Еще пятьдесят лет, и наука убьет душу. Какое ужасное, бездушное заявление! Это так, но только если вы его неправильно поняли (что, заметим, совсем не трудно). У слова «душа» есть два значения: «душа-1» и «душа-2», обладающие поверхностным сходством, но глубоко различные. Следующие определения, взятые из Оксфордского словаря английского языка, выражают то, что я называю «душой-1».
Духовная часть человека, считающаяся живущей после смерти и способной испытывать счастье или мучения в своем будущем состоянии.
Бестелесный дух умершего человека, считающийся независимой сущностью, наделенный некой формой и некими личностными качествами.
«Душа-1» – та, которую уничтожит наука. Она сверхъестественна, бесплотна, остается жить после гибели мозга и способна радоваться и страдать, даже когда нейроны обратятся в прах, а гормоны рассеются. Наука собирается разделаться с ней окончательно. «Душе-2», однако, нечего опасаться со стороны науки. Напротив, наука – ее сестра и служанка. Следующими определениями, тоже из Оксфордского словаря, переданы различные аспекты «души-2»:
Интеллектуальная или духовная сила. Высокое развитие умственных способностей. Также, в несколько более широком смысле, способность глубоко чувствовать, восприимчивость.
Средоточие эмоций, ощущений, чувств, эмоциональная составляющая человеческой природы.
Эйнштейн был великим поборником «души-2» среди ученых, Карл Саган тоже прекрасно умел отстаивать ее права. Мое собственное скромное приношение ей – книга «Расплетая радугу». Или давайте послушаем великого индийского астрофизика Субраманьяна Чандрасекара:
Этот «трепет перед прекрасным», этот невероятный факт, что открытие, к которому нас побуждает поиск красоты в математике, непременно находит свое точное отражение в Природе, вынуждает меня заявить, что красота – вот то, на что человеческий разум откликается с наибольшей глубиной и силой[158].
Такова «душа-2» – разновидность душевности, почитаемая наукой, любимая ею и неотделимая от нее. Далее в настоящей статье речь будет идти только о «душе-1», которая уходит корнями в дуалистическую теорию, утверждающую, что у жизни есть некая нематериальная составляющая, некий нефизический витальный элемент. Согласно этой теории, тело должно быть анимировано анимой, оживлено жизненной силой, возбуждено каким-то таинственным возбудителем, одухотворено духом и действует осознанно благодаря мистическому ингредиенту, называемому сознанием. Неслучайно все приведенные здесь описания «души-1» тавтологичны. Джулиан Хаксли метко высмеял Анри Бергсона с его е́lan vital, высказав предположение, что двигатель паровоза работает благодаря е́lan locomotif (кстати говоря, прискорбно, что Бергсон так и остается единственным ученым, когда-либо получившим Нобелевскую премию по литературе). Наука уже основательно потрепала и изнурила «душу-1». В ближайшие пятьдесят лет она уничтожит ее совершенно.
Пятьдесят лет назад мы только начали свыкаться со статьей Уотсона и Крика, опубликованной в 1953 году в журнале Nature, и лишь немногим был ясен ее ошеломляющий смысл. В том, что они совершили, видели лишь искусное достижение молекулярной кристаллографии, а в заключительном предложении их работы («От нашего внимания не ускользнуло, что из постулируемого нами специфического образования нуклеотидных пар непосредственно следует возможный механизм копирования генетического материала») – не более чем занятную краткую недомолвку. Задним числом нам понятно, что называть это недомолвкой – значит в свою очередь недоговаривать очень и очень многое.
До открытия Уотсона – Крика (один современный ученый сказал Крику, когда тот представил его Уотсону: «Уотсон? А я думал, ваша фамилия Уотсон-Крик») авторитетный историк науки Чарльз Сингер еще мог писать следующее:
Вопреки противоположным толкованиям, теория гена не является «механистической» теорией. Ген постижим в качестве химической или физической единицы не больше, чем клетка или, если уж на то пошло, организм в целом… Если мне понадобится живая хромосома, то есть такая хромосома, которая способна функционировать, никто не сможет предоставить мне ее где-либо вне ее настоящего окружения – не больше чем живую руку или ногу. Доктрина относительности функций справедлива для гена в неменьшей степени, чем для любого из органов тела, который существует и функционирует только во взаимосвязи с другими органами. Таким образом, наиновейшая из биологических теорий оставляет нас там же, где мы были изначально: перед лицом особой силы, называемой жизнью или психе, которая не только ни на что не похожа, но и каждое из проявлений которой уникально.
Уотсон и Крик не оставили от этой точки зрения камня на камне, она потерпела позорное поражение. Биология становится отраслью информатики. Ген Уотсона – Крика представляет собой одномерную цепочку линейных данных, отличаясь от компьютерного файла только той несущественной особенностью, что универсальный код, которым он записан, не двоичный, а четверичный. Гены – это последовательности цифровой информации: их можно выделить, прочесть как у живых, так и у мертвых организмов, записать на бумаге и сохранить в библиотеке, чтобы использовать в любой момент при необходимости. Уже возможно, хотя и дорого, напечатать весь ваш геном в виде одной книги, а мой – в виде другой. Через пятьдесят лет геномика станет настолько дешевым занятием, что в библиотеках (электронных, разумеется) будут храниться полные геномы стольких индивидуальных организмов, принадлежащих ко стольким тысячам видов, сколько мы пожелаем. Это позволит нам выстроить окончательное, единственно верное генеалогическое древо всего живого. Вдумчиво сравнивая имеющиеся в нашей библиотеке геномы любых двух современных видов, мы получим неплохие шансы реконструировать их вымершего общего предка, особенно если учтем при вычислениях и геномы его нынешних коллег по экологической нише. Эмбриология достигнет такого прогресса, что мы будем в состоянии клонировать живого, дышащего представителя данного предкового вида. Может, австралопитека Люси? А то и динозавра? К 2057 году станет проще простого взять с полки книгу с вашим именем, ввести в ДНК-синтезатор ваш геном, вставить его затем в яйцеклетку с удаленным ядром и клонировать вас – вашего идентичного близнеца, но на пятьдесят лет моложе. Будет ли это воскрешением вашего сознания, новым воплощением вашей личности? Нет. Мы уже знаем, что ответ будет «нет», так как индивидуальности однояйцевых близнецов не тождественны. Они могут поразительно чувствовать друг друга, но не считают другого собой.
Подобно тому как в середине XIX века Дарвин развенчал мистические доказательства «замысла», а в середине XX Уотсон и Крик разнесли в пух и прах всю мистическую чепуху насчет генов, в середине XXI столетия их последователи искоренят мистический вздор о душе, отделяющейся от тела. Это будет непросто. Никто и не спорит, что субъективное сознание – тайна, покрытая мраком. В своей книге «Как работает мозг» Стивен Пинкер изящно излагает проблему сознания, задаваясь вопросом о его истоках и причинах. А затем вполне искренне восклицает: «Этот вопрос просто сводит меня с ума!»[159] Такой подход честен, и я готов повторить то же самое. Мы не знаем. Мы не понимаем этого. Пока что. Но я верю, что мы сумеем понять еще до 2057 года. И если это случится, то величайшую из загадок разгадают не мистики и богословы, а ученые: возможно, гений-одиночка вроде Дарвина, но вероятнее – нейробиологи совместно с компьютерщиками и сведущими в науке философами. «Душа-1» умрет запоздалой и бесславной смертью, что позволит «душе-2» вознестись к немыслимым высотам.