Лично для меня последней возможностью увидеть[254] Дугласа Адамса в качестве оратора стала конференция «Цифровая биота», проходившая в сентябре 1998 года в Кембридже. Кстати говоря, сегодня ночью мне приснилось похожее мероприятие: небольшая встреча, организованная единомышленниками – людьми, похожими на Дугласа, обитателями диких пустынных земель «Здесь живут диджерати», пролегающих между зоологией и информатикой, где он так любил бывать. Естественно, он тоже присутствовал и находился в центре внимания (так казалось мне, хотя он с его непомерной и щедрой на шутки скромностью высмеял бы такую формулировку). У меня было это свойственное снам ощущение, когда ты знаешь, что он умер, но ничуть не находишь странным видеть его среди нас, слышать, как он говорит о науке и смешит нас своим неповторимым научным остроумием. За обедом он увлеченно рассказывал нам о какой-то поразительной адаптации у неких рыб и поведал, что для ее возникновения у форели достаточно всего двадцати семи мутаций. Жаль, что мне не удалось запомнить, в чем конкретно заключалось то замечательное приспособление, поскольку именно нечто подобное Дуглас мог где-нибудь вычитать, а именно такую подробность, как «двадцать семь мутаций», – присочинить.

От Кембриджа до острова Комодо (от диджерати до драконов) – не расстояние для мечтателя, так что рыбой, о которой говорил Дуглас, вполне мог оказаться илистый прыгун, вдохновивший его на размышления о предках в конце главы о комодских ящерах. Обратиться к илистым прыгунам и к жившим 350 миллионов лет назад их (а также нашим) предшественникам, чтобы завершить главу о варанах и вместе с тем утолить ноющее чувство вины из-за того, что не вступился за злополучную козу, – вот яркий пример писательской виртуозности. В качестве метафоры всплывает даже несчастная курица, вернувшаяся на сцену в своей трагикомической роли, дабы создать атмосферу неловкости и подвести нас к основной героине этого эпизода – жалобно блеющей козе.

Неприятное приключение: длительная поездка на маленькой лодке вместе с четырьмя живыми курами, когда они сверлят тебя взглядом, полным глубоких и ужасных подозрений, которые ты не в состоянии рассеять.

Так никто не писал со времен Вудхауса. Так тоже:

…добросердечный человек с внешностью извиняющегося викария.

Или вот еще, о пасущемся носороге:

Это было все равно что наблюдать за экскаватором фирмы JCB, который решил заняться мелкой прополкой… Рост зверя составлял около шести футов в холке и постепенно снижался по направлению к задним конечностям, вздувшимся от мышц. Сама необъятность всех составляющих его частей оказывала гипнотическое воздействие на наблюдателя. Когда носорог едва заметно двигал ногой, громадные мускулы перемещались под его толстой кожей с легкостью паркующегося «Фольксвагена»… Он встал по стойке смирно, отвернулся от нас и с топотом помчался по равнине, как проворный юный танк.

Последняя фраза – это чистый Вудхаус, но преимущество Дугласа в том, что у его юмора есть дополнительное, научное измерение. Вудхаусу никогда бы не удалось написать ни такого:

Мы чувствовали себя участниками физической задачи трех тел, вращавшихся под действием гравитационного притяжения носорога.

Ни такого, о филиппинском орле-обезьяноеде:

…причудливый, неправдоподобно выглядящий летательный аппарат, который гораздо проще представить себе приземляющимся на авианосец, чем вьющим гнездо на дереве.

Фантазии о «веточной технологии» из первой главы достаточно оригинальны, чтобы навести ученого на серьезные размышления; то же касается и рассуждений Дугласа о том, что носорог – это животное, в чьем мире преобладают запахи, а не зрительные образы. Дуглас не просто разбирался в науке. Он не только шутил про науку. Обладая разумом ученого, он докапывался до самых ее глубин, чтобы извлечь оттуда… юмор и тот остроумный стиль – одновременно литературный и научный, – что был присущ лишь ему одному.

В этой книге не найдется, вероятно, ни единой страницы, над которой я не хохотал бы во все горло – даже чаще, чем над его художественными произведениями. Помимо того, что автор остер на язык, его книга вся пересыпана эпизодами в духе комедии положений – вроде героических поисков презерватива в Шанхае (чтобы защитить подводный микрофон для прослушивания китайских речных дельфинов). А безногий таксист, то и дело нырявший под приборную панель, чтобы руками нажать на сцепление! Или еще дурацкий фарс с бюрократами в Заире во время правления Мобуту – их коррумпированная подлость обнажает всю добродушную наивность Дугласа и его напарника Марка Каруардина, напоминающую о какапо, беспомощном в этом грубом и равнодушном мире:

Какапо – птица вне времени. Если вы посмотрите в его широкое и круглое зеленовато-коричневое лицо, то увидите такое умиротворенно-простодушное недоумение, что вам захочется обнять его и сказать: «Все будет хорошо!» – даже если вы знаете, что, вероятнее всего, не будет.

Это чрезвычайно толстая птица. Взрослая особь приличных размеров весит шесть-семь фунтов, и ее крылья годятся разве лишь на то, чтобы слегка помахать ими, когда она думает, будто может обо что-нибудь споткнуться. Печально, однако, что какапо не только разучился летать, но и, судя по всему, забыл о том, что разучился. Насколько известно, если его сильно встревожить, то он может стремглав взобраться на дерево, чтобы взлететь оттуда подобно кирпичу и насмерть раскваситься оземь.

Какапо – один из тех островных видов, которые, согласно авторскому истолкованию, плохо подготовлены к тому, чтобы противостоять хищникам и конкурентам, чьи генофонды оттачивались в более суровой экологической обстановке континентов:

Итак, можете себе представить, что происходит, когда континентальный вид внедряется на остров. Это все равно как внедрить Аль Капоне, Чингисхана и Руперта Мёрдока на остров Уайт – местным жителям не останется ни малейшей надежды.

Из тех животных, находящихся под угрозой исчезновения, посмотреть на которых попытались Дуглас Адамс и Марк Каруардин, одно, судя по всему, успело за последние двадцать лет исчезнуть навсегда. Мы теперь утратили свою последнюю возможность увидеть китайского речного дельфина. Или скорее услышать, ибо он обитал в мире, где в любом случае от зрения довольно мало толку: мутная, илистая река – сонар там величественно вступил в свои права… пока моторы судов не начали массивное шумовое загрязнение.

Утрата речного дельфина – трагедия, и вряд ли какие-то другие удивительные персонажи этой книги вскоре за ним не последуют. В своем заключительном слове Марк Каруардин рассуждает, почему нам следует беспокоиться, когда виды, а то и целые крупные таксоны животных и растений вымирают. Он оперирует традиционными аргументами:

Каждое животное и растение – неотъемлемая часть той среды, в которой оно обитает: даже комодский дракон играет важную роль в поддержании хрупкой экологической стабильности на своих родных островах. Если он исчезнет, исчезнет и множество других видов. И охрана природы идет рука об руку с нашим самосохранением. Животные и растения обеспечивают нас жизненно необходимыми лекарствами и пищей, они опыляют сельскохозяйственные культуры и поставляют важные компоненты для многих технологических производств.

Ну да, да, мы должны говорить нечто подобное, от нас этого ждут. Но как жаль, что нам приходится доказывать необходимость охраны природы при помощи таких ориентированных на человека, утилитарных обоснований. Если воспользоваться сравнением, которое я однажды привел в ином контексте, примерно так же можно оправдывать существование музыки тем, что она тренирует правую руку скрипача. Конечно же, подлинное обоснование, почему необходимо спасать этих великолепных существ, – то, которым Марк завершает книгу и которое ему явно больше по вкусу:

Есть еще одна, последняя, причина для беспокойства, и я думаю, что больше никаких и не требуется. Безусловно, именно из-за нее столь многие люди посвящают свои жизни защите носорогов, длиннохвостых попугаев, какапо, дельфинов и тому подобных созданий. Она проста: без них мир был бы более сиротливым, мрачным и унылым местом.

Да!

Мир стал более сиротливым, мрачным и унылым местом без Дугласа Адамса. С нами остались его книги, записи его голоса, воспоминания, забавные истории, трогательные случаи из жизни. Мне не приходит в голову буквально ни одной другой покинувшей нас публичной персоны, память о которой вызывала бы столь всеобщую любовь – как среди тех, кто знал его лично, так и среди тех, кто не знал. Особенно его любили ученые. Он понимал их и был способен намного лучше, чем многие из них, сформулировать то, что заставляет их сердце биться сильнее. В документальном телефильме «Ломайте научные барьеры» я использовал именно это выражение, когда, интервьюируя Дугласа, спросил у него: «Что же такого есть в науке, из-за чего твое сердце действительно бьется сильнее?» Его импровизированный ответ следовало бы повесить в рамке на стену естественно-научного класса в каждой школе страны:

Наш мир – штука в наивысшей степени сложная, многообразная и странная, что делает его совершенно потрясающим. Я сейчас говорю о том, что сама мысль, будто столь крайняя сложность может родиться не только из крайней простоты, но, вероятно, вообще из ничего, запредельно удивительна. И когда однажды кто-то намекает тебе, каким образом такое могло случиться, – это же чудесно. И что касается лично меня, возможность провести семьдесят или восемьдесят лет своей жизни в подобной вселенной означает хорошо потратить свое время[255].

Семьдесят или восемьдесят? Если бы.

Страницы этой книги искрятся наукой, научным остроумием, наукой, увиденной сквозь радужную призму «высококлассного воображения». Дуглас смотрит на мадагаскарскую руконожку, на какапо, на северного белого носорога, на кольчатого попугая и на комодского варана без слащавой сентиментальности. Он очень хорошо понимал, как медленно мелют жернова естественного отбора. Он знал, сколько миллионов лет требуется, чтобы создать горную гориллу, маврикийского розового голубя или китайского речного дельфина. Он видел собственными глазами, как просто снести и предать забвению эти величественные здания, кропотливо возведенные мастерством эволюции. Он попытался что-то предпринять ради их сохранения. Должны пытаться и мы – хотя бы только в память о нем, о неповторимом экземпляре Homo sapiens. В кои-то веки это видовое название оказалось заслуженным.