Мягко опустившись в сердце неумело выведенной пентаграммы, я ощутила облегчение. Боль ушла, а вместе с ней и тревога, вызванная неприятной встречей с цербером.

Я снова оказалась в своей стихии.

Привычно окинув взглядом пространство, меня призвавшее, я испытала легкий укол разочарования. Темный закопченный потолок небольшой спальной комнаты, потертые и местами порванные обои на стенах без единого защитного глифа, видавшая виды одноместная тахта с кучей фотокарточек у изголовья и перекошенный столик с остатками еще теплого ужина у самой границы пентаграммы – все говорило о том, что призвавший меня смертный о предвечных и их силе имел крайне смутное представление. И еще меньше знал последствиях столь легкомысленного с нами взаимодействия.

Нет, вот серьезно, как вообще можно было додуматься совершать призыв в спальне? В месте, где душа смертного наиболее уязвима?! Считаю это форменным неуважением как к обитателям Хейма в целом, так и ко мне в частности! Да даже у самых неопытных взывающих имеется если не обустроенный алатарь, то хотя бы отдельный угол для ритуалов. Этот призывающий еще бы на кровати пентаграмму чертил да агнца на подушке резал! Совсем уже эти смертные обнаглели! Заигрались в своем захудалом мирке в богов и окончательно потеряли всякий страх, не говоря уж об элементарной предосторожности.

Так, стоп, что-то я не на шутку завелась. С чего бы это? Подождите-ка…

Прикрыв глаза, я повела носом и, поморщившись, чихнула: так и есть! Жилье насквозь провоняло агрессией, злобой и немотивированной жестокостью.

Любопытненько.

А с другой стороны, даже хорошо, что этот взывающий такой недотепа:  будет меньше возни. Возможно, в этот раз мне все же удастся узнать, откуда смертные берут мемории с моим призывом.

– Привет. То есть приветствую, – раздался дрожащий женский голос позади меня, и я тихонько застонала.

Что ж, теперь хотя бы понятно, откуда эти странные колебания в намерениях и силе призыва.

– Здравствуй, – как можно приветливее улыбнулась я, поворачиваясь к взывающей.

Моровая урна, ну что за день-то такой? Не иначе цербер, чтоб ему мягко было, сглазил!

Нет, я вовсе не против женщин. Я категорически против их эфира! Обычно приторный, насквозь пропитанный тревогами, переживаниями и сомнениями, он намертво липнет, обволакивая нутро тяжелой пленкой, оставляющей после себя прогоркло-едкое послевкусие. И так в подавляющем большинстве случаев. А все потому, что женщины по природе своей, за редким исключением, мягки характером, волей и убеждениями. Сострадание, мнительность и эмоциональная неустойчивость вкупе с нерациональной привязанностью разъедают их характер, словно ржа самый крепкий металл: медленно, неумолимо и необратимо. Иного за свой недолгий опыт взаимодействия с миром смертных я пока не встречала, а потому привыкла к простой, но рабочей аксиоме.

Одна из которых сейчас стояла прямо передо мной в трепетном ожидании избавления, которого сама же панически боялась. И едва ли желала, потому как до конца не осознавала.

Я покачала головой, попутно пытаясь погасить раздраженное ворчание. И мне почти удалось! Придавленное силой воли ворчание переросло в утробное рычание, и взывающая испуганно отшатнулась, едва не ткнув мне в нос огромным и грубо стесанным крестом.

– Спокойно, хозяйка, – тут же выставила я руки ладонями вперед, – живот урчит. С утра ничего не ела, – слукавила я, дабы хоть немного успокоить простоволосую женщину, – и тут же прикусила язык, запоздало вспомнив, что мой рацион радикально отличается от земной пищи и включает в себя далекие от общепринятых на земле ингредиенты.

Один из которых, к слову, уже вовсю готовился вставить свой крест мне прямо промеж глаз. Не смертельно, конечно, но все равно приятного мало.

И я поспешила сгладить ситуацию, зайдя сразу с козырей.

– Каким будет твое желание, хозяйка?

В какой-то степени это сработало. Во всяком случае, распятие опустилось на уровень моего рта, все еще оставаясь предпосылкой к довольно гнусному членовредительству.

– Мое желание? – переспросила женщина, и в ее впалых глазах зажглись искры давно утраченной надежды.

О Багровый, эти смертные с каждым призывом все нелепее!

– Ты же вызвала меня для какой-то цели, не так ли? – напомнила я, за каким-то бесом добавляя себе работы. – Я слушаю.

Зачем я вообще трачу свое время на эту недалекую? Почему бы прямо сейчас все не прекратить, разом оборвав несуразный вызов и, забрав мне причитающее, не покинуть это насквозь пропахшее скорбью и злобой жилище.

– Да, конечно, цель. Желание. Мое желание, – словно очнувшись от липкой полудремы, затараторила женщина и наконец убрала распятие в один из безразмерных карманов халата. Я ухмыльнулась. – Мое желание, – зачем-то повторила она и, втянув голову в плечи, боязливо оглянулась.

Я нахмурилась. Что-то с этой женщиной было не так. Настолько не так, что я снова окинула комнату внимательным взглядом в поисках деталей, которые могла упустить при первом осмотре, отчего картина в голове как-то не складывалась.

Ну потому что не ведут себя так люди, стоящие у порога исполнения самого сокровенного из своих желаний.

– Итак… – многозначительно протянула я, напомнив о своем присутствии, которое по какой-то непонятно странной причине пугало женщину меньше всего.

Это начинало напрягать. И пропитанный тревогой и низменными инстинктами воздух вовсе не был тому причиной.

– Ты правда сделаешь все, о чем попрошу? – уточнила взывающая, окинув меня умоляющим взглядом. – Исполнишь абсолютно любое желание?

Да что ж такое-то? Я кто, по-твоему, крестная золотой рыбки? Или джинн из пивной бутылки?

Подруга, ты же видела, кого призывала. Изучала информацию о предвечных, читала меморий. И раз решилась на призыв Листеры, значит, тебе должно быть доподлинно известно, на чем эта моровая инферия специализируется. Так за каким же бесом у тебя, стоящей у самого края активной пентаграммы со злобным предвечным внутри, нарисовался сей наиглупейший вопрос?! Не иначе, эти смертные эволюционируют в деградацию. И вот как мне, как будущему демону, с этими деграднутыми потом взаимодействовать? Они же мне мозг через соломинку высосут скорее, чем я доберусь до их души.

Я прикрыла глаза и устало помассировала переносицу. Нет, тут толка точно не будет. Жаль, конечно, потраченного времени, но уже ничего не поделаешь, так что…

– Ты можешь проклясть моего мужа?

– Что, прости?

Это было настолько неожиданно, что я на мгновение застыла, недоуменно уставившись на женщину. Полагаю, во взгляде настолько красноречиво отразилась вся гамма охвативших меня эмоций, что женщина вздрогнула и испуганно попятилась.

– Ну я не знаю, не уверена, – залепетала она и настороженно огляделась. Уже в который раз. И теперь я знала наверняка, кого эта жалкая смертная так опасалась. До дрожи в худых белых ручонках, до паники в широко распахнутых глазах. Страшилась одного упоминания своего благоверного гораздо сильнее стоящего прямо перед ней кровожадного предвечного. – Я правда… понимаешь? Я ведь правда не желала, чтобы вот так все обернулось.

– Неужели? – холодно осведомилась я, уловив тонкий привлекательный аромат жажды отмщения.

Выходит, я здесь не случайно. И эта женщина ничем не отличалась от сотен других, таких же подгнивших и изъеденных злой обидой душ, жаждущих проклясть близкого человека только лишь затем, чтобы отхватить кусочек наследства полакомее да пожирнее. А какие перформансы они передо мною устраивают – закачаешься! Столько страсти, экспрессии и слез не увидишь даже в день составления завещания! Всю свою душу, сердечные, вкладывают.

Ну а я – любезно беру.

Не сдержавшись, я довольно ухмыльнулась и одарила взывающую ласковым снисходительным взглядом, обещающим долгожданное избавление от всех мучений.

– Я так больше не могу, пойми, – запричитала женщина, заламывая руки в нелепой мольбе. Я прищурилась: да, эта часть мне хорошо знакома. Хотя она обычно следует в самом начале тщательно подготовленного и хорошо отрепетированного представления. – Я сделала все, что могла. Я пыталась как-то иначе, по-другому. По-людски. Но ничего не вышло!

В нос снова ударил неприятный запах, и я поморщилась: ее нелепое покаяние напрочь отбило весь аппетит вместе с приподнятым настроением. Нет, эту гремучую смесь вины и жалости я точно не одолею. Даже пытаться не стану. Мне и от пышущего мстительными ароматами эфира становится нехорошо, а от подобного дурно пахнущего ошметка чьей-то трагедии я просто скопычусь. Но и уходить с пустым хвостом я тоже не собиралась: мое время дорого стоит. Уж точно дороже, чем ее жалкие желания.

– Я правда хотела, чтобы все сложилось по-другому. Видит бог, я пыталась…

– Бог не видит, – сухо перебила я ее жалкое блеяние, которое изрядно утомило. – Никто тебя не видит. И никто из твоих богов тебя не слышит. – Я растянула губы в алчной усмешке. – Здесь только я.

Женщина даже пикнуть не успела, как черная густая тень заключила ее в холодные объятия. В полудюйме от нежной кожи ее горла завис мой острый черный коготь.

– Милдред! – От громогласного мужского рева задребезжала посуда на столике. Комнату наполнил мерзкий гнилостный запах, и я снова чихнула. – Милли, детка, я ведь еще не закончил! Где же моя красавица прячется? Обе мои красавицы?

Женщина вздрогнула всем телом, испугавшись густого баса больше, чем меня. Это заинтриговало. Вспыхнувшее было раздражение сменилось сначала любопытством, а затем брезгливостью.

Я зажала нос, оглянулась и громко фыркнула: так вот откуда этот запах! Едкое, щиплющее глаза и нос амбре тупой озлобленности и неоправданно дерзкой самонадеянности исходило от тяжело ступающего по скрипящим половицам дородного мужского тела.

– Ми-илдред! – снова завыло тело из темноты коридора, и женщина, прильнув ко мне, сжалась в нелепой попытке стать невидимой.

Похоже, сейчас она совершенно не возражала отдать свою жизнь в мои когти, предпочтя меня, злобную предвечную, какому-то убогому смертному. Это было невероятно смешно. А еще немножечко – лишь самую малость! – обидно. Пожалуй, то была самая дерзкая неосознанная попытка оскорбить достоинство моровой инферии.

Я ухмыльнулась, испытав новый прилив вдохновения, а затем – настоящий восторг. Думаю, мне все же удастся сегодня повеселиться.

– Это он? – кратко осведомилась я, хотя в этом не было необходимости.

Женщина тихо всхлипнула и кивнула. Ее тело сотрясала крупная дрожь, невидящие стеклянные глаза расширились от ужаса.

– Что отдашь?

Женщина вдруг перестала дрожать. Ее пустой бегающий взгляд обрел какое-то злое животное выражение, плечи расправились – взывающая уверенно выпрямилась и впервые с нашей встречи посмотрела мне прямо в глаза.

– Все, что попросишь.

Я облизала губы в предвкушении и улыбнулась еще шире, обнажив клыки. О, как же аппетитна эта струящаяся по ее эфиру сладкой патокой отчаянная, злая решимость, подпитанная уверенностью в собственном выборе.

– Годится.

– Милдред! – громыхнуло прямо позади меня, и я приготовилась. – Ну где же ты, Милли? Душенька моя, ты ведь знаешь, что от меня не спрятаться. Ни тебе, – пахнуло отвратительным запахом перегара и какой-то химической органикой, а еще тонким, едва уловимым запахом отчаянной надежды и – о, как же я его ненавижу! – детского ужаса, – ни твоим поскребышам.

Позади нас раздался тихий всхлип, и женщина изо всех сил дернулась к двери, благо я была к этому готова и скрутила ее хрупкое тельце.

– Предоставь это мне.

Взывающая сильно сжала мою руку и, не сводя взгляда с мрака прихожей, слегка отстранилась, уступив мне свое самое сокровенное желание. И вовремя – в проеме двери выросла гора жира и вялых мышц. Рыхлое, разбалованное силой земного и диванного притяжения тело остановилось у самого порога, выставив перед собой, словно щит, восьмилетнюю девочку в мятой пижамке с хомячками. Мордочка одного из хомяков в складках хлопка исказилась жутковатой гримасой.

– Нашел, – застонала женщина и снова попыталась вырваться из моего захвата. – Элли, детка.

Я сцепила зубы, не позволяя бурлящему раздражению перерасти в клокочущую ярость. Использовать силу и власть, доминируя над слабейшими и превращая оных в орудие для удовлетворения самых низменных и темных желаний, – привилегия предвечных.

И наша же прерогатива.

– Ну что же мы остановились? – ласково, точно дорогому гостю, промурлыкала я, сделав свой эфир видимым не только для взывающей, и развела руки. – Проходите, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.

Мужчина растерянно закряхтел. Обрюзгшее, явно не отягощенное печатью интеллекта и сострадания лицо удивленно вытянулось. В глазах малышки же, напротив, загорелись искорки надежды, и она выжидающе уставилась на меня.

– Ты?! Да кто ты… Я и есть дома, тварь! – рявкнуло обалдевшее от моей дерзости тело и рвануло вперед. Но далеко ему уйти не удалось: следуя моей воле, туша запуталась в собственных ногах и, выпустив ладонь девочки, размазалась по дверному косяку. Я поманила ладонью, и сообразительная девчушка поспешила к нам. – Куда?!

Мужчина дернулся, но его широкие ладони наткнулись на невидимую преграду и застыли в воздухе. Я сжала пальцы в кулак: суставы на руках мужчины неприятно хрупнули. Он взревел и, опустив подбородок к груди, словно раненый бык, грузно рванул ко мне.

Я даже не шелохнулась. Только приподняла брови: теперь руки смертного под невидимым натяжением потянулись за его спину, а затем – вверх, вынуждая тело прогнуться в неестественном и крайне болезненном поклоне.

Свое дело я знала хорошо. Даже слишком.

Смертный протяжно завыл от боли.

– Скорее иди ко мне, маленькая. Не смотри, – услышала я дрожащий голос позади и застыла. В груди что-то робко дрогнуло. – Вот так, милая, закрой глазки. Ничего не бойся, мама с тобой.

Мужчина с ненавистью посмотрел в угол и, шагнув, разразился мерзкой бранью. Я скривилась и щелкнула пальцами. Брань тут же сменилась глухим натужным стоном.

– Тише, милый, – проурчала я раздражающим старческим голосом. – Тут же дети. – И легонько взмахнула ладонью.

Подчиняясь нечеловеческой силе, мужчина бухнулся на колени и прохрипел ругательства.

– Верно, – ухмыльнулась я, обнажив удлинившиеся клыки. – Впрочем, до тебя мне все же далеко.

– Листера, – услышала я тихий умоляющий голос и поежилась: на дух не переношу мольбы и жалобные причитания! – Хозяйка. Повелительница… Только не убивай! Прошу.

Я чуть повернула голову в сторону и, ухватив краешком глаза движение, кивнула в ответ.

Что ж, воля твоя. И желание тоже твое. Смотри не пожалей потом.

Я снова взмахнула ладонью, и комнату заволокло густым черным дымом, скрывая меня и мою игрушку от ненужных взглядов и ушей. Обретший свободу смертный упал на четвереньки и зашелся в хриплом кашле. Я шагнула и опустилась на корточки прямо перед ним.

– Ну что, милый, – безразличным тоном произнесла я, равнодушно глядя на покрывшееся багровыми пятнами мясистое лицо. – Перестанешь слабых обижать?

Меня опалило полным отвращения и непримиримой злобы взглядом.

– Убирайся в ад, отродье.

Я покачала головой: некоторых не исправит даже могила.

– Если только с тобой, милый, – прошептала я, расплывшись в зловещей ухмылке.

Смертный дернулся было, но я ловко перехватила его крупное запястье, а затем крепко сжала – и тут же охнула, ощутив сильнейший удар под дых.

Новый призыв? Сейчас? Да вы шутите!

А смертный, не будь дураком, тут же воспользовался моим замешательством, выдернул свое запястье и, схватив меня за горло, повалил на пол. Навалился сверху всем весом и принялся душить.

От неожиданности я тихо вскрикнула и лихорадочно ухватилась за его жилистые руки.

Что вообще происходит? Из-под какого, спрашивается, хвоста Багрового этот неподготовленный смертный вдруг вытащил способность касаться эфира предвечного?! Так, ладно, потом разберемся.

– Допрыгалась, тварь? – разъяренно прохрипел мужчина мне в лицо и осклабился. – И кто тут теперь кого обижает, отродье? А? Отвечай! Что, не можешь, тварь? А? – шипел он, с каждым вопросом все сильнее сжимая ладони на моей шее.

Я поморщилась. И вовсе не от его импровизированного массажа. И даже не от его зловонного, насквозь пропитанного алкогольными парами и удушливым гнилостным смрадом дыхания.

Новый взывающий, чей призыв скрутил мой эфир в болезненном спазме, обладал поистине огромной силой. Мне стоило неимоверных усилий сохранить непринужденное выражение лица в то время, как призыв становился все настойчивее, а боль – невыносимее. Кем бы ни был этот новый взывающий, он точно знал, кого и для чего он зовет. И в любой другой день я бы даже порадовалась возможности пообщаться с по-настоящему сильным взывающим. Но только не сейчас.

До чего же не вовремя!

– Ну что молчишь, тварь? – Моему душителю, очевидно, совершенно не понравилось, что жертва никак не реагирует на его старания. Переместив вес, он изо всех сил вдавил пальцы рук в мою шею. – Не можешь больше говорить?

На щеку брызнули мерзкие вязкие капли, став последними в чаше терпения.

– Достал, – прохрипела я и впилась немигающим взглядом в своего мучителя.

Когти в мгновение ока заострились и, удлинившись, с влажным причмокиванием впились в грубую кожу его рук. Мужчина отчаянно взревел и отпрянул, а я вцепилась в его рыхлое багровое лицо.

– А-а, пус… пусти, тварь!

– Ну уж нет. Ты пойдешь со мной, – проворчала я, с трудом удерживая себя в сознании и конкретно в этой квартире, в то время как мой эфир уже вовсю влекло к новому взывающему. И воли противостоять этой безумной силе призыва практически не осталось.

Да сколько же решительности у этого смертного? Признаться, мне уже самой не терпелось взглянуть на своего нового взывающего, но не в моих правилах сбегать, не выполнив все условия сделки. Пускай и номинальной.

– Да погоди же ты! – прорычала я, сконцентрировавшись на точке между ключицами, которая, судя по ощущениям, горела Багровым пламенем.

Солнечное сплетение, откуда и начался призыв, я не чувствовала вообще. Полагаю, моя нижняя часть эфирного тела уже валялась где-то между черными свечами и намоленной солью в самом центре пентаграммы взывающего.

Изящно, надеюсь, валялась. Ибо произвести первое впечатление у меня уже, к сожалению, не получится.

– Угр-р, – издало нечто среднее между рычанием и стоном лицо под моими пальцами и рвануло в сторону в попытке освободиться.

И в какой-то мере ему это удалось.

Несколько мгновений мужчина ошеломленно взирал на полупрозрачный слепок своей физиономии в моих почерневших пальцах, а затем истошно заорал от ужаса. Ну или от восторга. Я так-то не сильна в человеческих эмоциях, особенно если смертные пытаются их выразить, будучи лишенными внушительной части своего эфира и, как следствие, голоса.

Услада для ушей!

Я крепче сжала эфир смертного и скривилась от резкого и до боли знакомого аромата его эфира. А если точнее, не совсем его. Еще один предвечный? Прямо здесь? Да что с этим смертным не так? Ой-ох, не могу больше терпеть. И закончить как планировала я тоже уже не в силах.

Моровая урна! Насколько же было бы проще, если бы меня попросили его убить! Но не-ет, у нас же нынче в моде совесть, жалость и еще бесолион раздражающих человеческих душестраданий, которые, заменяя рациональные зерна устремлений плевелами бесплодных мечтаний, затмевают зачатки разума и губят остатки логики.

Достало!

Собрав остатки сил, я сжала ладонь в кулак, а затем, подтянув к себе эфир смертного как можно ближе, швырнула ему в два его обалдевших лица густой и пропитанный моим эфиром черный дым.

Надеюсь, сработает. По крайней мере, я сделала все, что смогла.

Тут же меня что-то сильно толкнуло в грудь, и я, позволив себе наконец расслабиться, устремилась вслед за тянущей силой призыва.

– Будь паинькой, – ухмыльнулась я напоследок ошеломленно пялящемуся в пространство мужчине, лицо которого приобрело невинное, начисто лишенное тяжелого груза интеллекта и памяти выражение. Его рот растянулся в глупой и по-детски искренней улыбке, и смертный пустил счастливые пузыри.

– Даже так? – немного озадаченно протянула я и хмыкнула.

Вероятно, я все же немного перестаралась. Но эффект кратковременный, так что, думаю, моя, теперь уже предыдущая, взывающая успеет этим воспользоваться.

А меня ждала новая и, надеюсь, крайне интересная встреча.