Снег по-прежнему валил, когда Оррин Босворт, владелец фермы к югу от Сирого Холма, подкатил сани к воротам Сола Ратледжа. Он был страшно удивлен, завидев впереди еще пару саней, из которых вышли два закутанных по самые уши человека. Босворт изумился еще больше, узнав в них пастора Хиббена из Норт-Ашмора и Сильвестра Бранда – вдовца со старой фермы Медвежий Утес, что на склоне Сирого Холма.
Жители округа Хемлок нечасто заезжали в ворота Сола Ратледжа, да еще посреди зимы, да еще (как сам Босворт) по приглашению миссис Ратледж, которая даже в их нелюдимом краю слыла женщиной замкнутой и неприветливой. Происходящее взволновало бы и менее впечатлительного парня, чем Оррин Босворт.
Пока он въезжал во двор между ветхими белыми столбами с витыми вазонами, другие двое уже заводили лошадей в сарай. Босворт вошел следом, привязал своего коня, и все трое принялись отряхивать с себя снег и растирать закоченевшие пальцы.
– Как жизнь, пастор?
– Приветствую, Оррин…
Мужчины пожали друг другу руки.
– Здоро́во, Босворт, – буркнул Сильвестр Бранд. Он вообще не отличался радушием, а тут еще возился с уздечкой и попоной.
Оррин, самый из них молодой и общительный, повернулся к пастору Хиббену, чье рябое, замшелое лицо с вечно прищуренными глазками отпугивало все же меньше, нежели рубленая физиономия Бранда.
– С чего бы это нас вдруг созвали? – закинул удочку Босворт. – Мне от миссис Ратледж приглашение пришло.
Пастор кивнул.
– Мне тоже… Энди Понд вчера передал. Не стряслось бы беды какой…
Из-за плотной завесы снегопада проступал унылый особняк Ратледжей – обшарпанный фасад, как и воротные столбы, сохранял следы былой роскоши, что при нынешней запущенности делало его еще более убогим. Босворта всегда поражало, откуда в глухомани между Стылым Краем и Норт-Ашмором взялся такой дом. Соседи рассказывали, что когда-то похожими домами тут был застроен целый городок. Назывался он по имени полковника Ашмора, английского офицера-роялиста, по прихоти которого и возникло это поселение в горах. Самого полковника вместе с семьей задолго до Революции убили индейцы. В подтверждение этой истории там и сям на заросших склонах еще торчали из земли полуразрушенные подвалы домов поменьше, да на дискосе в заброшенной епископальной церкви Стылого Края было выгравировано имя полковника Ашмора – тот преподнес его в дар городской церквушке в 1723 году. От самой церквушки ничего не осталось – видимо, нехитрая деревянная постройка дотла сгорела при пожаре, спалившем и остальные дома. Даже летом местность выглядела покинутой и безрадостной, и народ недоумевал, с какого перепугу отец Сола Ратледжа решил там поселиться.
– Такого захолустья надо еще поискать… – протянул пастор Хиббен. – Хотя по милям не так уж и далеко.
– Удаленность выражается не только в милях, – глубокомысленно заметил Оррин Босворт, и все трое направились к дому.
Как правило, обитатели округа Хемлок парадной дверью не пользовались. Однако привычный черный ход через кухню показался всем троим неподобающим для такого особенного случая.
Они не ошиблись: не успел пастор постучать, как дверь распахнулась и на пороге предстала миссис Ратледж.
– Проходите в гостиную, – проговорила она бесстрастным тоном.
Следуя за остальными, Босворт подумал: «Стряслось у них что или нет, по ней ни в жизнь не догадаться».
В самом деле, с трудом верилось, что мелкое лицо Пруденс Ратледж способно хоть что-либо выражать: настолько ограниченной была его поверхность и настолько застывшими черты. Оделась хозяйка соответственно случаю: платье из черной бязи в белый горошек, сколотый золотой брошью кружевной воротничок и серая шерстяная шаль, перекрещенная под грудью и завязанная узлом на спине. На ее крохотном личике выделялись разве что брови, выгнутые дугой над тусклым, заслоненным очками взглядом. Темные, разделенные на пробор волосы плотно прижимали к голове кончики ушей и заканчивались свернутой в пучок косичкой. И без того узкая голова казалась еще у́же из-за длинной тонкой шеи с выступающими, как жгуты, прожилками. Картину довершали холодные, почти бесцветные глаза и гладкая белая кожа. На вид было не определить, тридцать пять ей или шестьдесят.
Комната, куда миссис Ратледж провела гостей, во времена Ашмора, очевидно, была столовой. Теперь она служила гостиной, где между искусно рифленых панелей старого деревянного камина чернела печь, водруженная на цинковый лист. Недавно разожженный огонь едва тлел, и воздух был одновременно удушливым и холодным.
– Энди Понд, – крикнула хозяйка куда-то в подсобку, – сходи позови мистера Ратледжа. Он небось в дровянике или где-нибудь возле амбара… Прошу садиться, – обратилась она к гостям.
Мужчины сконфуженно опустились на стоящие рядком стулья, миссис Ратледж присела на четвертый возле шаткого столика для бисера. Она по очереди оглядела собравшихся.
– Полагаю, вам не терпится узнать, для чего я вас созвала, – проговорила она все тем же невыразительным голосом. Оррин Босворт и пастор Хиббен согласно замычали; Сильвестр Бранд промолчал, уперев взгляд из-под развесистых бровей в покачивающийся носок своего громадного сапожища. – Надеюсь, вы не подумали, что приглашены на вечеринку?
Ее прохладный политес не вызвал понимания, и миссис Ратледж продолжала:
– Дело вот в чем. У нас случились неприятности, и нам… с мистером Ратледжем… необходим совет. – Она прокашлялась и, глядя перед собой бесцветными глазами, тихо произнесла: – На мистера Ратледжа нагнали порчу.
Пастор резко вскинул голову; его губы тронула недоверчивая улыбка.
– Что нагнали?
– Что слышали! Говорю вам: его приворожили.
Трое гостей молчали. Наконец Босворт, который был понаходчивее, а может, понахальнее остальных, не без иронии спросил:
– В каком смысле, миссис Ратледж, в библейском?
Метнув на него взгляд, она сказала:
– А вы у него спросите.
Пастор закашлялся.
– Может, вы все же посвятите нас в дело до прихода мужа?
Миссис Ратледж уставилась на стиснутые на коленях руки, словно обдумывала вопрос. Босворт заметил, что веки у нее такие же белые, как лицо, поэтому с опущенными глазами она походила на незрячую мраморную статую. Смотреть на это было неприятно, и он перевел взгляд на табличку над камином, гласившую: «Душа согрешающая, она умрет»[31].
– Нет, – наконец произнесла она. – Я подожду.
Ни с того ни с сего Сильвестр Бранд встал и пнул ногой стул.
– Не знаток я, – пробасил он, – и в ваших библейских премудростях не разбираюсь. И вообще мне сегодня еще в Ялый Луг ехать – у меня там дельце намечается.
Миссис Ратледж подняла тощую руку. Сморщенная и загрубевшая от тяжелого труда и холода, рука тем не менее была такой же непроглядно белой, как и лицо.
– Да мы вас долго не задержим, – сказала она. – Присядьте, прошу вас.
Фермер остался стоять в нерешительности, пунцовая нижняя губа дернулась.
– Так вот же пастор – это больше по его части…
– Я попросила бы вас остаться, – спокойно промолвила миссис Ратледж, и Бранд сел.
Все четверо притихли, очевидно прислушиваясь к звуку шагов. Прошла минута-другая, прежде чем миссис Ратледж вновь заговорила.
– Старая лачуга у Ламерова пруда, – неожиданно сообщила она. – Они там встречаются.
Оррину показалось, что сквозь огрубелую кожу старого фермера проступил румянец. Пастор подался вперед.
– Кто «они», миссис Ратледж?
– Муженек мой и… эта…
Сильвестр Бранд заерзал на стуле.
– Что еще за «эта»? – резко спросил он, словно вдруг очнулся от забытья.
Миссис Ратледж не шелохнулась, только повернула голову на тощей шее.
– Ваша дочь, Сильвестр Бранд.
Старик вскочил на ноги, нечленораздельно мыча.
– Моя… дочь?! Да вы… Что за чертовню вы несете? Моя дочь?! Вранье все… наглая клевета…
– Ваша дочь Ора, мистер Бранд, – четко произнесла миссис Ратледж.
У Босворта по спине пробежал холодок. Не в силах дольше смотреть на Бранда, он перевел взгляд на рябую физиономию Хиббена, побелевшую до оттенка миссис Ратледж. Глаза пастора горели в этой белизне, точно угли средь пепла.
Бранд хохотнул – звук вышел хриплым и скрипучим, как у человека, чьи пружины веселья давно заржавели.
– Моя дочь Ора? – повторил он.
– Да.
– Моя покойная дочь?
– Он так утверждает.
– Кто, ваш муж?
– Да, так говорит мистер Ратледж.
Оррин Босворт почувствовал приступ удушья, словно отбивался от длиннорукого чудовища в кошмарном сне, и посмотрел на Сильвестра Бранда – к его изумлению, лицо фермера приняло обычное непроницаемое выражение.
– Это все? – презрительно хмыкнул он, поднимаясь со стула.
– Все?! Вам недостаточно? – возмутилась миссис Ратледж. – Вы когда вообще в последний раз видели Сола Ратледжа? – набросилась она на всех сразу.
Босворт припомнил, что не общался с ним чуть ли не год; пастор видел его разок осенью, да и то мельком, на почте в Норт-Ашморе. Тот и в самом деле выглядел неважно. Бранд молчал, застыв в нерешительности.
– Вот обождите чуток, и сами увидите. И услышите с его собственных слов. Я ж для того вас и созвала, чтобы вы своими глазами убедились. Тогда по-другому заговорите, – добавила она, резко повернув голову к Сильвестру Бранду.
Пастор поднял тощую руку, как бы прося слова.
– А ваш муж знает, зачем мы здесь?
Миссис Ратледж кивнула.
– То есть мы тут с его согласия?..
Она холодно взглянула на пастора.
– Я решила, так будет лучше.
По спине Босворта вновь поползли мурашки. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, он с жаром включился в разговор.
– Не могли бы вы пояснить, миссис Ратледж, в чем именно выражаются те напасти, о которых вы говорите… Отчего вам так кажется?..
С минуту она молча смотрела на Оррина. Затем подалась вперед, нависнув над бисерным столиком.
– Мне не кажется, – сказала она, растянув бескровные губы в тонкую улыбку. – Я точно знаю.
– Допустим, но откуда?
Миссис Ратледж склонилась еще ближе и уперлась локтями в стол.
– Я их видела, – едва слышно проговорила она.
В сумеречном свете, проникавшем сквозь снежную пелену за окнами, прищуренные глазки пастора, казалось, заметали искры.
– Вашего мужа и покойницу?
– Моего мужа и покойницу.
– Сола Ратледжа и Ору Бранд?
– Их самых.
С грохотом уронив стул, побагровевший Сильвестр Бранд вновь вскочил на ноги, изрыгая проклятия.
– Ложь, черт вас дери! Гнусная, бесовская ложь…
– Бранд, друг мой, опомнись, – увещевал пастор.
– Нет уж! А ну прочь с дороги! Дайте мне этого Сола Ратледжа, я ему покажу…
– А вот и он, – пискнула миссис Ратледж.
Стукнула парадная дверь, раздались знакомые притоптывания и хлопки – вошедший стряхивал с себя снег, прежде чем шагнуть в святая святых – гостиную.
Затем их взору предстал сам Сол Ратледж.
Свет из обращенного на север окна ударил вошедшему в лицо, и Босворт решил, что перед ним утопленник – точнее, «утопившийся», – которого достали из-подо льда. Правда, в метель с цветом и чертами лица происходят странные метаморфозы; вот в чем дело, думал Оррин, чудной свет из окна преобразил здорового крепкого мужика, каким Сол был годом раньше, в хилого доходягу в дверях.
Пастор залепетал, пытаясь сгладить жуткое впечатление:
– Ну вот, Сол… Скорей присаживайся к печке. Да ты, никак, заразу какую подхватил?
Увы, жалкая попытка разрядить обстановку ни к чему не привела. Ратледж молчал и не двигался. Отсутствующий вид и отталкивающая внешность делали его похожим на ходячего мертвеца.
Бранд грубо схватил его за плечо.
– Скажи-ка, Ратледж, что за напраслину возводит на тебя жена?
Сол Ратледж не шелохнулся.
– Не напраслина это, – пробурчал он.
Рука Бранда упала с плеча Сола. Несмотря на браваду, вид и голос Ратледжа произвели на фермера сильное впечатление.
– Не напраслина? Хочешь сказать, ты с ума спятил?
– Сол не врет и не спятил, – вступилась миссис Ратледж. – Говорю же вам: я их видела.
– Его и покойницу? – усмехнулся Бранд.
– Да.
– У Ламерова пруда?
– Именно.
– И когда же, позвольте узнать?
– Позавчера.
Необычная компания притихла. В конце концов молчание прервал пастор:
– Ты как хочешь, Бранд, а по-моему, неплохо бы во всем разобраться.
Старик застыл с тупым видом: голова втянута в плечи, сгустки пены в уголках отвисшей нижней губы.
«Есть в нем что-то звериное и первобытное», – подумал Босворт.
– Что ж, давайте разбираться, – вздохнул Бранд, медленно оседая на стул.
Двое других мужчин и миссис Ратледж оставались на месте. Стоящий перед ними Сол Ратледж выглядел как преступник на суде, или, скорее, как больной перед врачебной комиссией. Глядя на прежде смуглое, а ныне поблекшее впалое лицо и ввалившиеся щеки, которые будто высосала изнутри некая скрытая порча, Оррин Босворт, трезвый и здравомыслящий человек, поймал себя на мысли, что, возможно, супруги говорят правду и что все они вот-вот будут посвящены в какую-то ужасную тайну. Перемена, произошедшая с Солом Ратледжем за год, заставляла поверить в то, что раньше представлялось немыслимым. Да уж, пастор прав, неплохо бы во всем разобраться…
– Может, присядешь, Сол? Давай к нам поближе, – предложил пастор.
Миссис Ратледж пододвинула мужу стул, тот сел. Затем вытянул вперед руки, сжал костлявыми смуглыми пальцами колени и застыл, уставившись в одну точку.
– Ну так вот, Сол, – продолжал пастор. – По словам твоей супруги, у тебя неприятности и ты думаешь, что мы сумеем тебе как-то помочь.
Серые глаза Ратледжа открылись чуть шире.
– Не-е, не думаю. Это ей приспичило узнать, нельзя ли что-то сделать.
– И все же полагаю, что раз ты согласился нас собрать, то не станешь возражать, если мы зададим тебе несколько вопросов?
Немного помолчав, Ратледж с натугой ответил:
– Не стану.
– Прекрасно. Итак, ты слышал, что сказала твоя жена?
Ратледж едва заметно кивнул.
– И ты можешь как-то объяснить?..
– Да что там объяснять – я их видела! – встряла миссис Ратледж.
Все притихли. Тогда Босворт, силясь говорить непринужденно, спросил:
– Это правда, Сол?
– Правда.
Бранд поднял тяжелую голову.
– Ты хочешь сказать… вот так, глядя нам прямо в глаза, ты смеешь…
Пастор поднял руку.
– Обожди, друг мой. Мы все желаем докопаться до истины, так ведь? – Он повернулся к Ратледжу. – Мы слышали слова миссис Ратледж. А что на это скажешь ты?
– Что тут скажешь? Она нас выследила.
– То есть ты утверждаешь, что был с… что принял ту, с кем был, за… – тонкий голос пастора перешел в тоненький писк, – Ору Бранд?
Сол Ратледж слабо кивнул.
– И ты знал… или полагал, что она… покойница?
Ратледж снова чуть наклонил голову. За окном по-прежнему валил снег, и Босворту чудилось, что это саван опустился с небес, чтобы накрыть их в одной общей могиле.
– Подумай, что ты несешь! Бога побойся! Ора… несчастное дитя… уж год как померла. Ты сам был на похоронах, Сол. Как только язык поворачивается?
– А что ему еще прикажете делать? – вставила миссис Ратледж.
Все опять умолкли. У Босворта идей больше не осталось, Бранд, казалось, вновь погрузился в мрачные раздумья. Пастор Хиббен соединил кончики дрожащих пальцев и облизнул губы.
– Вы позавчера в первый раз встретились? – спросил он. Ратледж чуть мотнул головой. – Нет? А в какой?..
– Да, почитай, уж год как.
– Господи, Твоя воля! Выходит, с тех самых пор?..
– Да вы на него-то посмотрите! – вмешалась жена.
Трое мужчин опустили глаза.
Минуту спустя, худо-бедно взяв себя в руки, Оррин взглянул на пастора.
– Пусть Сол сам все расскажет. Разве нас не затем позвали?
– Верно, – кивнул пастор и повернулся к Ратледжу. – Попробуй рассказать все по порядку… когда это началось?
Повисло очередное молчание. Затем Ратледж крепче стиснул тощие колени и, по-прежнему устремив перед собой стеклянный немигающий взгляд, заговорил.
– Ну, значит… Дело давнее. Я еще и на миссис Ратледж женат не был… – Голос Сола звучал механически, будто ему надиктовывал или даже говорил за него кто-то другой. – Знаете, – добавил он, – мы с Орой собирались пожениться.
Сильвестр Бранд вскинул голову.
– Это как понимать? – перебил он.
– Встречались мы с ней. Она еще девчонкой была, только мистер Бранд ее отослал. А когда она вернулась – года три прошло, – я уже был женат.
– Так и есть, – пробурчал Бранд и вновь погрузился в раздумья.
– Ты виделся с ней после ее возвращения?
– С живой? – переспросил Ратледж.
Собравшиеся невольно содрогнулись.
– Ну… разумеется, – неуверенно ответил пастор.
Ратледж на мгновенье задумался.
– Один раз… Было много народу. На ярмарке в Стылом Крае.
– Вы с ней говорили?
– Всего минуту.
– О чем же?
– Она сказала, что болеет и скоро умрет, – отвечал он надтреснувшим голосом. – И что после смерти вернется ко мне.
– И что ты ответил?
– Ничего.
– А подумал что?
– Да тоже ничего. А как услыхал о ее смерти, тотчас вспомнил – думаю, это она меня позвала.
Он облизнул пересохшие губы.
– Позвала в ту заброшенную лачугу у пруда? – Ратледж едва заметно кивнул, и пастор уточнил: – Откуда ты знал, куда идти?
– Она меня туда… манила.
Наступила долгая пауза. Босворт почти физически ощущал мучительную тяжесть, с которой все подыскивали следующий вопрос. Миссис Ратледж раз или два разжала и сжала тонкие губы, как выброшенная на берег устрица в надежде на скорый прилив. Ратледж ждал.
– Ну так что, Сол, – внезапно нашелся пастор, – расскажешь нам, что было дальше?
– Это все. Больше рассказывать нечего.
Пастор понизил голос:
– Стало быть, она тебя манит?
– Ну да.
– И часто?
– Когда как…
– Ну хорошо, она тебя манит, но сам-то ты что ж? Не в силах удержаться?
Ратледж первый раз устало повернул голову к собеседнику. Призрачная улыбка коснулась его бескровных губ.
– Без толку. Она не отстанет…
Снова воцарилось молчание. О чем еще в такой ситуации спрашивать? Присутствие миссис Ратледж исключало сам собой напрашивающийся вопрос. Пастор Хиббен пребывал в явном смятении. Наконец он заговорил строгим голосом:
– Ты согрешил, Сол, и сам это знаешь. Ты пробовал молиться?
Ратледж покачал головой.
– А не помолиться ли нам прямо сейчас?
Ратледж наградил духовного отца равнодушным взглядом.
– Ежели вам, ребята, помолиться охота, я не прочь, – сказал он.
Миссис Ратледж не выдержала:
– Молитвы тут не помогут! В таких делах от них никакого проку. Не затем я вас звала. Вы, пастор, чай, не забыли прошлый случай в приходе, хоть с тех пор и минуло тридцать лет. Помните Лефферта Нэша – помогли ему молитвы? Я была еще ребенком, но прекрасно помню, как родичи зимними вечерами судачили о Лефферте Нэше и Ханне Кори. Ей вогнали кол в грудь – вот что его исцелило!
Босворт громко ахнул.
Сильвестр Бранд поднял голову.
– К чему припоминать ту давнишнюю историю, разве у нас такой же случай?
– А разве нет? Разве моего мужа не захороводили, как того Лефферта? Пастор вон знает…
Хиббен нервно заерзал на стуле.
– Грех это, – повторил он. – Допустим, ваш муж совершенно искренне считает себя «привороженным». Но как доказать, что… покойница – призрак бедной Оры?
– Доказать? Вам мало его собственных слов? И того, что она сама ему призналась? И того, что я их видела?! – Миссис Ратледж почти срывалась на крик.
Трое мужчин совсем притихли. И тут ее прорвало:
– Кол в грудь! Проверенное средство – и единственное! Пастор знает!
– Тревожить мертвых – грех.
– По-вашему, пусть живые чахнут, как чахнет мой муж? Это, по-вашему, не грех?!
Она вскочила и выхватила семейную Библию из корзины в углу. Грохнув книгой об стол и смочив слюной синюшный кончик пальца, она принялась судорожно листать страницы. Дойдя до нужной, придавила ее рукой, как каменным пресс-папье.
– Вот, пожалуйста, – сказала она и заунывным голосом прочла: – «Ворожеи не оставляй в живых». Исход, между прочим, – добавила она, для пущей убедительности оставив книгу раскрытой.
Босворт по очереди переводил беспокойный взгляд на сидящих за столом. Будучи моложе остальных, он жил в ногу со временем и не сомневался, что в каком-нибудь трактире Ялого Луга они с приятелями просто посмеялись бы над подобными байками. Однако недаром он родился в тени Сирого Холма и все детство мерз и голодал в лютые зимы округа Хемлок. После смерти родителей Оррин взял на себя управление фермой и сумел увеличить доходы, усовершенствовав методы хозяйствования и снабжая растущий поток летних постояльцев, прибывающих по Стоутсбери-роуд, молоком и овощами. Он был избран членом управления Норт-Ашмора и, несмотря на молодость, достиг солидного положения в округе. И все же прошлое пустило в нем глубокие корни. Он помнил, как его еще мальчонкой дважды в год возили на унылую ферму, что на холме за владениями Сильвестра Бранда, навестить материну тетку. Крессидору Чени много лет держали взаперти в пустой комнате с железными решетками на окнах. Маленький Оррин знал Крессидору седой старушкой, которую ее сестры к приезду гостей «приводили в порядок». Мальчик недоумевал, для чего на окнах решетки.
«Она как канарейка в клетке», – сказал он как-то матери.
Подумав немного, та ответила:
«Наверное, тете Крессидоре и в самом деле живется одиноко».
В следующий раз, когда они отправились на гору, мальчик вез канарейку в деревянной клетушке. Ему не терпелось порадовать старую тетю.
При виде пташки застывшее лицо Крессидоры просияло, глаза заблестели.
«Мое», – прохрипела она, накрыв клетку маленькой костлявой рукой.
«Конечно, тетя Кресси», – кивнула растроганная миссис Босворт.
Тут птица, испугавшись тени от руки, переполошилась и забила крыльями. Умиротворенное лицо тети Крессидоры мгновенно исказилось.
«Ах ты, чертовка!» – завизжала она, вытащила перепуганную птичку и свернула ей шею. Малыша Оррина потащили из комнаты, а тетка все визжала: «Чертовка! Чертовка!», выдергивая из теплого тельца перья.
Спускаясь с холма, мать не переставала плакать, приговаривая: «Никому не говори, что бедная тетушка не в своем уме, иначе ее заберут в психушку, что в Ялом Луге, и на весь наш род ляжет позор. Обещай!» И мальчик пообещал.
Давнишняя сцена всплыла в памяти, а вместе с ней и отголоски тайн, секретов и слухов, которые, оказывается, все это время хранились в его подсознании. Теперь он засомневался: вдруг знакомые ему старики, «верившие во все такое», не так уж и не правы? Не зря же в Норт-Ашморе сожгли когда-то ведьму? Не зря же толпы отдыхающих до сих пор съезжаются к приходу, где ее судили, и к пруду, куда ее окунули и она всплыла?..[32] Пастор Хиббен верил – Босворт знал наверняка. Иначе стали бы люди со всей округи обращаться к нему, когда их скот заболевал непонятными болезнями или ребенок в семье начинал кататься по полу с пеной у рта, из-за чего приходилось держать его под замком? Нет, церковь церковью, а пастор знал наверняка…
А Бранд? До Босворта внезапно дошло: женщина, которую сожгли в Норт-Ашморе, носила фамилию Бранд. Одна порода, тут не поспоришь. Бранды обитали в округе Хемлок с тех пор, как сюда впервые пришли белые люди. Оррин еще ребенком слышал разговоры родителей о том, что зря Сильвестр Бранд женился на своей двоюродной сестре, негоже, мол, – родная кровь. Только девочки у них родились здоровые, и когда миссис Бранд захворала и померла, никто и не заподозрил у нее душевного недуга. К тому же не сыскать было в округе девочек красивей Оры и Ванессы. Отец их это хорошо понимал. Он экономил как мог и в конце концов наскреб старшей Оре на учебу по бухгалтерии в Ялом Луге.
«Вот выйдет твоя сестра замуж, я и тебя пошлю учиться», – повторял он малышке Венни, своей любимице. Увы, замуж Ора так и не вышла. Три года, что ее не было, Венни беззаботно резвилась на склонах Сирого Холма, а по возвращении старшая сестра заболела и умерла. С тех пор Бранд замкнулся и одичал. Фермером он был работящим, только на бесплодных акрах Медвежьего Утеса ничего не росло. После смерти жены вроде даже начал попивать – время от времени его видели в кабаках Стоутсбери. Впрочем, нечасто. В основном он горбатился на своей каменистой земле и растил дочерей. На заброшенном кладбище Стылого Края стоял покосившийся камень с именем его жены, а годом позже он похоронил рядом старшую дочь. Порой осенью на закате деревенские замечали, как он медленно бредет между могилами и стоит потом, подолгу глядя на два надгробия. Цветов, однако, не сажал и не приносил – ни он, ни Венни. Та вообще росла буйной и неприкаянной…
– Исход это, – повторила миссис Ратледж.
Гости по-прежнему молчали, неловко теребя в руках шапки. Ратледж сидел перед ними все с тем же остекленелым взглядом, который так страшил Босворта. Что он там видел?..
– Неужто ни у кого из вас, здоровяков, не хватит духу… – набросилась на них хозяйка дома.
Пастор Хиббен остановил ее жестом.
– Так не пойдет, миссис Ратледж. Дух тут ни при чем. Нам бы для начала… воочию убедиться…
– Верно, – подхватил Босворт, которому сразу полегчало, будто с души свалился неподъемный камень.
Оба дружно повернулись к Бранду – тот с мрачной улыбкой молчал.
– Так ведь, Бранд? – настойчиво спросил пастор.
– Убедиться, что мертвецы ходят?
– Сдается мне, ты тоже не прочь уладить это дело?
Старый фермер расправил плечи.
– Не прочь, да. Только в духов я не верю. Как, позвольте узнать, вы собрались улаживать дело?
Немного поколебавшись, Хиббен тихо, но твердо ответил:
– Я не вижу иного способа, кроме того, что предлагает миссис Ратледж.
Воцарилась тишина.
– Вот как? – фыркнул Бранд. – Хотите их, значит, подкараулить?
Пастор заговорил еще тише:
– Если бедное дитя… то бишь твоя дочь… в самом деле приходит, неужели ты не желаешь ей упокоиться с миром? Необъяснимые явления случаются… Кто из нас станет это отрицать?
– Я ж их видела! – опять вставила миссис Ратледж.
И вновь повисло тягостное молчание. Вдруг Бранд в упор посмотрел на Ратледжа.
– Слышь ты, Сол Ратледж, вот ты возвел свой мерзкий поклеп, так сам его и улаживай. Иначе тебе несдобровать. Говоришь, к тебе ходит моя покойная дочка?.. – Он с трудом перевел дыхание и выкрикнул: – Когда?! Скажи, и я приду.
Ратледж чуть опустил голову и уставился в окно.
– Чаще всего на закате.
– Ты о том заранее узнаешь?
Ратледж кивнул.
– Ну так завтра – завтра будет?
Опять кивок.
Бранд повернулся к двери.
– Я приду.
Ни на кого не глядя и не проронив больше ни слова, старик шагнул за порог. Пастор поднял глаза на миссис Ратледж.
– Мы тоже придем, – сказал он, будто его спрашивали.
Хозяйка ничего не ответила, и Босворт заметил, что она дрожит. Он был по-настоящему рад, когда на них с Хиббеном вновь повалил снег.
Решив, что Бранду надо побыть одному, они задержались на крыльце. Босворт начал рыться в карманах, ища трубку, которую и не думал раскуривать.
Однако Бранд подошел к ним сам.
– Будете завтра у Ламерова пруда? – спросил он. – Перед закатом. Мне нужны свидетели.
Оба кивнули; Бранд залез в сани, стегнул лошадь и укатил под отяжелевшие от снега ели. Двое мужчин поплелись в сарай.
– Вы-то что обо всем этом думаете, пастор? – прервал молчание Оррин.
Тот покачал головой.
– Мужик сильно сдал, не поспоришь. Из него будто кровь сосут.
На морозе Босворт начал приходить в чувство.
– Сдается мне, он и впрямь какую-то заразу подхватил.
– Вот только… зараза у него душевная. Разум явно помутился.
Босворт пожал плечами.
– В нашем округе не впервой.
– Это точно, – согласился Хиббен. – Одиночество – оно все равно что червь в мозгу.
– Ладно, завтра, поди, узнаем, – подытожил Оррин.
Он влез в сани и уже трогался с места, как его окликнул пастор. Оказалось, у лошади отвалилась подкова и он просил Босворта подбросить его на кузницу возле Норт-Ашмора, если тому не сильно в объезд. Пастор боялся, что старая кляча поскользнется на мерзлом снегу, и хотел уговорить кузнеца вернуться с ним к Ратледжу и подковать ее прямо здесь. Оррин подвинулся, освобождая место под медвежьей шкурой, и сани выехали за ворота под удивленное ржание пасторской кобылы.
Домой Босворт поехал бы другой дорогой, но согласился сделать крюк. Кратчайший путь до кузницы пролегал вдоль Ламерова пруда, и Босворт, раз уж ввязался в это дело, решил заодно проверить проклятое место. Ехали молча.
Снегопад прекратился, и по хрустальному небу расползался зеленоватый закат. Колючий ветер открытых высот ледяными иглами впивался в лицо, зато когда они спустились в низину к пруду, все стихло и замерло, как нераскачанный колокол.
– Вон та развалина… небось и есть их лачуга? – предположил пастор, когда дорога пошла вдоль края пруда.
– Она самая. Отец рассказывал, что ее давным-давно сколотил какой-то чудаковатый отшельник. С тех пор там никто не живет, разве что цыгане заходят.
Босворт натянул вожжи и присмотрелся к ветхой постройке за обагренными закатом соснами. День еще не угас, но под деревьями уже сгустились сумерки. Наверху между двумя голыми узловатыми ветками сияла вечерняя звезда – словно одинокий белый парусник в зеленом море.
От бескрайнего неба взгляд Оррина опустился на бело-голубые волны снега. «Как странно, – с волнением думал он, – что здесь, в ледяной глуши, в полуразвалившемся доме, который он столько раз проезжал, ни о чем не подозревая, происходили загадочные, непостижимые вещи. По вон тому самому склону от кладбища Стылого Края спускалась к пруду та, что они звали „Орой“». Его сердце учащенно забилось.
– Глядите-ка!
Он выпрыгнул из саней и, спотыкаясь, побежал вдоль берега к заснеженному склону. На снегу четко проступали отпечатки женских ног – два, потом еще три, потом еще, – они вели в сторону дома. Подоспел пастор, и оба уставились на следы.
– Бог мой – босиком! – ахнул Хиббен. – Стало быть, она, покойница…
Босворт ничего не ответил, хотя, конечно, понимал, что ни одна живая душа не пойдет по мерзлой земле босиком. Теперь они воочию убедились, как того желал пастор. И что с этим было делать?
– Может, обогнуть пруд и подъехать к лачуге? – бесцветным голосом предложил пастор. – Авось…
Небольшая отсрочка обрадовала обоих. Они вернулись к саням и поехали дальше. Через пару сотен ярдов дорожка вдоль заросшего берега резко уходила вправо, следуя за изгибом пруда. За поворотом стояли сани Бранда – лошадь привязана к дереву, самого фермера не видать. Оррин и пастор переглянулись. Пруд был Бранду совсем не по дороге.
Очевидно, он поддался тому же самому порыву, что заставил их остановить здесь лошадь и поспешить к заброшенной лачуге. Заметил ли Бранд призрачные следы на снегу? Не потому ли вышел из саней и исчез в направлении дома?..
– Господи, хоть бы подольше не темнело, – пробормотал Оррин себе под нос, дрожа всем телом под медвежьей шкурой.
Он привязал своего коня рядом с лошадью Бранда, и, не говоря ни слова, они с пастором заковыляли по снегу, следуя вмятинам от огромных сапожищ фермера. Завидели они его уже через несколько ярдов. Тот их не слышал и, когда Оррин окликнул его по имени, резко встал и оглянулся. В сумерках его тяжелое лицо выглядело темным пятном – фермер смотрел на них хмуро, но без удивления.
– Захотелось взглянуть на дом, – буркнул он.
Пастор прокашлялся.
– Ну да, вот и нам тоже… Только сомневаюсь, что мы хоть что-нибудь увидим… – И он невесело усмехнулся.
Бранд, похоже, его не услышал и продолжал пробираться через лес. Все трое одновременно вышли на поляну перед домом, словно оставив тьму позади в чаще. Вечерняя звезда освещала девственный снег, и Бранд, войдя в это яркое пятно, вдруг остановился как вкопанный и указал на неглубокие следы, ведущие к дому.
– Босые… – прошептал он.
Пастор пропищал дрогнувшим голосом:
– Следы покойницы.
Сильвестр Бранд не шелохнулся.
– Следы покойницы, – повторил он.
Пастор Хиббен испуганно тронул его за плечо.
– Идем отсюда, Бранд. Ради Бога, пошли.
Несчастный отец стоял и неотрывно смотрел на следы на громадном белом полотне – их будто оставила лисица или белка.
«Живые так не ступают, – подумал Босворт. – Даже Ора Бранд при жизни не смогла бы…»
Он промерз до мозга костей, зубы стучали.
Внезапно Бранд развернулся к ним.
– Пора! – скомандовал он и двинулся вперед, нагнув голову на бычьей шее.
– Что? – охнул пастор. – Зачем?! Он ведь сказал «завтра»…
Его трясло как осиновый лист.
– Нет, сейчас! – рявкнул Бранд и толкнул дверь.
Та не поддалась, и он с силой надавил на нее плечом. Дверь опрокинулась, как игральная карта, и Бранд исчез в кромешной тьме. Оррин и пастор, поколебавшись лишь секунду, последовали за ним.
Дальше события развивались так стремительно, что у Босворта в памяти все смешалось. После ослепляющего снега они словно нырнули в непроглядный мрак. Шаря по стене рукой, он почувствовал, как в нее вонзилась заноза, и тут в самом темном углу забелело что-то эфемерное и призрачное. Раздался выстрел, затем крик…
Бранд, пошатываясь, прошел мимо Оррина и, задев его, вывалился на еще не угасший дневной свет. Заходящее солнце, внезапно пробившись между деревьями, коснулось его лица: оно сделалось багровым, будто налилось кровью. Старик тупо озирался по сторонам, держа в руке револьвер.
– Стало быть, они и вправду хотят… – Бранд захохотал, а затем опустил голову и воззрился на оружие. – Тогда уж лучше здесь, чем на кладбище. Теперь им ее не откопать!
Двое мужчин схватили его сзади и выбили из руки револьвер.
На следующий день, когда Босворт вошел в дом на обед, его сестра Лоретта, помогавшая по хозяйству, спросила, слыхал ли он новость.
Все утро Оррин пилил дрова и, несмотря на мороз и неутихавший с ночи снегопад, был весь в холодном поту, как человек, которого лихорадит.
– Какую новость?
– Венни Бранд слегла с воспалением легких. К ним заходил пастор. Похоже, она при смерти.
Босворт поднял на сестру отрешенный взгляд. Ему казалось, что их разделяют мили.
– Венни Бранд? – переспросил он.
– Ты всегда ее недолюбливал, Оррин.
– Она еще ребенок. Я ее толком не знаю.
– Ну так вот, – повторила Лоретта, беззлобно смакуя плохую новость, как это свойственно лишенным воображения людям. – Бедняжка, похоже, умирает. – Чуть помолчав, она добавила: – Бранда это просто убьет, ведь он останется совсем один.
Босворт поднялся.
– Сивой надо ногу перевязать, – буркнул он и вышел под нескончаемый снег.
Венни Бранд хоронили на третий день. Пастор прочел заупокойную, Оррин Босворт помогал нести гроб. Народ собрался со всей округи: снегопад наконец стих, а похороны в любое время года были редким поводом выйти в свет, так что их не пропускали. И уж тем более похороны юной красавицы Ванессы Бранд (несмотря на смуглую кожу, многие считали ее красивой), что придавало ее скоропостижной кончине очарование трагедии.
– Говорят, у нее был отек легких… Она вроде и раньше часто болела бронхитом… Я всегда говорила, что девчушки-то обе хиленькие. Ора вон, бедная, – тоже зачахла на глазах!.. Так у Бранда на ферме еще и холод какой… Да и мать их вроде как от того же скончалась. Среди ее родни до старости вообще никто не доживает… А вон, смотрите, Бедлоу пошел – говорят, они с Венни обручены были… Ой, это вы простите, миссис Ратледж… Вы чуть дальше вдоль скамьи пройдите – там место рядом с нашей бабушкой…
Миссис Ратледж уверенно продвигалась по узкому проходу неказистой деревянной церквушки. Она вырядилась в свой лучший капор – монументальное сооружение, которое года три пролежало в сундуке, с самых похорон старухи Силси. Все женщины его помнили. Под этой громадой ее узкое личико на тощей длинной шее казалось бледнее обычного, но вместо привычной брюзгливости выражало по подобающему случаю застывшую скорбь.
«Ни дать ни взять каменная статуя – готовое надгробие для Венни», – подумал Босворт, когда она проходила мимо, и сам содрогнулся от такой мрачной мысли.
Миссис Ратледж склонилась над псалтырем, и ее опущенные веки опять напомнили ему мраморные глазницы. В костлявых пальцах, сжимавших книгу, не было ни кровинки. Таких рук Оррин не видел с тех самых пор, как тетя Крессидора Чини душила всполошившуюся канарейку.
После мессы за упокой гроб Венни Бранд опустили в могилу сестры, и соседи начали потихоньку расходиться. Босворт, который перед тем нес гроб, чувствовал, что не может уйти, не выразив соболезнований убитому горем отцу. Он подождал, пока Бранд с пастором отойдут от могилы, и трое мужчин встали рядом, ничего не говоря. Каменное лицо Бранда, испещренное морщинами, словно железными прутьями, походило на дверь склепа.
Наконец пастор взял его руку и произнес:
– Господь дал…
Бранд едва кивнул и зашагал к стойлу. Босворт его догнал.
– Хотите, проедусь с вами до дома? – предложил он.
Сильвестр Бранд даже головы не повернул.
– До дома? Какого еще дома? – был ответ, и Оррин отстал.
Пока мужчины снимали с лошадей попоны и разворачивали сани, Лоретта Босворт болтала с другими женщинами. Поджидая сестру, Оррин заметил над толпой высокий капор миссис Ратледж. Энди Понд, работник фермы Ратледжей, вывозил сани.
– Что-то Сола сегодня не видать, миссис Ратледж? – просипел один старик, по-черепашьи вытянув голову на сморщенной шее и вглядываясь в мраморное лицо миссис Ратледж.
Босворт услышал, как та отчеканила ответ:
– Увы, не смог. Сегодня в Стоутсбери хоронят его тетку Минорку Камминс, пришлось ехать туда. Вот уж, воистину, все мы под Богом ходим.
Пока она шла к саням, в которых поджидал Энди Понд, к ней нерешительно подступил пастор. Босворт тоже невольно приблизился.
– Рад слышать, что Сол оклемался, – донеслись слова пастора.
Миссис Ратледж повернула голову на негнущейся шее и подняла мраморные веки.
– Во всяком случае, спать ему будет спокойнее. Да и ей, поди, – она ж там теперь не одна, – добавила миссис Ратледж тише, дернув подбородком в сторону черневшего на кладбищенском снегу пятна. Затем уселась в сани и громко сказала, обращаясь к Энди Понду: – Раз уж мы всяк выбрались в такую даль, съездим-ка заодно к Хираму Принглу за ящиком мыла.
1926