Широко распространено мнение, основанное на статистических соображениях, будто жизнь во Вселенной возникала неоднократно. И насколько бы ни различались в частностях инопланетные жизненные формы, найдутся, вероятно, некоторые принципы, которые окажутся основополагающими для любой жизни, где угодно. Я думаю, что наиболее важными из них будут принципы дарвинизма. Дарвиновская теория эволюции путем естественного отбора – не просто теория местного значения, объясняющая существование жизни на Земле и то, как эта жизнь устроена. Должно быть, это единственная теория, которая способна толком объяснить те явления, что мы связываем с понятием жизни.

В мою задачу не входит подробно рассуждать о том, как все происходит на других планетах. Я не буду заниматься домыслами ни об инопланетной биохимии, основывающейся на кремниевых цепочках, ни об инопланетной нейрофизиологии, действующей на основе кремниевых микросхем. Говорить об универсальной, вселенской стороне дарвинизма – это для меня способ подчеркнуть его биологическую важность здесь, у нас, на Земле, и почти все мои примеры будут взяты из земной биологии. Вместе с тем, однако, я действительно полагаю, что «экзобиологам», высказывающим гипотезы об инопланетной жизни, следовало бы больше применять эволюционное мышление. Их работы изобилуют предположениями о том, как могла бы быть устроена внеземная жизнь, но скудны на рассуждения о том, как она могла бы эволюционировать. Таким образом, настоящий очерк можно считать, во-первых, выступлением в поддержку общей значимости дарвиновской теории естественного отбора, а во-вторых – заблаговременным вкладом в новоявленную научную дисциплину «эволюционная экзобиология».

То, что Эрнст Майр называл «развитием биологической мысли», – это в значительной степени история победы дарвинизма над альтернативными объяснениями живого. Главным орудием данной победы обычно выставляются факты. Считается, будто теория Ламарка не работает потому, что в ее допущениях имеются фактические ошибки. Как писал Майр: «Если принять его предпосылки, Ламарк выдвинул не менее обоснованную теорию адаптации, чем Дарвин. К сожалению, предпосылки оказались неверными». Но я думаю, что мы можем выразиться жестче: даже если принять предпосылки Ламарка, его теория не станет такой же обоснованной теорией адаптации, как теория Дарвина, поскольку, в отличие от последней, она в принципе не способна выполнить поставленную перед ней задачу – объяснить эволюцию организованной приспособительной сложности. Думаю, так же обстоит дело со всеми когда-либо постулированными механизмами эволюции – за исключением естественного отбора по Дарвину, а значит, дарвинизм опирается на фундамент более прочный, чем просто факты.

Итак, я упомянул, что эволюционные теории должны выполнять поставленную перед ними задачу. Весь вопрос теперь в том, что же это за задача. Разные люди могут ответить по-разному. Некоторых биологов, например, очень волнует «проблема вида», в то время как у меня эта «тайна из тайн» никогда не вызывала особенного воодушевления. Для других главным явлением, которое любая теория эволюции обязана объяснить, будет разнообразие живого – кладогенез. А еще кто-то предъявит требование, чтобы теория истолковывала изменения, наблюдаемые в молекулярном составе генома.

Я же согласен с Джоном Мейнардом Смитом: «Главная задача любой эволюционной теории – дать объяснение приспособительной сложности или, иначе говоря, тому набору фактов, которые теолог XVIII столетия Уильям Пейли использовал, чтобы доказать наличие Создателя». Думаю, людей вроде меня можно было бы назвать неопейлистами или, скажем, «трансформированными пейлистами». Мы сходимся с Пейли в том мнении, что приспособительная сложность требует очень особенного объяснения: либо Творца, как проповедовал сам Пейли, либо же какого-то другого фактора – например, естественного отбора, – который выполнял бы функцию проектировщика[92]. Что ни говори, приспособительная сложность – это, вероятно, лучший показатель наличия жизни как таковой.