясь всякий раз, как я заговаривала о возвращении в Уайтгейтс, – рисковать я не стану. Не дай бог, опять угораздит столкнуться с той женщиной…
И больше она туда не возвращалась.
1937