К числу многих бесчестных передергиваний, которыми пользуется хорошо финансируемая клика сторонников «разумного замысла», относится и тот довод, будто замысел принадлежит не Богу Авраама, а некоему неопознанному разуму – не исключено, что инопланетным пришельцам[146]. Можно предположить, что цель данной уловки – обойти первую поправку к конституции США, запрещающую официальную поддержку религии, что приобрело особенную актуальность после того, как в 1982 году на процессе «Маклин против Арканзасского комитета по вопросам образования» судья Уильям Овертон принял решение отклонить попытку законодателей штата обеспечить «сбалансированное преподавание» «креационистской науки» в школах.
В религиозности этих людей сомневаться не приходится: общаясь между собой, они и не думают скрывать свою повестку. Джонатан Уэллс, один из ведущих пропагандистов «Института Дискавери» и автор книги «Анти-Дарвин», – давний последователь Церкви объединения (так называемых мунитов). Во внутрицерковном блоге он оставил – под заголовком «Дарвинизм: почему я пошел на получение второй докторской степени» – следующее признание (обратите внимание, что «Отцом» у мунитов называется сам преподобный Мун):
Слова Отца, мои исследования и мои молитвы убедили меня в том, что я должен посвятить свою жизнь искоренению дарвинизма, так же как многие из моих сподвижников по Церкви объединения уже посвятили свою жизнь искоренению марксизма. Когда Отец выбрал меня (наряду примерно с десятком других выпускников семинарии) для докторской программы в 1978 году, я с радостью встретил возможность подготовить себя к битве.
Уже одна эта цитата ставит под сомнение любую попытку принимать Уэллса всерьез в качестве непредубежденного искателя истины, что было бы довольно скромным минимальным требованием к автору научной работы. Он публично признается, что предпринял исследовательский труд не для того, чтобы выяснить нечто новое о мире, но ради «искоренения» научной идеи, против которой выступает глава его церкви. Профессор юриспруденции Филлип Джонсон, «возродившийся» христианин, обычно считающийся главой всей банды сторонников разумного замысла, открыто заявляет, что отвергает эволюцию за ее «естественность» (в противоположность сверхъестественности).
Хотя заявление, будто разумный творец может оказаться космическим пришельцем, звучит лицемерно, оно в состоянии тем не менее послужить основой для интересной и поучительной дискуссии. Такое конструктивное обсуждение в рамках науки я и собираюсь предпринять настоящим очерком.
В полный рост проблема выявления инопланетного разума стоит перед научной отраслью, называемой SETI (сокращение от Search for Extra-Terrestrial Intelligence – «Поиск внеземных цивилизаций»). Она заслуживает того, чтобы ее принимали всерьез. Не стоит путать специалистов в этой области с теми, кто жалуется, будто были похищены на летающую тарелку и использованы там в сексуальных целях. По многим причинам – в том числе таким, как предел досягаемости имеющихся у нас радаров и скорость света, – чрезвычайно маловероятно, что наше первое знакомство с инопланетным разумом состоится в результате личного визита пришельцев. Ученые, занимающиеся поиском внеземных цивилизаций, рассчитывают встретить инопланетян не во плоти, но в виде радиосигналов, разумное происхождение которых будет, как мы надеемся, очевидно из их последовательности.
Найдутся веские аргументы в пользу того, что возможно существование другой разумной жизни во Вселенной. Эта точка зрения опирается на принцип заурядности – благотворный урок, что преподали нам Коперник, Хаббл и другие ученые. Раньше мы думали, что на свете существует только Земля, окруженная прозрачными сферами, которые украшены крошечными звездочками. Позже, когда мы поняли, каковы размеры галактики Млечный Путь, она тоже стала считаться единственным, что есть в мире, – средоточием всего. Затем явился Эдвин Хаббл, этакий «Коперник последних дней», чтобы низвести до заурядности даже нашу Галактику – всего-навсего одну из сотни миллиардов галактик во Вселенной. Сегодня космологи, глядя на Вселенную, на полном серьезе допускают, что она может быть одной из многих в Мультивселенной.
Точно так же и история нашего биологического вида прежде считалась примерно совпадающей с историей всего на свете. Ну а теперь – позаимствую у Марка Твена его мощное сравнение – относительная продолжительность нашей истории съежилась до толщины слоя краски на верхушке Эйфелевой башни. Если применить принцип заурядности к жизни на данной планете, то не предостережет ли он нас от безрассудной и тщеславной мысли, будто во Вселенной, содержащей сто миллиардов галактик, Земля – единственное место, где есть жизнь?
Это сильный аргумент, и меня он, пожалуй, убеждает. Но, с другой стороны, позиции принципа заурядности подрывает другой могущественный принцип, известный под именем антропного: из факта, что мы имеем возможность наблюдать то, как устроен мир, следует, что устройство мира благоприятствует нашему существованию. Название «антропный принцип» предложил британский математик Брэндон Картер, хотя впоследствии он предпочитал – и не без основания – формулировку «принцип самоотбора». Я воспользуюсь картеровским принципом, чтобы обсудить возникновение жизни – то химическое событие, в результате которого появилась первая самореплицирующаяся молекула, а следовательно, был приведен в действие механизм естественного отбора ДНК, давший в конечном счете начало всему живому. Давайте предположим, что возникновение жизни – событие воистину чудовищной невероятности. Допустим, случайный инцидент с появлением в первичном бульоне первой самореплицирующейся молекулы был столь непомерной удачей, что вероятность его составляла всего лишь единицу на миллиард для миллиарда плането-лет. С такими фантастически низкими шансами никакой химик не сможет лелеять ни малейшей надежды воспроизвести подобное в лаборатории. В Национальном научном фонде рассмеются в лицо подателю заявки на исследование, предполагаемая вероятность успеха которого составляет одну сотую за год, что уж говорить об одной миллиардной за миллиард лет. Однако число планет во Вселенной так велико, что даже при столь ничтожной возможности стоит ожидать, что на миллиарде из них есть жизнь. И раз мы явно живем, то (здесь подключается антропный принцип) наша планета неизбежно должна быть одной из этого миллиарда.
Даже если шансы возникновения жизни на отдельной планете еще ниже – единица к миллиарду миллиардов (что выводит это событие далеко за рамки того, что мы могли бы назвать возможным[147]), – все равно у нашего с вами существования будет иметься вполне удовлетворительное объяснение, ведь, по правдоподобным оценкам, во Вселенной как минимум миллиард миллиардов планет. Вполне вероятно, что одна обитаемая планета в ней найдется. И как только мы соглашаемся принять подобное допущение, антропный принцип делает все остальное. Любое следящее сейчас за ходом моих рассуждений существо поневоле должно находиться на той самой обитаемой планете, и, следовательно, эта планета – Земля.
Такое применение антропного принципа поразительно и однако же неопровержимо. Я изложил его в упрощенном виде, подразумевая, что раз уж на планете возникла жизнь, то дарвиновский естественный отбор приведет к появлению разумных, мыслящих существ. Чтобы быть более точным, мне следовало бы говорить о совместной вероятности того, что жизнь возникнет и что со временем ее эволюция сформирует разумных существ с мышлением, подобным человеческому. Может статься, что химическое возникновение самореплицирующейся молекулы (необходимое, чтобы инициировать естественный отбор) было событием еще относительно возможным, а вот последующие этапы эволюции разумной жизни – крайне невероятными. В своей книге «Демон Менделя» (в Америке выпущенной под сбивающим с толку названием «Отзывчивый ген») Марк Ридли высказывает предположение, что по-настоящему маловероятным шагом для нашей формы жизни было появление эукариотической клетки[148]. Из его рассуждений выходит, что существует несметное множество планет с жизнью наподобие бактериальной, но лишь ничтожная часть из них преодолевает следующий барьер и подходит к уровню, аналогичному эукариотической клетке, – к тому, что Ридли называет сложными формами жизни. Кто-то, однако, может придерживаться мнения, что преодолеть оба эти барьера было сравнительно легко и что действительно трудным шагом для жизни на Земле стало достижение человеческого уровня интеллекта. Согласно такой точке зрения, можно ожидать, что во Вселенной полным-полно планет, населенных сложными жизненными формами, но только одна служит обителью созданиям, способным заметить факт своего собственного существования и, следовательно, применять антропный принцип. Неважно, как именно мы распределим шансы между тремя упомянутыми «барьерами» (а также какими-нибудь другими – скажем, возникновением нервной системы). Покуда шансы того, что на какой-нибудь планете разовьется жизнь, способная размышлять об антропном принципе, составляют не менее 1/N, где N – общее число планет во Вселенной, у нас будет достаточное и удовлетворительное объяснение нашего с вами существования.
Но, хотя к этим антропным рассуждениям совершенно невозможно придраться, интуиция мне настойчиво подсказывает, что нам нет нужды прибегать к ним. Подозреваю, что вероятность появления жизни и последующей эволюции разума достаточно высока для того, чтобы на многих миллиардах планет действительно встречались разумные жизненные формы, многие из которых настолько развитее, чем мы, что у нас могло бы возникнуть искушение поклоняться им, как божествам. К счастью или к несчастью, мы с ними, скорее всего, не встретимся: даже при таких – на первый взгляд завышенных – ожиданиях разумная жизнь все равно остается узницей островков, разбросанных по Вселенной на расстоянии в среднем слишком большом, чтобы их жители смогли когда-либо нанести друг другу визит. Энрико Ферми на свой знаменитый риторический вопрос «А где все?» мог бы получить неутешительный ответ: «Они повсюду, но слишком далеко друг от друга, чтобы встретиться». Как бы то ни было, по моему мнению, шансы возникновения разумной жизни существенно выше тех, коими мы довольствуемся на основании своих антропных расчетов. А следовательно, я полагаю, что в SETI стоит вкладывать немалые деньги. Положительный результат поисков стал бы будоражащим воображение биологическим открытием – быть может, сопоставимым в истории биологии только непосредственно с дарвиновским открытием естественного отбора.
Если SETI когда-нибудь уловит сигнал, тот, весьма вероятно, будет исходить от космического разума, принадлежащего к высокоразвитому – а иначе говоря, богоподобному – краю спектра[149]. Нам будет чему поучиться у этих инопланетян, особенно в вопросах физики, которая для них такая же, как и для нас, даже если они знают о ней намного больше. Биология будет совершенно другой, но вот насколько именно другой – вопрос захватывающий. Все общение будет односторонним. Если Эйнштейн был прав насчет ограничения, накладываемого скоростью света, то это сделает диалог невозможным. Мы сумеем узнать что-то от них, но будем неспособны рассказать в ответ о себе.
Так как же мы могли бы понять, что за некой последовательностью радиосигналов, уловленных гигантской параболической антенной и доподлинно пришедших из далекого космоса, а не являющихся мистификацией, стоит разум? Определенные надежды возлагались на сигналы, которые впервые получила Джоселин Белл Бёрнелл в 1967 году и в шутку назвала LGM-сигналами (от выражения Little Green Men – «маленькие зеленые человечки»). Теперь известно, что этот ритм, повторяющийся с периодичностью чуть более одной секунды, исходит от пульсара (собственно, так пульсары и были открыты). Пульсаром называется нейтронная звезда, вращающаяся вокруг своей оси и испускающая пучки радиоволн подобно маяку. То, что звезды могут вращаться – да так, что продолжительность их «дня» измеряется секундами, – факт чрезвычайно неожиданный, хотя это и не единственный удивительный факт о нейтронных звездах. Но для целей настоящей статьи важно, что периодичность обнаруженных Белл Бёрнелл сигналов – не показатель их разумного происхождения, а спонтанный результат самой обычной физики. Множество очень простых физических явлений, от капающей воды до всевозможных маятников, способны производить ритмичную пульсацию.
Что бы еще могло прийти в голову исследователю SETI в качестве маркера разумной жизни? Ну, если предположить, что инопланетяне деятельно стремятся известить нас о своем присутствии, то мы можем задаться вопросом, а как бы нам самим следовало поступить, если бы мы пытались предъявить доказательства того, что существуем и разумны? Если не отправлять ритмичные послания, напоминающие обнаруженный Белл Бёрнелл LGM-сигнал, то что же делать? Несколько разных ученых предположили, что самым очевидным посланием, которое могло бы исходить только от разумного отправителя, был бы набор простых чисел. Но где гарантия, что последовательность импульсов, основанная на простых числах, непременно имеет своим источником искушенную в математике цивилизацию? Строго говоря, мы не в состоянии доказать, что простые числа не могут генерироваться каким-нибудь неодушевленным физическим механизмом. Мы вправе только утверждать, что еще ни один физик не открыл никакого небиологического процесса, способного на такое. И если уж рассуждать совсем строго, то подобная оговорка справедлива для каких угодно сигналов. Тем не менее существуют такие разновидности сигналов – самым элементарным примером служит, вероятно, последовательность простых чисел, – которые будут выглядеть столь убедительно, что любое альтернативное объяснение покажется абсурдным.
Вызывает беспокойство то, что биологам удалось предложить модели, которые способны генерировать простые числа, но не подразумевают никакого разумного начала. Периодические цикады выходят из-под земли для размножения каждые семнадцать (одни разновидности) или тринадцать (другие разновидности) лет. Две различные теории, объясняющие такую странную периодичность, основываются на том факте, что 13 и 17 – простые числа. Я изложу только одну из этих теорий. Она исходит из того, что размножаться путем подобных нашествий – это приспособление, позволяющее получить численное превосходство над хищниками. Но в ответ хищники вырабатывали свою собственную периодичность размножения, чтобы пользоваться нашествиями (или, с их точки зрения, урожаем) цикад. Ответом последних в эволюционной гонке вооружений было удлинение периода между нашествиями. Хищники реагировали на это удлинением своего жизненного цикла. (Напоминаю, что в моем телеграфно-кратком изложении под словами «ответ» и «реагировать» имеются в виду не осознанные решения, а только слепой естественный отбор.) Если в ходе гонки вооружений цикады достигали периода, скажем, в шесть лет, когда число лет оказывалось делимым на какое-нибудь другое число, то хищники находили выгодным сокращать свой период размножения, например, до трех лет, регулярно синхронизируя таким образом пики собственной численности с изобилием цикад. И только когда цикады попадали на простое число, это становилось совершенно невозможным. Цикады продолжали увеличивать периоды до тех пор, пока число лет не становилось слишком большим для того, чтобы хищники могли с ним синхронизироваться, и при этом простым, чтобы не быть кратным какому-нибудь более короткому циклу.
Ну что же, теория на первый взгляд не самая правдоподобная, но я и не ставил себе целью убедить вас в том, что она верна. Мне просто нужно было показать, что механистическая модель, не требующая осознанных математических расчетов и однако же генерирующая простые числа, вполне вообразима. Пример с цикадами демонстрирует, что, хотя не связанная с биологией физика и не может производить последовательности простых чисел, бессознательные биологические процессы на это способны. Даже неправдоподобный рассказ про цикад может послужить притчей, предостерегающей нас от того, чтобы обязательно видеть в простых числах несомненное свидетельство разумной жизни.
Сложность обнаружения разумных существ по радиосигналам – сама по себе предостережение. Она приводит на память историческую аналогию с доводами в пользу разумного замысла. Были времена, когда практически все (за очень редкими и очень выдающимися исключениями вроде Давида Юма) полагали совершенно очевидным, будто сложность устройства живых объектов безошибочно указывает на то, что они были осознанно спроектированы[150]. Тут стоит призадуматься вот над чем: жившие в XIX веке современники Дарвина были вправе так же изумиться его выдающемуся открытию, как сегодня мы изумимся, если какой-нибудь физик откроет неодушевленный механизм, способный генерировать простые числа. Пожалуй, не стоит сбрасывать со счетов вероятность, что другие принципы, сравнимые с дарвиновским и способные создавать иллюзию замысла так же убедительно, как это делает естественный отбор, еще ждут своего открытия.
Лично я не склонен предполагать что-либо подобное. Сам по себе естественный отбор, если его правильно понимать, представляет собой достаточно могущественную силу, чтобы создавать практически безграничную сложность и иллюзию замысла. Не будем забывать, что где-нибудь во Вселенной могут существовать такие версии естественного отбора, которые – хотя они и основываются на том же самом законе, что был открыт Дарвином на нашей планете, – в деталях будут отличаться от земных вплоть до полной неузнаваемости. Не будем забывать и о том, что естественный отбор может способствовать возникновению других форм замысла. Он не останавливается на таких своих непосредственных свершениях, как перья, уши или мозг. Как только естественный отбор создает мозги (или некий их инопланетный аналог), те могут продолжить начатое им и создавать технологии (инопланетный аналог технологий), в том числе компьютерные (инопланетно-компьютерные), которые, как и мозги, способны проектировать. Воплощениям осознанного инженерного замысла – то есть скорее косвенным, чем непосредственным, результатам естественного отбора – ничто не мешает прорываться к новым горизонтам сложности и изящества. Иначе говоря, в качестве замысла отбор проявляет себя на двух уровнях: во-первых, есть иллюзия проектировщика, видимая в птичьем крыле, в человеческом глазу или мозге, а во-вторых, есть «подлинная» спроектированность – результат деятельности мозгов, сформированных эволюцией[151].
Перейду теперь к своей основной мысли. На самом деле имеется огромная разница между разумным создателем, возникшим в ходе долгого эволюционного процесса – неважно, на этой планете или еще на какой-нибудь, – и разумным создателем, просто вдруг явившимся, безо всякой истории происхождения. Креационисты заявляют, будто глаз, бактериальный жгутик или механизм свертывания крови настолько сложны, что наверняка были кем-то спроектированы, однако то, кого именно они понимают под «проектировщиком» – возникшего в ходе плавной эволюции пришельца с далекой планеты или же сверхъестественное божество, – радикально меняет все дело. Постепенная эволюция представляет собой настоящее объяснение, поскольку она действительно теоретически способна создать разум достаточно замысловатый, чтобы проектировать механизмы и прочие объекты, которые настолько сложны, что не могли бы возникнуть без помощи создателя. А гипотетические «создатели», выпрыгивающие из ниоткуда, не объясняют ничего, ведь они не в состоянии объяснить самих себя.
Если не строгая логика, то здравый смысл подсказывает нам, что некоторые из рукотворных машин не могли бы возникнуть никаким иным путем, кроме разумного замысла. Реактивный истребитель, космическая ракета, автомобиль, велосипед – для всего этого совершенно точно необходим обладающий сознанием проектировщик. Но важно, что у объекта, осуществлявшего проектирование, – у человеческого мозга – проектировщика не было. Существует несметное количество доказательств, что эволюция головного мозга человека шла через плавную последовательность почти неуловимо совершенствовавшихся промежуточных форм, ископаемые остатки которых сохранились в палеонтологической летописи, а аналоги до сих пор встречаются повсюду в животном царстве. Кроме того, Дарвин и его последователи – как жившие в XX веке, так и живущие в XXI – предложили кристально ясное и правдоподобное объяснение механизма, продвигающего эволюцию вверх по ступенчатым склонам. Я окрестил этот процесс «восхождением на гору Невероятности». Естественный отбор – не какое-нибудь последнее прибежище для отчаявшейся теории. Он идея, убедительность и мощь которой сразят вас наповал, как только она откроется вам во всей своей изящной простоте. Гексли мог сколько угодно восклицать: «Каким же дураком я был, что сам до этого не додумался!»
Скажу больше. Мало того, что естественным отбором объясняются глаза, жгутики бактерий, перья и способные к проектированию мозги. Мало того, что им можно объяснить любое описанное явление в биологии. Он еще и единственное правдоподобное объяснение из всех когда-либо предложенных. Самое же главное, что аргумент от невероятности – тот самый аргумент, который сторонники идеи разумного замысла доверчиво считают своим союзником, – разворачивается и наносит их доводам сокрушительный и смертоносный удар.
Данный аргумент строится на бесспорно верном утверждении, что некоторые природные феномены – такие как жгутик бактерии или, скажем, глаз – слишком невероятны, чтобы появиться просто так. Они должны были возникнуть в результате какого-то очень специфического процесса, генерирующего невероятность. Но перескакивать отсюда к выводу, будто этим очень специфическим процессом было осознанное проектирование, ошибочно. Правильный ответ – естественный отбор. Предложенная покойным сэром Фредом Хойлом шуточная аналогия с «Боингом-747» полезна, хотя и она поддерживает точку зрения, противоположную той, в защиту которой была придумана. Спонтанное возникновение жизни во всей ее сложности, говорил Хойл, столь же невероятно, как ураган, что пронесся над свалкой и случайно собрал «Боинг-747». Все мы согласимся, что и самолеты, и живые организмы слишком невероятны для того, чтобы появиться в силу случайности. Более точная характеристика того типа невероятности, о котором идет речь, – это предопределенная невероятность (или предопределенная сложность). Причины, почему «предопределенность» важна, разъяснены мною в книге «Слепой часовщик». Вначале я указал на то, что случайно угадать комбинацию цифр, открывающую здоровенный кодовый замок банковского хранилища, невероятно в том же смысле, что и собрать авиалайнер, беспорядочно сваливая в кучу куски металлолома:
Из всех миллионов уникальных и, рассуждая ретроспективно, невероятных комбинаций кодового замка только одна открывает его. Точно так же из всех миллионов уникальных и – задним числом – невероятных куч металлолома только одна – или очень немногие – сможет взлететь. Уникальность той комбинации, которая взлетает, или той, которая открывает сейф, видна нам не только ретроспективно. Она была предопределена заблаговременно. Производитель замков установил данную комбинацию и сообщил ее управляющему банком. Способность к полету – это тоже такое свойство авиалайнера, которое мы устанавливаем заранее.
При достаточно высокой степени сложности, когда, согласимся, случайность уже не работает, есть только два известных нам процесса, приводящих к возникновению предопределенной невероятности: разумный замысел и естественный отбор. Лишь последний из них подходит на роль первопричины – ведь он создает предопределенную сложность, отталкиваясь от крайне простых начал. Разумный замысел на такое не способен, поскольку создатель сам должен находиться на чрезвычайно высоком уровне предопределенной сложности. Если предустановленное свойство «Боинга-747» – способность летать, то предустановленное свойство «разумного проектировщика» – это способность проектировать. Разумный замысел не может служить окончательным объяснением чего бы то ни было, так как поднимает вопрос о своем собственном происхождении.
От низин первозданной простоты естественный отбор постепенно и неуклонно прокладывает себе путь вверх по пологим склонам горы Невероятности до тех пор, пока, по прошествии достаточного времени на геологической шкале, конечным итогом эволюции не окажется нечто вроде глаза или сердца – объект, находящийся на таком уровне предопределенной невероятности, что никто, будучи в здравом уме, не сочтет его результатом случайной удачи. Самое злосчастное ошибочное представление о дарвинизме – полагать, будто это теория слепого случая; по-видимому, оно проистекает из того факта, что мутации случайны[152]. Однако естественный отбор – процесс какой угодно, но только не случайный. Главное и необходимое свойство любой теории происхождения жизни – стремиться избежать объяснения шальной удачей. Очевидно, что если бы теория естественного отбора была теорией слепой случайности, то она не могла бы быть верной. Дарвиновский естественный отбор – это неслучайное выживание изменяющихся случайным образом закодированных инструкций для построения организмов.
Некоторые инженеры даже открыто используют дарвинистский подход для оптимизации систем. Они наращивают производительность, начиная со скромных показателей и плавно поднимаясь по наклонному скату усовершенствований в направлении оптимума. Возможно, на самом деле такой подход свойственен вообще всем инженерам, даже если им не приходит в голову назвать его дарвинистским. В мусорной корзине инженера оказываются «мутантные» проекты, от которых он отказался еще прежде, чем проверил их на практике. Некоторые проекты не успевают даже попасть на бумагу, будучи отвергнутыми прямо у инженера в голове. Мне не нужно разбирать вопрос, является ли дарвиновский естественный отбор хорошей и полезной моделью того, что происходит в головном мозге изобретателя или художника: созидательная творческая работа – инженеров, артистов и вообще чья угодно – может как быть, так и не быть убедительно представлена в виде разновидности дарвинизма. Основополагающая идея остается прежней: любая предопределенная сложность в конечном итоге непременно возникает из простоты в ходе некоего процесса постепенного нарастания.
Если мы когда-нибудь вдруг обнаружим доказательства тому, что некоторые особенности земной жизни настолько сложны, что обязательно должны были быть сконструированы кем-то разумным, ученые без колебаний – и, несомненно, с некоторым воодушевлением – рассмотрят возможность ее создания внеземным разумом. Молекулярный биолог Фрэнсис Крик и его коллега Лесли Оргел уже сделали подобное предположение (подозреваю, что не всерьез), выдвинув теорию направленной панспермии. Согласно идее Оргела и Крика, инопланетные проектировщики преднамеренно засеяли Землю бактериальной жизнью[153]. Но важно, что те и сами были конечным продуктом некой разновидности дарвиновского естественного отбора. Сверхъестественное объяснение несостоятельно, поскольку оно увиливает от обязанности объяснить само себя.
У креационистов, рядящихся в одежды «теоретиков разумного замысла», есть только один аргумент. Излагается он следующим образом:
1. Глаз (или височно-нижнечелюстной сустав млекопитающих, или бактериальный жгутик, или локтевое сочленение малой пестрой хорьковой лягушки, о которой вы отродясь не слышали, а пока наводите справки, непрофессиональная публика решает, что вам нечем крыть) – объект несократимой сложности.
2. Следовательно, он не мог возникнуть в ходе эволюции путем постепенных преобразований.
3. А значит, он был спроектирован.
В поддержку аргумента под номером 1 – о несократимой сложности – еще никогда не было приведено никаких доказательств. Ранее, обсуждая его, я порой давал ему название «убеждение личным недоверием». Этот довод всегда преподносится от противного: дескать, раз теория А оказалась в некотором отношении неудовлетворительной, то приходится по умолчанию принять теорию Б, даже не поинтересовавшись, не может ли и та быть неудовлетворительной ровно в том же самом отношении.
Для биолога одним из разумных возражений на «убеждение личным недоверием» будет подвергнуть критике пункт 2: внимательно разобрать предложенные примеры и показать, что они либо возникли, либо легко могли возникнуть в ходе плавной эволюции. Дарвин проделал такое на примере с глазом. Позже палеонтологи продемонстрировали то же самое для височно-нижнечелюстного сустава млекопитающих, а современные биохимики – для бактериального жгутика.
Но главная мысль этого очерка состоит в том, что, строго говоря, нам вообще незачем спорить с пунктами 1 и 2. Даже если вдруг мы с ними согласимся, пункт 3 все равно останется безнадежно несостоятельным. Если когда-нибудь найдутся неопровержимые доказательства, свидетельствующие о наличии разумного замысла в устройстве, скажем, бактериальной клетки, – доказательства столь бесспорные, как если бы в код ДНК была явственно встроена подпись изготовителя, – они будут подтверждать лишь существование некоего проектировщика, который сам был создан естественным отбором или каким-то иным, доныне неизвестным механизмом постепенного наращивания сложности. Обнаружься подобные доказательства, мы сразу же начнем мыслить в русле криковской направленной панспермии, а отнюдь не сверхъестественного творца. Какую бы несократимую сложность мы ни нашли, ее конечное объяснение никак не может также быть несократимо сложным. Либо вы удовлетворяетесь случайностью в качестве объяснения, отвергая тем самым существование изначального проектировщика, либо же нет – и в таком случае любая попытка направить этот аргумент против теории эволюции непоследовательна, а то и бесчестна. Нельзя усидеть на двух стульях.
Многие теологи не оставляют жалких попыток усидеть на двух стульях при помощи нахальства. Они в приказном порядке утверждают, что сам их бог и творец не сложен и невероятен, а прост. Мы знаем, что он прост, поскольку такие выдающиеся богословы, как Фома Аквинский, говорят, что он прост! Можно ли представить себе более неприкрытую отговорку? Творец, достойный так называться, не только должен обладать достаточной вычислительной мощностью, чтобы придумать квантовую физику элементарных частиц, общую теорию относительности, ядерную физику звезд и химию жизни, у него еще – по крайней мере, в случае бога Фомы Аквинского – должна остаться пропускная способность, чтобы выслушивать молитвы и прощать (или не прощать, по собственному вкусу) грехи всех наделенных сознанием существ в созданной им вселенной. Так ли уж он прост?