После двухдневной тряски по каверзным тропам в старательном, но на ладан дышавшем «фордике», а потом еще пары суток верхом на норовистых лошадях юный Медфорд – студент Американской археологической школы в Афинах – недоумевал, что заставило его эксцентричного друга, англичанина Генри Алмодема, поселиться в пустыне.
Теперь он понял.
Молодой человек стоял на крыше, облокотившись на парапет древнего сооружения – не то раннехристианской крепости, не то арабского дворца, – которое, по словам Алмодема, и было причиной; вернее, одной из причин. Внизу, во внутреннем дворике, с заходом солнца проснулся ветерок: он шелестел в пальмовых листьях, напоминая о дожде, и нес желанную прохладу странствующим в пустыне. Над побелевшим колодцем склонилась огромная развесистая смоковница, высасывающая жизнь из единственного источника влаги в этих стенах. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались таинственные пески, то маняще золотистые, когда их ласкало солнце, то угрожающе фиолетовые, когда оно их покидало.
Вид бескрайней пустыни подавлял. Изрядно утомленный с дороги, Медфорд поежился и отошел от края. Несомненно, убежище идеально подходило для ученого и женоненавистника – только такого, в котором неизлечимо присутствовали оба эти качества.
«Пойду-ка осмотрю дом», – сказал себе Медфорд, срочно нуждаясь в контакте с творением рук человеческих, чтобы воспрянуть духом.
В доме не нашлось никого, кроме расторопного батлера, говорящего на невообразимой смеси кокни, средиземноморских наречий и диалектов пустыни, – то ли англичанина, то ли итальянца, то ли грека, – да пары носильщиков в бурнусах, которые, внеся багаж Медфорда в комнату, бесшумно растворились. Батлер сообщил, что мистер Алмодем отъехал. Один дружественно настроенный шейх позвал его на случайно обнаруженные где-то к югу руины. В спешке хозяин не успел написать, но передал устное послание с извинениями и сожалениями. Обещал вернуться к ночи или на следующее утро и выражал надежду, что мистер Медфорд будет чувствовать себя как дома.
Юный Медфорд знал, что Алмодем регулярно участвует в археологических экспедициях. Они служили официальным предлогом, под которым тот поселился в столь удаленном месте, причем в результате его бессистемных поисков уже были открыты несколько руин периода раннего христианства, представляющих немалый общественный интерес.
Медфорд был даже рад, что хозяин пренебрег приличиями, и, по правде говоря, испытал некоторое облегчение, узнав, что на некоторое время будет предоставлен самому себе. Предыдущим летом он переболел малярией и, хотя носил теперь пробковый шлем, подозревал, что перегрелся на солнце. Он чувствовал одновременно небывалую усталость и блаженную негу.
Ах, что за место для отдыха! Тишина, уединение, бескрайние просторы! И в самом сердце пустыни – зеленые листья, вода, плетеные кресла под пальмами… Уютное, гостеприимное жилье. В самом деле, Алмодема можно было понять. Тому, кто устал от бесконечной суеты Запада, сами стены этой заброшенной крепости внушали покой.
Едва ступив на лестницу, ведущую с крыши, Медфорд увидел внизу батлера, поднимавшегося навстречу. Тот шел медленно, и Медфорд успел разглядеть землистого цвета лысеющую макушку со светлым поперечным шрамом, обрамленную пепельно-русыми волосами. До этого Медфорд успел обратить внимание лишь на лицо слуги – моложавое, но тоже землистое, выражение которого невозможно было описать иначе как удивленное.
Батлер посторонился, глядя вверх, и Медфорд решил, что удивленное выражение лицу придавали широко распахнутые голубые глаза, обрамленные белесыми ресницами; больше в нем, во всяком случае, ничего особенного не было.
– Я насчет вина – какое подать к ужину, сэр? Шампанское или?..
– Не надо вина.
На дисциплинированных губах слуги промелькнуло не то неодобрение, не то насмешка, или и то и другое.
– Вы отказываетесь от вина, сэр?
Медфорд улыбнулся.
– Не подумайте, сухой закон[35] тут ни при чем.
Он был уверен, что человек, какой бы национальности тот ни был, его поймет; и слуга действительно понял.
– Ничего такого я и не подумал, сэр…
– И правильно… Просто я недавно болел, и врачи запретили мне алкоголь.
Батлер по-прежнему недоумевал.
– Может, хоть чуток мозельского – подкрасить воду, сэр?
– Нет, никакого вина, – ответил Медфорд, которому разговор начал докучать. Он оправился еще не настолько, чтобы не раздражаться на вопросы относительно собственного рациона. – Вас как зовут? – добавил он, чтобы сгладить резкость отказа.
– Гослинг, – ответил слуга, удивив Медфорда, который, впрочем, сам не знал, какое имя ожидал услышать.
– Вы, стало быть, англичанин?
– Да, сэр.
– Хотя в этих краях уже давно, не так ли?
О да, слишком долго, на его вкус, ответил Гослинг и добавил, что родился на Мальте, однако неплохо знает Англию. Его губы вновь неодобрительно скривились.
– Признаться, сэр, мне бы хоть одним глазком взглянуть на Уэмбли![36] Мистер Алмодем обещал, а опосля замял…
Видимо решив как-то сгладить свою бесцеремонность, он чинно попросил у Медфорда ключи и поинтересовался, где тот пожелает ужинать. Получив ответ, он все еще мешкал, причем с видом даже более удивленным, чем прежде.
– Так вам минеральной воды, сэр?
– Да, пожалуйста.
– Бутылка «Перье» подойдет?
«Перье» посреди пустыни!.. Медфорд с улыбкой кивнул, отдал ключи и отправился осматривать свое пристанище.
Дом оказался меньше, чем он себе представлял, по крайней мере, его жилая часть – видавшие виды мощные стены из желтого камня, в арках и проемах которых одна над другой громоздились глиняные комнаты с опорами из кедра и местами отвалившейся пунцовой штукатуркой. Из этого древнего христианско-мусульманского нагромождения последний хозяин оборудовал для жизни несколько комнат на краю крепости. Все они выходили во внутренний дворик – тот самый, где перешептывались пальмы и над колодцем нависала смоковница. На потрескавшейся мраморной плитке стояли стулья и низенький столик, а из щелей прорастали герань и пурпурный вьюнок.
Мальчик с настороженным взглядом, в белой длинной рубахе, поливавший цветы, с приближением Медфорда словно испарился. Во всем окружении было нечто эфемерное и нереальное. Даже выходившая во двор длинная комната с аркадой, подушками из седельных сумок, диванами со шкурами газелей и грубыми традиционными коврами, даже столик, заваленный старыми «Таймсами» и свежими французскими и английскими журналами, – в призрачном обманном воздухе все выглядело как мираж в пустыне.
Медфорд устроился в кресле под смоковницей и задремал, а когда проснулся, темно-синий купол над головой переливался звездами, а ночной ветерок перешептывался с пальмами.
Отдых… красота… покой. Молодец, Алмодем!
Молодец, Алмодем! Худо-бедно покончив с раскопками, которые археологическое общество поручило ему лет двадцать пять тому назад, он остался, приобрел бывший бастион крестоносцев и переключил свое внимание с древних развалин на средневековые. Однако и эти вылазки, как подозревал Медфорд, он предпринимал лишь изредка, когда удавалось стряхнуть с себя чары завладевшей им праздности.
Юный американец познакомился с Генри Алмодемом в Луксоре предшествующей зимой – за ужином у полковника Суордсли на благоухающей террасе под звездным небом Нила – и, видимо вызвав некий интерес археолога, получил приглашение последнего посетить его в пустыне годом позже.
То был единственный вечер, который они провели вместе в компании старого Суордсли, изучавшего поочередно их обоих из-под отяжелевших от воспоминаний век, и пары-тройки очаровательных, ни на минуту не замолкавших дам из «Зимнего дворца»[37]. Зато обратно в Луксор они ехали вдвоем, и за время этой поездки под луной Медфорд решил, что разгадал сущность Генри Алмодема. Замкнутая и в то же время чувствительная натура, склонная к хронической праздности, чередовавшейся со всплесками высокоинтеллектуальной деятельности, а также к беспрестанному самоедству, изредка смягченному тайным довольством собой, и к полнейшему одиночеству в сочетании с неспособностью долго оное терпеть.
Медфорд подозревал и кое-что еще: нотки викторианского романтизма, которые чувствовались в удаленности и недоступности его убежища, в сознании того, что он – всем известный Генри Алмодем («тот самый, что живет в замке крестоносцев»), в постепенном застывании образа, присвоенного себе в молодости и затвердевшего с годами, и как будто чего-то более глубинного, даже гнетущего, хотя в последнем он уверен не был. Возможно, выбрав такой необычный образ жизни, Алмодем залечивал некую старую рану, давно затаенную обиду, которая когда-то унесла часть его души. В его осторожных движениях, в мечтательном взгляде на правильном, обрамленном сединой смуглом лице Медфорд уловил интеллектуальную и духовную вялость, которую порождала и оправдывала жизнь в романтическом замке.
«Отсюда действительно сложно выбраться!» – подумал Медфорд, глубже утопая в кресле.
– Ужин подан, сэр, – объявил Гослинг.
Стол был накрыт под сводом гостиной, переходящей в двор; тускло мерцающие свечи в полумраке казались розовым бассейном. Появляясь в их свете в белом пиджаке и бархатных туфлях, слуга с каждым разом выглядел все более сведущим и все более удивленным. А что за блюда!.. Неужели повар тоже мальтиец? Ах, мальтийцы – мастера на все руки!
Гослинг чопорно наклонился, чтобы наполнить бокал гостя вином.
– Не надо вина, – терпеливо напомнил Медфорд.
– Извиняйте, сэр. Тут такое дело…
– Вы, кажется, упоминали «Перье»?
– Да, сэр, но минеральная вода закончилась. Из-за жары мистер Алмодем осушил все запасы. Новая партия прибудет не раньше той недели. Нам приходится, знаете ли, уповать на идущие с юга караваны.
– Не страшно. Тогда простой воды. Буду очень признателен.
Слова повергли Гослинга чуть ли не в шок.
– Простой воды, сэр?! В наших-то краях?
Медфорд раздраженно поерзал.
– А что такого? Ну вскипятите, в конце концов. Я не стану… – Он отодвинул наполовину наполненный бокал.
– О… вскипятить? Конечно, сэр. – Голос слуги перешел почти на шепот. Он поставил на стол сочную смесь риса и баранины и исчез.
Медфорд откинулся на подушки, отдаваясь во власть ночи, прохлады и шелеста ветра в пальмовых листьях.
Одно великолепное блюдо сменялось другим. С появлением последнего Медфорда уже мучила нешуточная жажда. В это мгновение рядом с ним возник кувшин с водой.
– Кипяченая, сэр, и еще я выжал туда лимону.
– Прекрасно. Полагаю, к концу лета вода в этих местах всегда немного мутнеет?
– Так и есть, сэр. Но вам должно понравиться.
Медфорд сделал глоток.
– Лучше, чем «Перье»!
Он опорожнил бокал, откинулся и начал хлопать себя по карманам. Мгновенно перед ним появился поднос с сигарами и папиросами.
– Вы и… не курите, сэр?
Вместо ответа Медфорд приблизил сигару к протянутой зажигалке.
– А это, по-вашему, что?
– О, конечно, но я имел в виду другое. – Гослинг украдкой покосился на нефритово-янтарные трубки для опиума, разложенные на невысоком столике.
Медфорд отмахнулся от предложения и задумался: не это ли было другим секретом Алмодема – или одним из них? Ибо он начинал думать, что секретов могло быть множество; и все они наверняка надежно спрятаны за невозмутимым лицом Гослинга.
– От мистера Алмодема новостей пока нет?
Батлер, проворно собиравший посуду, видимо, не расслышал. Затем – отойдя за мерцающий фон свечей – переспросил:
– Новостей? Откуда им взяться, сэр? Телеграфа в пустыне нет, мы, поди, не в Лондоне. – Его уважительный тон отчасти скрасил сарказм. – Завтра к вечеру он как пить дать въедет в ворота. – Гослинг помолчал, подошел ближе и, смахивая последние крошки с края стола, добавил с сомнением: – Вы же намерены его дождаться, сэр?
Медфорд рассмеялся. Ночь действовала исцеляюще; душа уносилась в небеса. Время растворилось, суета и тревоги отступили.
– Дождаться? Да я готов прождать здесь хоть целый год!
– Вот как? Целый год? – бодро отозвался Гослинг, забрал последнюю посуду и исчез.
Медфорд хоть и сказал, что готов прождать год, уже на следующее утро убедился, что подобные заявления теряли здесь всякий смысл. В этих местах время не поддавалось измерению. Циферблат часов содержал бессмысленную, никому не нужную информацию. Вращение созвездий над полуразрушенными стенами крепости отмечало лишь обороты Земли, а мелкие, суетливые дергания человека ровным счетом ничего не значили.
Даже голод, этот неизменный бой внутренних часов, уменьшился до прихоти – слабого позыва, легко притупляемого орехами и медом. Жизнь текла с монотонной плавностью вечности.
К закату Медфорд стряхнул-таки с себя это феерическое ощущение нереальности, поднялся на крышу и окинул взглядом пустыню, надеясь разглядеть Алмодема. На юге темным покрывалом на светлом фоне проступали алебастровые горы. На западе вздымался огненный столп и, рассыпаясь на сливовые облака, превращал небо в фонтан из розовых лепестков, а пески под ним – в золото.
Никаких признаков приближающихся всадников не было. Медфорд тщетно высматривал отсутствующего хозяина дома, пока не стемнело и пунктуальный Гослинг не позвал в очередной раз к столу.
Поздним вечером Медфорд вяло перелистывал журналы – самые свежие были трехмесячной давности и уже застарелые на ощупь, – потом отшвырнул их, развалился на диване и задремал. Алмодем, должно быть, постоянно дремал, вот в чем дело. И каждый раз, прежде чем окончательно впасть в ступор, он пускался в одну из своих экспедиций по пустыне в поисках неизвестных развалин. А что, вполне сносная жизнь.
Неслышно, с кофе в ажурном подстаканнике появился Гослинг.
– А в конюшне остались кони? – внезапно спросил Медфорд.
– Кони? Разве что вьючные клячи, сэр. Мистер Алмодем забрал с собой двух лучших скакунов.
– Я подумал, не выехать мне ли ему навстречу.
Гослинг задумался.
– Это можно, сэр.
– Вы не знаете, в какую сторону он направился?
– Не точно, сэр. Их повел помощник каида.
– Их? Алмодем уехал не один?
– С одним из наших людей, сэр. У них два чистокровных коня. Остался еще третий, но тот хромой. – Гослинг помолчал. – Вы знакомы со здешними тропами, сэр? Извиняйте, не припомню, чтобы видел вас прежде.
– Верно, – неохотно признался Медфорд. – Я здесь впервые.
– Ну… – Гослинг сопроводил свои слова наглядным жестом. – В таком случае вам и чистокровка не поможет.
– Что ж, будем надеяться, Алмодем сегодня вернется.
– Конечно, сэр. Глядишь, завтракать будете вместе, – весело отозвался слуга.
Медфорд отпил кофе.
– Вы сказали, что не помните меня. А сами-то вы тут давно?
Ответ прозвучал незамедлительно:
– Одиннадцать лет и семь месяцев, сэр.
– Почти двенадцать лет! Срок немалый.
– И не говорите.
– Полагаю, вы не часто отсюда выбираетесь? – спросил Медфорд удаляющегося с подносом Гослинга.
Тот остановился, повернул голову и, подчеркивая каждое слово, ответил:
– Я не уезжал с тех пор, как мистер Алмодем меня сюда привез.
– Боже правый! У вас ни разу не было отпуска?
– Ни разу.
– Но ведь Алмодем сам иногда уезжает. В прошлом году я встретил его в Луксоре.
– Верно, сэр. Когда он тут, я нужен ему, чтобы его обслуживать, а когда его нет, я присматриваю за другими слугами. Так что сами понимаете…
– Понимаю, но это же чертовски долго!
– Ох как долго, сэр.
– А другие слуги? Им что – нельзя доверять?
– Что с них взять, с арабов-то? – пренебрежительно отозвался Гослинг.
– Неужели среди них нет ни одного надежного?
– Надежного? Да у них даже слова такого в языке нет.
Медфорд прикурил сигару, а когда поднял глаза, обнаружил, что батлер все еще стоит на почтительном расстоянии.
– Не то чтобы он не обещал, сэр… – как-то взволнованно произнес Гослинг.
– Что обещал?
– Дать мне отпуск, сэр. Не раз обещал… и не два.
– Но так никогда и не отпустил?
– Нет, сэр. Незаметно проходил день за днем…
– Ах, это прямо беда здешних мест… Вы меня не дожидайтесь, – добавил Медфорд. – Я еще посижу, подожду мистера Алмодема.
Глаза Гослинга стали еще шире.
– Здесь, сэр? Во дворе?
Молодой человек кивнул. Гослинг все стоял и таращился, будто превратился в лунном свете в беспокойного призрака терпеливого слуги, который умер, так и не дождавшись своего отпуска.
– Заночуете во дворе, сэр? Один?! Я же вас не услышу, коли надумаете позвать! Ложитесь лучше в постель, сэр. Воздух тут по ночам нездоровый, чего доброго заболеете опять.
Медфорд со смехом вытянулся в кресле.
«Парню давно пора сменить обстановку», – подумал он. А вслух сказал:
– Обо мне не беспокойтесь. Это вам, Гослинг, надо поменьше нервничать. Когда вернется мистер Алмодем, я замолвлю за вас словечко и вы получите свой отпуск.
Гослинг замер. В течение минуты он не издал ни звука.
– В самом деле, сэр? Правда замолвите? – наконец переспросил он срывающимся голосом, переходящим в нервный смешок – реакцию человека, давно отвыкшего от подобных поблажек. – Благодарю, сэр. Покойной ночи, сэр.
И он ушел.
– Вы, надеюсь, исправно кипятите мою воду? – Медфорд задержал руку на стакане, не отрывая его от стола.
Тон его был мягким, почти доверительным. После своего опрометчивого обещания заручиться отпуском для Гослинга Медфорд чувствовал, что они как будто подружились.
– Вашу воду? Конечно, сэр. Обязательно.
Медфорд уловил в голосе батлера легкий упрек, будто его оскорбил вопрос – особенно в свете новых установившихся между ними отношений. Он смерил гостя удивленным взглядом, в котором за профессиональной выдержкой проглядывало искреннее беспокойство.
– А то, знаете ли, сегодня поутру вода в ванне… – продолжал Медфорд.
Гослинг, который как раз принимал из рук бесшумного араба блюдо с восхитительно пахнувшим кускусом, прошипел сквозь зубы:
– Чертов туземец, подать как следует не умеет! Чтоб тебя!
Араб исчез, не произнеся ни звука, а Гослинг спокойно водрузил блюдо перед Медфордом.
– Все как один. – И он со злостью растер жирный след у себя на льняном рукаве.
– …А то, видите ли, сегодня поутру вода в ванне попросту воняла, – наконец досказал Медфорд, окуная вилку с ложкой в наполненную до краев тарелку.
– В ванне, сэр? – повторил Гослинг, сделав ударение на слове «ванна». Удивление, перекрыв все другие эмоции, вновь наполнило вытаращенные на Медфорда глаза. – Это я недосмотрел…
– Здесь только один колодец, да? Тот, что во дворе?
Вопрос вывел Гослинга из задумчивости, в которую он погрузился после жалобы гостя.
– Да, сэр. Единственный.
– А что он собой представляет? Откуда там берется вода?
– О, всего-навсего цистерна с дождевой водой, сэр. Тут другого и не бывает. На моей памяти воды всегда хватало. Хотя в это время года с ней случаются всякие странности. Спросите вон у арабов – вам любой подтвердит. Они, конечно, те еще обманщики, но на этот счет не соврут.
Медфорд осторожно отпил из своего стакана.
– Вроде ничего, – сказал он.
На лице слуги отразилось искреннее облегчение.
– Я лично смотрю за тем, как ее кипятят, сэр. Каждый раз. А завтра, кажись, доставят «Перье».
– Ах, завтра… – Медфорд пожал плечами, делая еще глоток. – Завтра меня тут может уже и не быть.
– Неужто уезжаете, сэр? – воскликнул Гослинг.
Резко обернувшись, Медфорд успел заметить во взгляде батлера какое-то новое, непонятное выражение. Он мог дать голову на отсечение, что Гослинг относился к нему едва ли не с собачьей преданностью и желал удержать его, уговорить потерпеть и остаться подольше. Однако в это мгновение Медфорд был готов поклясться, что прочел в глазах Гослинга облегчение, а в голосе – надежду.
– Так скоро, сэр?
– Я тут уж пятый день! От мистера Алмодема по-прежнему никаких вестей, к тому же вы сами сказали, что он и вовсе мог забыть о моем приезде…
– О нет, сэр, не забыть! Просто когда его манят какие-нибудь старые развалины, он перестает замечать время – я только это имел в виду. Проходит день за днем… как во сне. Он небось думает, что вы вот-вот приедете, сэр.
Невозмутимое лицо Гослинга прорезала едва различимая улыбка. Медфорд впервые видел, чтобы батлер улыбался.
– Я все понимаю, только… – Медфорд замялся. Усыпленная бдительность с трудом продиралась через негу, в которую погружало это дурманящее место с его легкодоступными удобствами. – Только как-то странно…
– Что странно, сэр? – насторожившись, переспросил Гослинг, ставя на стол сушеные финики и инжир.
– Да все, – ответил Медфорд.
Он откинулся на подушки и устремил взгляд через арку в бескрайнее небо – потоки синевы и золота заливали полдень. Наверное, слуга прав: Алмодем где-то там, под этим огненным навесом, погруженный в свои мечтания. Этот край полон колдовских чар…
– Кофий, сэр? – вежливо напомнил о себе Гослинг.
Медфорд взял у него чашку.
– Странно: вы вроде как не доверяете арабам, и в то же время непохоже, чтобы вас сильно беспокоило, что мистер Алмодем скитается с одним из них Бог весть где.
Слуга обдумал его слова, видимо признав в них некоторую логику.
– Вам не понять, сэр. Это тонкое дело: когда доверять им, а когда – нет. У них на уме одна выгода, сэр, да еще эта их так называемая религия. – Его презрению не было предела. – Чтобы понять, почему я не беспокоюсь о мистере Алмодеме, нужно немало пожить среди них и уметь калякать на их языке.
– Однако я… – начал было Медфорд, но осекся и склонился над кофе.
– Да, сэр?
– Однако я немало с ними путешествовал.
– Ах, путешествовали! – Даже уважительный тон Гослинга не мог скрасить насмешку над заявлением гостя.
– Я тут уже пять дней… – продолжил оборонительно Медфорд. От полуденного зноя не спасала даже тень, и юношу совсем разморило.
– Понимаю, сэр, что у джентльмена, как вы, куча всяких дел, так что время поджимает, так сказать, – рассудительно заметил Гослинг.
Он собрал со стола, водрузил гору посуды на пару появившихся из ниоткуда и так же внезапно исчезнувших арабских рук и наконец удалился сам, оставив Медфорда утопать в диване. В стране грез…
Полдень навис над ним, как огромный веларий из золотой ткани, натянутый на крепостные стены и опустившийся неподвижными складками на отяжелевшие пальмы. Когда позолота на горизонте обернулась густой синевой, а запад превратился в хрустальную арку над песками, Медфорд усилием стряхнул с себя дрему и встал. На сей раз, вместо того чтобы подняться на крышу, он пошел в другую сторону…
…И с удивлением обнаружил, как мало знает об этом месте после пяти дней праздного блуждания и ожидания. Сегодняшняя ночь могла стать последней, проведенной здесь в одиночестве. Он прошел по сводчатому каменному проходу, который вел к обнесенному стеной загону. Сидевшие рядом на корточках пара-тройка арабов при его появлении поднялись и исчезли из виду, будто их поглотила каменная кладка.
Из стойла до слуха Медфорда донеслись стук копыт и фырканье. Он прошел под еще одной аркой и оказался среди лошадей и мулов. Какой-то араб в сумеречном свете чистил ретивого гнедого коня. Конюх тоже едва не испарился, однако Медфорд успел-таки схватить его за рукав.
– Продолжай спокойно, – сказал он по-арабски.
Молодой крепкий парень с вытянутым лицом бедуина остановился, вытаращив глаза.
– Не знал, что ваша светлость говорит на нашем языке.
– Как видишь, говорю, – подтвердил Медфорд.
Парень молчал, положив одну руку на шею беспокойно переступавшей лошади, а другую засунув в шерстяной кушак.
– Это и есть хромой конь? – спросил Медфорд.
– Хромой? – Взгляд араба скользнул по ногам животного. – Ну, в общем, да, – уклончиво ответил он.
Медфорд наклонился и ощупал колени и голени скакуна.
– По мне, так он в полном порядке. Я могу прокатиться на нем верхом, если мне того захочется?
Араб медлил под грузом ответственности, возложенной на него вопросом.
– Ваша светлость желает отправиться верхом ночью?
– Ну, я еще не решил. Может, захочу, а может, и нет.
Медфорд закурил и предложил другую папиросу арабу, который благодарно сверкнул белозубой улыбкой. Прикурив от одной спички, они как бы сблизились, и настороженность конюха немного отступила.
– Это один из коней мистера Алмодема? – поинтересовался Медфорд.
– Да, сэр, его любимец, – ответил тот, гордо похлопывая лошадь по крупу.
– Любимец? Что ж он не взял его с собой в такое длительное путешествие? – Араб молча уставился в землю. – Тебя это не удивляет?
Тот жестом дал понять, что удивляться, мол, не его дело. Оба хранили молчание, пока на них окончательно не опустилась фиолетовая ночь, затем Медфорд небрежно спросил:
– Где, по-твоему, сейчас твой хозяин?
Луна, невидимая в сиянии дня, внезапно завладела миром, и ее ослепительно-белый луч упал на столь же белый халат туземца, на его смуглое лицо и завязанный на макушке тюрбан из верблюжьей шерсти. Глаза конюха блестели, словно драгоценные камни.
– Будь на то воля Аллаха, мы бы знали!
– Но с ним, на твой взгляд, все в порядке? Или пора отправляться на поиски?
Араб, казалось, глубоко задумался, будто вопрос застал его врасплох. Обхватив шею лошади загорелой рукой, он внимательно изучал камни под ногами.
– Когда хозяина нет, наш начальник – Гослинг.
– И он так не считает?
– Пока нет, – вздохнул араб.
– А если мистер Алмодем задержится еще дольше?..
Парень молчал, и Медфорд сменил тему:
– Ты тут главный конюх?
– Да, ваша светлость.
Последовала новая пауза. Медфорд повернулся, чтобы уйти, и бросил через плечо:
– Полагаю, тебе известно, куда направился мистер Алмодем? В какую сторону?
– Конечно, ваша светлость.
– Тогда на рассвете поскачем за ним – ты и я. Будь готов за час до восхода солнца. И никому ни слова – ни Гослингу, никому. Мы найдем хозяина и без посторонней помощи.
На лице араба сверкнула улыбка.
– О, сэр, я уверен, что вы и хозяин встретитесь еще до заката! И никто об этом не узнает.
«Судьба Алмодема беспокоит его не меньше, чем меня», – отметил Медфорд и почувствовал, как по спине побежали мурашки.
– Ладно, будь наготове, – повторил он.
Юноша вернулся во двор; тот пустовал, за исключением похожих на призраки серебристых пальм и беломраморной смоковницы.
«Правильно я не сказал Гослингу, что говорю по-арабски», – неожиданно подумал Медфорд.
Он сел, и вскоре из гостиной появился батлер и в пятый раз торжественно объявил, что ужин подан.
Медфорд так резко пробудился ото сна, что даже подскочил на кровати. В спальне кто-то был. Не то чтобы он что-то услышал или увидел (луна скрылась, и в комнате царила полная тишина), просто почувствовал неуловимое изменение в тех незримых потоках, которые всегда нас окружают.
Он схватил электрический фонарик и направил его на два удивленных глаза. У постели стоял Гослинг.
– Мистер Алмодем вернулся? – воскликнул Медфорд.
– Нет, сэр, еще нет. – Слуга намеренно говорил ровным, спокойным голосом. Эта подчеркнутая сдержанность заставила Медфорда содрогнуться – сам не зная почему, он почуял опасность. Он сел прямо и сурово взглянул на батлера.
– Тогда в чем дело?
– Не стоило, сэр, скрывать от меня, что вы говорите по-арабски… – с печальной укоризной произнес Гослинг. – Не говоря уж о том, чтобы якшаться с Селимом и назначать с ним свиданку ни свет ни заря.
Медфорд нащупал спички и зажег свечу. Он не мог решить, прогнать тотчас Гослинга или послушать, что тот скажет. После мимолетного колебания любопытство все же победило.
– Как вам только в голову взбрело! Сперва я думал вас запереть. Проще простого. – Гослинг достал из кармана ключ и повертел им в воздухе. – Или еще проще: мог бы дать вам уехать. Но тут вспомнил про Уэмбли.
– Уэмбли? – повторил Медфорд. Он начал подозревать, что батлер рехнулся. Ничего удивительного, в подобном-то колдовском месте! Не исключено даже, что и Алмодем слегка тронулся умом – если, конечно, еще пребывал в мире, где такое возможно.
– Ну да, Уэмбли. Вы обещали замолвить словечко, чтобы мистер Алмодем отпустил меня в Англию и я еще успел бы посетить Уэмбли. У всех есть какая-нибудь мечта, верно? Вот и у меня, сэр. Я говорил о ней мистеру Алмодему не раз и не два, а он либо вовсе не слушал, либо притворялся, что слушает. Вечно у него: «Там видно будет, Гослинг, там видно будет» – какой уж отпуск. Короче, я вас запру. – Слуга старался говорить бесстрастно, но в его своеобразном средиземноморском кокни слышалось еле сдерживаемое волнение.
– Запрете меня?
– Не дам вам уйти с этим убийцей. Вы ж не думаете, что вернетесь живым, а?
По телу Медфорда пробежала дрожь, как накануне, когда он решил, что араб тоже беспокоится об Алмодеме. Юноша натянуто усмехнулся.
– Понятия не имею, о чем вы. Но запереть себя не позволю.
Слова произвели совершенно неожиданный эффект: лицо Гослинга приняло плаксивое выражение, и с его бледных ресниц скатились две слезы.
– Вы попросту мне не верите, – жалобно проскулил он.
Медфорд откинулся на подушку. С ним в жизни не случалось ничего более странного. Парень выглядел смехотворно, однако слезы были настоящими. Плакал ли он по Алмодему, которого считал погибшим, или по Медфорду, который намеревался совершить ту же ошибку?
– Я тебе сразу поверю, – заверил его Медфорд, – если скажешь, где твой хозяин.
– Не могу, сэр.
– Ага, я так и думал!
– Потому как… откуда мне знать?
Медфорд спустил на пол одну ногу, сжимая в руке под одеялом револьвер.
– Тогда можешь идти. А сначала положи ключ на стол. И не вздумай вмешиваться в мои планы. Иначе я тебя пристрелю, – твердо добавил он.
– Ну, вы не застрелите британского подданного, ведь потом хлопот не оберешься. Хотя мне все равно, я и сам не раз о том помышлял. Особенно в сезон сирокко. Вам меня не напугать. Только незачем вам ехать.
Медфорд уже стоял на ногах, держа револьвер на виду. Гослинг безразлично смотрел на оружие.
– Значит, тебе известно, где Алмодем? И ты твердо намерен мне не говорить? – выкрикнул гость.
– Селим намерен, – возразил Гослинг, – и все остальные. Это они хотят убрать вас с дороги. А я их не подпускаю, обслуживаю вас сам. Теперь понимаете? И останетесь? Ради Бога, сэр! Послезавтра тут пройдет караван. Последуйте с ним, сэр, – другого выхода нет! Я ни за что не пущу вас ни с кем из арабов, даже если поклянетесь, что поскачете прямиком к морю и бросите это дело.
– Какое дело?
– Да ваше беспокойство по поводу мистера Алмодема, сэр. Беспокоиться тут не о чем. Кого угодно спросите. Другое дело, что, как только хозяин выехал за порог, они стащили у него из шкатулки все деньги, и если бы я не закрыл на это глаза, мне была бы крышка. Мерзавцам того и надо, чтобы заманить вас вслед за хозяином, – пришьют не моргнув глазом и засыпят песком вдали от караванных путей. Легкая добыча. Больше ничего, сэр. Клянусь.
Повисло долгое молчание.
Окрепшее предчувствие опасности прояснило сознание Медфорда. Разум силился разгадать окутавшую его тайну, но, с какой бы стороны он ни заходил, проникнуть в нее не удавалось. И хотя молодой человек не поверил и половине рассказа Гослинга, в нем жила странная убежденность в том, что в отношении себя слуге можно доверять.
«Может, он скрывает Бог весть что про Алмодема, однако насчет Селима, похоже, не лжет», – подумал Медфорд и опустил револьвер на стол.
– Ладно, – сказал он. – Раз вы против, отправляться на поиски мистера Алмодема я не стану. Но и с караваном не уеду; останусь ждать его здесь.
Землистое лицо Гослинга побледнело.
– Пожалста, сэр. Останетесь – я за них не ручаюсь. Караван послезавтра доставит вас к берегу – проскачете, как по Роттен-Роу[38].
– Так, значит, ты уверен, что до послезавтра мистер Алмодем не вернется? – поймал его Медфорд.
– Ни в чем я не уверен, сэр.
– Даже в том, где он сейчас?
Гослинг на миг задумался.
– Тем более, сэр, его ужо долго нет, – молвил он с порога и закрыл за собой дверь.
Заснуть больше не получалось. Прислонившись к окну, Медфорд смотрел, как меркнут звезды и разгорается во всем своем великолепии рассвет. С возрождением жизни в этих древних стенах он удивлялся контрасту между фонтаном чистоты, заливавшим небеса, и злыми тайнами, которые, подобно летучим мышам, гнездились в каменной кладке замка.
Он уже не знал, чему и кому верить. Может ли быть, что какой-то враг Алмодема заманил того в пустыню и подкупил его людей? Или у слуг была своя причина и Гослинг прав, утверждая, что и Медфорда постигнет та же участь, если он отсюда не уедет?
День разгорался все ярче, и Медфорд ощутил прилив сил. Непроницаемость тайны подстегивала его. Он решил остаться и выяснить всю правду.
Все дни ванну Медфорда наполнял лично Гослинг, но в то утро слуга появился без воды, неся лишь поднос с завтраком. От юного гостя не укрылись мертвенная бледность и покрасневшие от слез веки батлера. Контраст был отталкивающим, и Медфорд испытал настоящую неприязнь к Гослингу.
– А ванна? – спросил он.
– Ну, сэр, вы давеча жаловались на воду…
– Разве ее нельзя вскипятить?
– Я кипятил.
– Тогда что же…
Гослинг понуро вышел и вернулся с медным кувшином.
– В это время года дождя не дождешься, – бурчал он, наливая воду в ванну.
«Колодец, должно быть, и правда опустел», – подумал Медфорд. Даже кипяченая, вода издавала тот же неприятный запах, что и накануне, хоть и чуть слабее. Но без ванны при такой жаре было не обойтись. Медфорд несколько раз зачерпнул воду чашей и, как мог, ополоснулся.
Весь день молодой человек провел в бесплодных раздумьях о своем положении. Он надеялся, что утром в голову придут новые мысли, однако пришли лишь мужество и решимость, которые в отсутствие ясной головы мало чем помогли. Он вдруг вспомнил, что после полудня возле крепости пройдет караван, направляющийся с побережья на юг. Медфорд запомнил дату, поскольку именно этот караван должен был привезти ящик «Перье».
«Что ж, хотя бы об этом я не пожалею», – подумал он с невольным содроганием. Нечто мерзкое и склизкое – то ли запах, то ли налет – осталось на коже с тех пор, как он искупался утром, и мысль о том, что придется снова пить эту воду, вызывала тошноту.
Но прежде всего Медфорд надеялся найти среди кочующих европейца или хотя бы местного чиновника с побережья, с которым можно было бы поделиться своими опасениями. Он долго прислушивался, затем поднялся на крышу и устремил взгляд на север – вдоль предполагаемой тропы, – однако в полуденном свете разглядел лишь трех бедуинов, ведущих груженых мулов к крепости.
Когда те поднялись по крутой тропе, он узнал пару людей Алмодема и сразу смекнул, что караван на юг не проходит прямо под их стенами и что арабы ездили пересечься с ним у какого-нибудь близлежащего оазиса за линией песчаных холмов. Проклиная собственную глупость, Медфорд устремился вниз, во двор, надеясь услышать новости об Алмодеме, хотя тот собирался на юг и в лучшем случае пересек лишь тропу, по которой шел караван. И все же кто-то мог что-то знать или слышать – ведь в пустыне слухи разносятся мгновенно.
Спустившись во двор, Медфорд услыхал со стороны конюшни гневные возгласы и споры. Он перегнулся через стену и прислушался. Прежде его поражала царившая здесь тишина. Видимо, Гослинг имел немалую власть над голосами своих подчиненных. Теперь же все как с цепи сорвались, и громче всех раздавался голос самого Гослинга, обычно такой тихий и сдержанный.
Батлер, владеющий всеми диалектами пустыни, проклинал своих подчиненных на полудюжине языков.
– Какого черта вы ее не привезли, да еще спорите, что ее, мол, не было, а я говорю, была, и вы это знаете, мать вашу, просто забыли про нее, пока чесали языками с дружбанами с побережья, или же черт-те как привязали к лошади и потеряли по дороге – а сами ни ухом, ни рылом! Жалкое отродье, собачьи вы сыны! А ну марш назад и ищите, чтоб вас!
– Да клянусь Аллахом и могилой его Пророка, ты зря нас ругаешь. Ничего мы в оазисе не забывали и по дороге не теряли. Не было ее, вот тебе чистая правда!
– Чистая! Правда! Да будьте вы прокляты, вруны и пройдохи, вы… Да еще гость наш, как назло, одну воду пьет – вроде вас, брехунов, которым на самом деле лишь бы нализаться!
Улыбнувшись с облегчением, Медфорд отошел от парапета. Надо же так всполошиться из-за пропавшего ящика «Перье»! Просто гора с плеч упала. Если всегда такой сдержанный Гослинг вышел из себя из-за подобного пустяка, волноваться и вправду не о чем. До чего абсурдными казались теперь Медфорду его подозрения!
Он был одновременно тронут заботой Гослинга и раздосадован на себя за то, что поддался колдовским восточным фантазиям.
Алмодем уехал по своим делам, и, скорее всего, его люди знали, куда и зачем. Пусть даже они ограбили хозяина и переругались из-за дележа, что с того? И разве Медфорд готов был поручиться, что эксцентричный приятель (с которым он и виделся-то лишь однажды), жалея о своем скороспешном приглашении, попросту не сбежал, чтобы не возиться с гостем?
Внезапно пришедшая в голову мысль выглядела настолько правдоподобной, что юноша усомнился, не отсиживается ли Алмодем в одном из потайных помещений мудреной крепости и ждет, когда гость наконец уедет.
Так вот почему Гослинг так старался выпроводить посетителя! Теперь стала ясна причина нервозности и порой противоречивого поведения батлера, и Медфорд, усмехнувшись собственной непонятливости, решил уехать на следующий же день. Успокоенный принятым решением, он задержался во дворе до позднего вечера, а с наступлением ночи, по обыкновению, поднялся на крышу. На этот раз его взгляд, вместо того чтобы сканировать горизонт, был устремлен на многослойное строение, о котором он, пробыв тут шесть дней, знал ничтожно мало. Сводчатые комнаты, развернутые под причудливыми углами, настораживали закрытыми ставнями или таинственными росписями на окнах. За каким из них мог прятаться хозяин дома и в эту самую минуту подглядывать за гостем?
Мысль о том, что тот странный угрюмый человек с продолговатым смуглым лицом и копной седых волос, с его полунамеками на эгоизм и тиранию, с его болезненным погружением в себя, мог находиться в двух шагах, пронзила Медфорда острым чувством одиночества. Он оказался обузой, нежеланным гостем, а место, где, возможно, продолжал жить неведомый хозяин, стало мрачным, опасным.
«Ну и дурак же я! – думал молодой человек. – Он-то небось надеялся, что я, не застав его дома, тотчас соберу пожитки и отбуду! Решено, выезжаю на рассвете».
Гослинг не показывался с полудня. Наконец батлер с опозданием начал накрывать на стол с угрюмой, почти злобной миной – таким Медфорд видел его впервые. Он едва кивнул на приветливый окрик юноши: «Добрый вечер, никак ужин?» – и молча поставил перед ним тарелку. Стакан Медфорда пустовал, пока он не постучал по краю.
– Пить больше нечего, сэр. Арабы потеряли в пустыне ящик «Перье» или уронили его, перебив все бутылки. Врут, что воды не было. Поди узнай, они брехать горазды, – со внезапной свирепостью закончил Гослинг.
Он поставил очередное блюдо на стол; Медфорд заметил, что слугу будто лихорадило – так он дрожал.
– Дорогой мой, какая разница? Так и заболеть недолго! – воскликнул юноша, коснувшись руки батлера.
Тот отшатнулся, бормоча:
– Господи, ну почему я не поехал за ней сам? – и исчез.
Медфорд задумался. Похоже, бедняга Гослинг был на грани срыва. Ничего странного, самому бы не свихнуться в таком зловещем месте.
Слуга вскоре появился вновь – как всегда, уравновешенный и корректный – с десертом и бутылкой белого вина.
– Извиняйте, сэр.
Желая успокоить беднягу, Медфорд пригубил вино, встал из-за стола и вышел во двор. Он направился прямиком к смоковнице у колодца, но Гослинг, прошмыгнув вперед, поставил кресло и плетеный столик у дальней стены.
– Вам тут будет лучше, – сказал он. – В этом углу всегда дует ветерок. А я пока принесу кофий.
Он вновь исчез, и Медфорд сел, созерцая сооружение из кладки и глины и гадая, не намеренно ли его поместили на видное – или, наоборот, не видное – незримому наблюдателю место. Гослинг принес кофе и ушел, оставив Медфорда одного.
Посидев немного, он встал, закурил и начал ходить взад-вперед по двору. Луна еще не взошла, и древние стены окутывала мгла. Вскоре поднялся ветерок и затеял свои тайные переговоры с пальмами.
Медфорд вернулся в кресло и тотчас же представил себе взгляд незримого наблюдателя, жадно прикованный к красной искре его сигары. Ощущение было, прямо сказать, не из приятных; будто призрак Алмодема простер над ним в темноте руку. Юноша перебрался в гостиную, где с потолка свисали затененные светильники, но под аркой стояла такая духота, что он опять вышел, прихватив с собой кресло, чтобы поставить его на старое место под смоковницей.
Здесь он был недосягаем одному особенно подозрительному окну, и ему сразу полегчало – хотя сюда не долетал ветерок, а эманации колодца ухудшали и без того спертый воздух.
«Воды, должно быть, совсем мало», – подумал он.
Не резкий, но явственно различимый запах отравлял чистоту ночи. И все же теперь, укрывшись от невидимых глаз, необъяснимым образом ставших его врагами, Медфорд почувствовал себя уютнее.
«Зарежь меня в пустыне кто-нибудь из местных слуг, я не удивился бы, если за этим стоял Алмодем», – сказал себе Медфорд и задремал.
Проснулся он, когда луна уже подняла свой громоздкий оранжевый диск над стенами и тьма во дворе чуть рассеялась. Стояла восхитительная ночь – вернее, такая ночь была бы восхитительной в любом другом месте. Медфорд ощутил отголосок недавно пережитой лихорадки и вспомнил, что Гослинг не советовал засиживаться допоздна во дворе.
«Наверное, из-за колодца, – догадался юноша. – Я слишком близко к нему сел». Голова болела, и ему почудилось, что дурной тошнотворный запах пристал к лицу, как после утренней ванны.
Он встал и заглянул в колодец – посмотреть, сколько осталось воды. Луна висела еще низко, ее света не хватало, и Медфорд, перегнувшись, тщетно всматривался в глубокую черноту.
Внезапно чьи-то руки легли ему на плечи и толкнули вперед через край колодца. В следующую секунду, почти одновременно с собственной защитной реакцией Медфорд почувствовал, как его тянут назад, и, резко повернувшись, оказался лицом к лицу с Гослингом. Тот мгновенно ослабил хватку и опустил руки.
– Я думал, у вас приступ случился, сэр… Вы чуть не кувыркнулись, – заикаясь, пробормотал слуга.
Медфорд тем временем пришел в себя.
– Видимо, приступ случился у нас обоих, – рассмеялся он, – потому что вы как будто сами пытались меня столкнуть.
– Я, сэр?! – ахнул Гослинг. – Да я вас удерживал изо всех сил…
– Знаю, знаю.
– Что вы вообще тут делаете? Говорил же вам, ночью во дворе вредно для здоровья, – раздраженно напомнил батлер.
Медфорд пристально рассматривал его, прислонясь к стенке колодца.
– По-моему, здесь куда ни плюнь вредно для здоровья.
Гослинг молчал.
– Так вы идете спать, сэр? – наконец спросил он.
– Нет, – ответил Медфорд. – Предпочитаю остаться.
Лицо батлера приняло злобное выражение.
– А я предпочитаю, чтобы вы ушли.
Гость вновь рассмеялся.
– Это почему? Уж не потому ли, что в это время во двор выходит мистер Алмодем?
Вопрос вызвал совершенно неожиданную реакцию. Гослинг попятился назад, прижав ладони ко рту, словно сдерживая крик.
– В чем дело? – спросил Медфорд. Причуды слуги начинали порядком действовать ему на нервы.
– Какое дело? – переспросил тот, все еще стоя поодаль, недосягаемый для косого света луны.
– Ну же! Признайся, что он здесь, и покончим с этим! – нетерпеливо выкрикнул Медфорд.
– Здесь? Что значит «здесь»? Вы его видели, да?
Не успел последний возглас сорваться с его губ, как Гослинг вскинул руки, шагнул вперед и рухнул как подкошенный у ног Медфорда.
Юноша снисходительно улыбнулся, глядя на распростертого перед ним жалкого человека. Догадки подтвердились: Гослинг водил его за нос.
– Встань же, несчастный. Не убивайся так – не твоя вина, что я догадался о ночных хождениях мистера Алмодема…
– Хождениях?! – простонал слуга, не поднимая головы.
– А разве нет? Не убьет же он тебя, в конце концов, если ты сознаешься?
– Убьет? Меня?! Это вас надо было убить! – Гослинг привстал и запрокинул кверху мертвенно-бледное лицо. – Ведь мог же, запросто! Вы ведь почувствовали, как я вас толкнул, да? Ходит тут, понимаешь, шпионит, вынюхивает… – Он буквально захлебывался словами.
Медфорд не шелохнулся. Убожество человека у его ног уже наделяло достаточной властью. Однако последние выкрики слуги направили прежние подозрения в новое русло. Стало быть, Алмодем действительно находился здесь, но где именно и в каком состоянии? По спине Медфорда побежали мурашки.
– Так ты хотел меня столкнуть? Зачем? Чтобы я поскорее встретился с твоим хозяином?
Реакция не заставила себя ждать: Гослинг выпрямился и покорно склонил голову под обвинительным светом луны.
– О господи – я ж вас туды почти спихнул! Вы и сами поняли! Но вдруг я вспомнил про Уэмбли. Ваши слова, сэр, понимаете, они меня удержали. – Из глаз батлера брызнули слезы, но на этот раз Медфорд отшатнулся, как от брызг тела, упавшего в смердящий колодец.
Он молчал, не зная, вооружен Гослинг или нет, однако больше не испытывал страха. Несмотря на шок, сознание неожиданно прояснилось.
Слуга продолжал свои бредни:
– И надо же было закончиться «Перье»! Вы бы ни за что не догадались, если бы каждый день пили себе свой «Перье», верно же? А теперь вот говорите, что он тут бродит, – ясное дело! Я так и знал. Только что я мог поделать, когда вы приехали в тот же день?
Медфорд молча слушал.
– Поймите, он меня довел, клянусь, довел до бешенства в то самое утро. Верите? За неделю до вашего приезда я собирался отплыть в Англию, в отпуск на целый месяц, сэр, – а задолжал-то он мне, по справедливости, полгода, – целый месяц в Хаммерсмите, сэр, в доме двоюродной сестры, собирался как следует насмотреться на выставку в Уэмбли. И вдруг он услыхал, что вы прибудете, сэр, и понимаете, здесь скучно и одиноко – он и так с ума сходил без развлечений, – а тут услыхал, что вы прибудете, и его унынье как рукой сняло, он чуть не рехнулся от радости и говорит: «продержу его у себя всю зиму», говорит, «выдающийся человек, Гослинг», говорит, «люблю таких». А когда я напомнил про обещанный отпуск, он как вытаращит свои лупешки: «Отпуск? – говорит. – Разумеется! В следующем году – там видно будет». В следующем году, сэр! Типа одолжение мне сделал! И так без малого двенадцать лет. Но в этот раз, если б вы не нагрянули, я б точно уехал, потому что хозяин ужо свыкся с Селимом, здоровье у него наладилось, – и я ему об этом сказал, и то, что человек должен иметь право, а то молодость проходит, и я так давно и верно ему служу, прикованный к этому самому месту, все равно что сторожевой пес, а он все «увидим» да «увидим» – и смеялся, сэр, эдакой ухмылкой, и прикуривал папиросу. Типа «да ладно тебе, Гослинг». Он стоял на том же точно месте, где вы сейчас, сэр, и ужо пошел было к дому. Тогда-то я ему и врезал. Он своей тушей навалился на край колодца, а тут еще вы должны были с минуту на минуту… О господи!
Перейдя на нечленораздельное бормотание, Гослинг умолк.
На последних словах Медфорд невольно отступил назад. Оба стояли посреди двора и молча смотрели друг на друга. Одинокий лунный луч, нащупав лазейку между крепостными стенами, заглянул в зловещую тьму колодца.
1930