Вернувшись домой, я первым делом принялся за чтение протоколов суда над Винсом. Разумеется, кое-какое представление об этих материалах я уже получил. Сара изучала их уже несколько недель и время от времени звонила мне, чтобы зачитать какой-нибудь особенно яркий фрагмент вслух. «Ну разве это не дурдом? Сам-то ты эту хрень читаешь?» – говорила она. Я разделял ее изумление, но, разрываясь между работой в клинике и преподаванием, так и не удосужился прочитать все целиком.

Однако после встречи с Винсом пришлось это сделать. Как этот слабый, очевидно нездоровый человек мог защищать самого себя в суде? Что с ним происходило?

Я решил, что ответы скрыты где-нибудь в недрах этих протоколов. Выделил выходные, отправил детей к бабушке с дедушкой и засел в кабинете со стопкой бумаг толщиной с анатомический атлас.

В конечном итоге мне понадобилась неделя, чтобы прочитать все от корки до корки. Процесс продолжался четыре дня и вылился в несколько сот страниц протоколов судебных заседаний. В них было много трудных для понимания правовых тонкостей и процедурных вопросов. Но при всей этой юридической зауми мне быстро стало понятно, что это был неординарный судебный процесс.

Это была катастрофа. С самого начала, и даже раньше, прежде чем кто-либо из участников процесса вошел в зал суда округа Вашингтон.

Из газет я уже знал, что Винса экстрадировали в Вирджинию после разрешения путаницы с местом совершения убийства. В тот вечер Винс проехался с Долтонам по трем штатам: Северной Каролине, Теннесси и Вирджинии – и в признательных показаниях неоднократно называл местом убийства каждый из них. Никто не оспаривал, что в конечном итоге тело оказалось в округе Вашингтон штата Вирджиния. Но детективы так и не смогли достоверно определить, какая из версий Винса была корректной. На месте преступления был только труп. Ни отпечатков пальцев, ни пятен крови, ни следов борьбы.

Эшвиллский адвокат Стив Линдсей не имел права представлять интересы Винса в Вирджинии. Но из писем, которые предоставила нам Терри, я узнал, что он считал: Винсу нужно просить об оправдании на основании невменяемости, а суд в Вирджинии может иметь определенные плюсы. Местные присяжные не знают Винса Гилмера. Судебный процесс будет менее эмоциональным и получит не такую широкую огласку в СМИ. Кроме того, существовала вероятность, что там это преступление не сочтут заслуживающим смертной казни.

Не по этой ли причине Винс так и не смог вспомнить, где именно убил отца? Неизвестно. Но, возможно, к этому некоторым образом был причастен его адвокат. Опытный судебный юрист Линдсей разработал подробный план защиты по основанию невменяемости. Он хотел представить Винса раскаявшимся преступником, которого в ночь убийства подвел собственный мозг, и сразу же рекомендовал ему сдать его медицинскую лицензию. Винс понимал, что заявление о невменямости будет означать, что больше никогда не сможет заниматься врачебной деятельностью. По просьбе Линдсея Винса обследовал самый опытный в городе судебный психолог Тони Скиара. Как ни странно, я так и не обнаружил результаты этого обследования.

В Северной Каролине у Винса был хороший адвокат. Но, как я понял из протоколов предварительных судебных заседаний, после экстрадиции в Вирджинию ситуация с его защитой ухудшилась. Гилмер постоянно спорил со своими новыми адвокатами, мешая их работе.

За несколько недель до суда Уэйн Остин и Джошуа Камбоу, новые адвокаты Винса, разумно захотели привлечь экспертов для подтверждения его заявлений о синдроме отмены СОЗС. В судебном заседании эксперты могли бы убедить присяжных, что это реальный медицинский диагноз, подкрепив тем самым основания для ходатайства о признании подсудимого невменяемым.

Однако это потребовало бы времени, а к тому моменту Винс провел в заключении уже пятнадцать месяцев. Он с нетерпением ждал суда и был настолько уверен в своей победе, что решил отказаться от услуг Остина и Камбоу и защищать себя сам. Гилмер ходатайствовал о назначении экспертом в судебном заседании его самого, несмотря на отсутствие квалификации психолога, психиатра или нейробиолога.

На одном из предварительных судебных заседаний он сказал, что невиновен, но находится в одиночном заключении вот уже год и три месяца. Ему нужно всего лишь рассказать присяжным, что произошло, и они поймут, что он говорит правду. Все эти процессуальные проволочки стороны обвинения свидетельствуют о слабости их позиции.

«В общем, окружной прокурор хочет проиграть этот процесс как можно позже», – сказал Винс.

Уверенность Винса на этих предварительных судебных заседаниях выглядела нелепой. Жесткий перекрестный допрос, проведенный прокурором Николь Пирс, показал, что Винс никакой не эксперт, а всего лишь врач, который принимал СИОЗС. Юристом Винс тем более не был, и его решение уволить своих адвокатов (они все же присутствовали на суде и время от времени давали советы подсудимому) было настолько неправильным, что его пытался отговорить от этого даже судья Рэндалл К. Лоу.

«Вы знаете, что в понедельник предстанете перед присяжными, – сказал он. – От вас потребуется соблюдение правил о доказательствах и судебных процедур. Я советую вам еще раз подумать относительно представительства ваших интересов в суде. У вас компетентные адвокаты. Я настоятельно советую вам позволить им защищать вас и дать им достаточно времени, чтобы привлечь всех нужных экспертов».

Но Винс отказался, считая, что у него получится лучше. Как показывают протоколы суда, это было второе худшее решение в его жизни.

С точки зрения опытных вирджинских прокуроров Николь Пирс и Дэвида Годфри, все было ясно: Винс Гилмер – лживый и коварный социопат, замысливший и исполнивший убийство собственного отца, а потом попытавшийся замести следы.

В ходе четырехдневного процесса они представили мотив (неоплаченные счета за лечение Долтона на сумму 272 тысячи долларов), доказательства преднамеренности (веревки на переднем сиденье машины Винса, садовые ножницы в кузове, байдарка для вывоза тело в озеро) и показания экспертов, подтвердивших вменяемость подсудимого на момент совершения убийства.

Винс настаивал, что слышал голоса и был невменяем в момент совершения убийства из-за того, что временно прекратил прием СИОЗС. Он пускался в пространные сбивчивые монологи, задавал бессвязные вопросы свидетелям и бывал неразумно вспыльчив. Сторона обвинения постоянно прерывала его своими протестами. Гилмер задавал наводящие вопросы и путался в судебных процедурах. В итоге он потратил больше времени на извинения перед судьей, присяжными и даже обвинителями, чем на доказывание своей правоты. Это был фарс, над которым можно было бы посмеяться, не будь ставки столь высоки.

«Прошу прощения, я не очень хорош в допросах», – сказал он на второй день суда криминалисту, который анализировал образцы ДНК с места преступления.

«Прощу прощения. Прошу прощения. Прошу прощения», – говорил он на третий день в ответ на возражения Николь Пирс против его манеры опроса свидетелей. В какой-то момент Винсу показалось, что он услышал возражения стороны обвинения, и он принялся извиняться, хотя никто их не выдвигал.

Даже прокурорам было явно неудобно настолько часто прерывать его из-за процедурных нарушений.

– Мне не хотелось бы, чтобы он подумал, что я набрасываюсь на него, потому что у него нет адвоката, – сказал Дэвид Годфри на четвертый день суда.

– Как по мне, так оно и есть, – отозвался Винс.

По ходу процесса Винс становился все менее уверенным в себе. Он выглядел более усталым, расстроенным и неспособным высказываться вразумительно. Выступая на суде в свою защиту, Винс часто обращался за помощью к судье или своим бывшим адвокатам. Он долго не мог уяснить, что обязан спрашивать у свидетелей их имена и род занятий, а потом тратил на это неоправданно много времени. Он неумело работал со свидетелями защиты, лишая их возможности подробно аргументировать свою позицию. Он отбивался от протестов обвинения и ходил кругами. В конечном итоге он стал задавать свидетелям только те вопросы, которые не могли вызывать возражений у обвинителей, а не те, которые действительно помогли бы ему защищаться.

Во время процессуального спора о записях звонков, которые Винс делал из тюрьмы, он задал судье целую серию вопросов, которая привела в замешательство их обоих.

– Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете, – сказал судья.

– Я тоже не понимаю, – ответил Винс.

Читая материалы суда, я испытывал тяжелые чувства. Было непонятно, говорит ли Винс правду, но зато я хорошо понимал, что он был неспособен убедить присяжных хоть в чем-то. Вне зависимости от его виновности, невиновности или невменяемости, Винс защищался настолько неумело, что был обречен проиграть этот суд. Он был растерян, жалок и временами неадекватен. Язык закона был ему незнаком.

Несмотря на все это, расчет Винса на признание невиновным по основанию невменяемости не был совсем уж необоснованным. Мне были известны подобные прецеденты. Например, отцу моего друга сократили тюремный срок после ссылки на невменяемость в связи с синдромом отмены СИОЗС.

Однако, чтобы получить хотя бы шанс доказать свою правоту, Винсу нужны были две вещи: заключение психиатра о его невменяемости на момент убийства и показания эксперта в судебном заседании о связи синдрома отмены СИОЗС и голосами в голове.

И, как ни крути, у него не было ни одного, ни другого.

Доказывать присяжным о синдроме отмены СИОЗС было некому, ведь суд отклонил ходатайство Винса о назначении экспертом его самого. Ему пришлось полагаться на судебного психолога Джеффри Фикса, который обследовал его в центральной больнице штата по поручению суда. Однако проблема была в том, что доктор Фикс уже признал Винса вменяемым как в вечер убийства, так и во время содержания под стражей. Более того, он был свидетелем стороны обвинения, доказывавшим несостоятельность утверждений Винса.

Фикс проявил полное безразличие к научным статьям, которые Винс представил в обоснование своей версии. Винс нашел их в интернете, и, хотя некоторые из них были из авторитетных медицинских журналов, распечатки были неполными. Предложить Фиксу признать их состоятельность при даче показаний в суде было бы крайне рискованно, даже если бы он благосклонно относился к версии Винса. А это было не так.

На вопрос о содержании одного из представленных Винсом документальных доказательств, Фикс ответил так:

– Может ли эта печатная статья считаться приемлемым доказательством в моей области знаний? В своих рекомендациях, заключениях и актах обследования я не стану опираться на результаты поиска в интернете.

– А почему эта кажется вам неприемлемой? – спросил Винс несколько минут спустя о другой статье.

– Потому мне вообще неизвестно, что это научная статья, опубликованная в научном журнале, – заявил Фикс.

– Если мы сможем получить ее целиком, вы в этом убедитесь, – сказал Винс.

Квалифицированный адвокат позаботился бы о том, чтобы документальные доказательства были полными, подробными и заслуживающими доверия. Эксперт в судебном заседании подтвердил бы правдивость утверждений Винса о синдроме отмены СИОЗС. А Винс пытался заставить признать свои ошибки того самого психолога, который счел его вменяемым и дееспособным.

На перекрестном допросе сторона обвинения пошла в атаку:

– Есть ли в его поведении во время и после совершения этого преступления что-либо указывающее на симптомы психического заболевания?

– Нет, я так не считаю, – ответил Фикс.

– Выглядит ли он психически нездоровым?

– Нет, я не считаю его таковым.

Далее Фикс заявил, что особенности поведения Винса в заключении указывают на симуляцию заболевания.

Иначе говоря, единственный человек, который мог доказать присяжным, что Винс Гилмер невиновен по основанию невменяемости, стал инструментом для обвинения в том, что Винс не только вменяем, но еще и мошенничает.

Разумеется, человеком, который знал, что происходило тем вечером, был сам Винс. Но суд над ним показал, что даже он не вполне во всем уверен.

Винс вызвался рассказать обо всем в качестве свидетеля. Однако суть происшедшего он уже изложил в документе, который написал от руки в тюрьме округа Вашингтон для распространения среди врачей и знакомых, которые могли бы ему помочь.

Он называется «Что произошло» и начинается с описания тяжелых для восприятия подробностях, о которых я мог только догадываться.

Мой папаша начал сексуально домогаться сестру и меня. Я запомнил запах его одеколона «Олд Спайс» и что, когда у него вставал, он напевал песенку «Ты скажи барашек наш».

В этом письме Винс утверждал, что к вечеру убийства уже два дня как не принимал антидепрессанты и начал слышать голоса.

Когда приходят голоса, бывает так. Голоса начинаются с голосов в моей голове. Иногда я могу прогнать их, если похожу взад-вперед или съем что-нибудь. Если у меня не получается заставить их утихнуть, на следующем этапе мне сдавливает лоб. Вот тогда-то эти голоса и превращаются в компульсию.

В машине Долтон стал сексуально приставать к Винсу, и эти голоса потребовали убивать.

Я боролся с непреодолимым желанием убить моего папашу. Взял еды в закусочной. Мы остановились на парковке. Я съел сэндвич. Он напевал эту песенку про черную овцу. Сказал, что у него стоит, не хочется ли мне отсосать ему, как бывало раньше. Непреодолимое желание победило. Оно жаждало убить моего папашу.

Подробностей убийства Винс не привел. По его рассказу, совершил его даже не он сам, а «оно». Винс как будто полностью отсутствовал на месте происшествия и очнулся, только когда Долтон был уже мертв.

На суде Винс тоже часто бывал в полной растерянности относительно событий того вечера. В самом начале процесса обвинение вызвало в судебное заседание судмедэксперта, чтобы тот подтвердил, что причиной смерти стала странгуляционная асфиксия. Во время перекрестного допроса Винс сказал ему: «Извините, мне трудно. Кое-что из того, что вы сказали, помогло мне понять, что тогда произошло. Есть ли какие-либо доказательства того, что странгуляционные борозды не причинила сложенная втрое веревка?»

Казалось, будто Винс воспользовался этим допросом, чтобы самому разобраться в происходившем тем вечером. Как будто сам он не имеет об этом ни малейшего понятия. Он подтвердил это в своем выступлении на третий день судебного процесса.

«Хорошо, что можно разобраться в том, что было, когда готовишься выступать… Я пока еще полностью не разобрался. Но сейчас готов лучше».

Давая свидетельские показания, Винс привел чудовищные подробности надругательств, которым, как он утверждал, подвергались он и его сестра. По его словам, Долтон вернулся с вьетнамской войны другим человеком – он получал удовольствие, только причиняя страдания другим. Он накачивал наркотиками мать и сестру Винса, истязал их. Он подглядывал за Винсом, его сестрой и матерью через дырку в стене туалета.

Он применял ко мне сексуальное насилие, лишая меня возможности дышать. Каждый раз он контролировал ситуацию и не давал мне выбраться, испытывая власть надо мной. А потом он с этим заканчивал и… и пользовался мной как хотел.

Читать об этом было тяжело, но Винсу было еще тяжелее давать свидетельские показания об этом. Он то и дело прерывался на «Боже» и «Прошу прощения». Порой судья просил его говорить громче, чтобы было слышно присяжным.

По словами Винса, эти надругательства во многом определили дальнейший ход его жизни. Из-за этого он ушел из дому в шестнадцать лет и упорно трудился, чтобы получить высшее образование и диплом врача. Он искал избавления и в то же время жаждал помогать людям. Ему не хотелось, чтобы кто-либо пострадал так же, как он сам. Обзаводиться детьми он опасался по тем же причинам.

Давая свидетельские показания, Глория, мать Винса, подтвердила, что с вьетнамской войны Долтон вернулся совершенно другим: «Это был как будто другой человек. Ему прописывали таблетки, и с ними мой муж был нормальным, таким, как все. А когда он слезал с них, я вообще не узнавала его».

Глория сказала, что Долтон часто бывал жесток с ней. Не раз она спасалась в приютах для женщин – жертв насилия, а однажды после побоев даже оказалась в больнице. При этом Глория утверждала, что в то время ничего не знала о сексуальных надругательствах над ее детьми. По ее словам, Винс рассказал ей об этом только после ареста.

«Если бы я знала о надругательствах, убила бы его собственными руками», – сказала она.

Единственным человеком, который мог подтвердить рассказы Винса о сексуальных надругательствах, была его сестра Дайана. Но в назначенный день она не явилась в суд. Никто не знал, где она находится.

Таким образом, за исключением рассказов Глории об агрессивности и неуравновешенности Долтона, у Винса не было ничего, что могло бы придать убедительности его словам об отцовском сексуальном насилии и неблагополучной семье. В какой-то момент Винс спросил у матери, не было ли у них душевнобольных родственников, но обвинение заявило протест, и судья удовлетворил его. Вопрос был исключен из протокола. «Для этого вопроса нет достаточных оснований», – объявил судья Лоу.

Сперва я удивился – разве психические заболевания не имеют прямого отношения к делу Винса? Это ключевой элемент любого психиатрического освидетельствования, да и Винс в своей аргументации исходил из состояния своего психического здоровья. Но потом мне стало ясно, что обвинителей не интересовали клинические диагнозы. Они построили это дело на том, что считали злым умыслом со стороны Винса.

И они выигрывали.

Стороне обвинения удалось представить утверждения Винса о сексуальном насилии как еще одну ложь, призванную задним числом оправдать убийство и заручиться сочувствием присяжных. Должен признаться, что, впервые прочитав свидетельские показания Винса, я и сам не очень понимал, как к этому отнестись. Все это было настолько шокирующее и чудовищно, что моей первой реакцией стали омерзение и недоверие.

Ну а если Винс говорил правду?

Если в детстве Винс действительно подвергался сексуальным надругательствам, было бы разумно добавить к списку нарушений его сознания в ночь убийства еще и ПТСР. Если Винс был жертвой сексуального насилия, а его отец начал приставать к нему в машине, он действительно мог потерять контроль над собой.

Вполне возможно, что этот шквал неврологических повреждений (ПТСР, синдром отмены СИОЗС и недавняя черепно-мозговая травма) действительно сделал Винса временно недееспособным. Он неоднократно говорил об этом в своих свидетельских показаниях и письме «Что произошло».

Когда я пришел в себя, мой мозг был неисправен. Как у умственно отсталого. Я не понимал, что делать. Я поехал. С магистралей на второстепенные дороги. В какой-то момент переместил тело в кузов.

Мозг был неисправен. Я додумался выбросить тело на обочине, не в поле или захоронить его. Я отрубил пальцы, чтобы скрыть личность, но оставил именные метки на его одежде.

В письме Винс то и дело повторяет ключевую фразу – «Мой мозг был неисправен». Это было своего рода заклинание, попытка объяснить, почему убийство было настолько импульсивным, а следы заметались как попало. Окровавленные бумажные полотенца, которые детективы нашли в его машине? Пакет из закусочной, пластиковая сумка из гипермаркета с чеком на покупку перекиси водорода?

«Если бы мой мозг работал, всего этого не было бы».

Башмаки, которые были на нем той ночью, пятна крови в кузове машины, его перчатка, оставленная рядом с телом Долтона?

«Если бы мой мозг был совершенно исправен, всего этого не было бы».

Как Винс сказал на суде:

– Восьмилетний ребенок утаил бы это лучше.

На это Николь Прайс ответила:

– То есть вы хотите сказать присяжным, что раз вы разумный человек, человек, ставший врачом, поскольку вы умны… Должно быть, ваш мозг плохо работал, иначе вы не наделали бы ошибок, которые позволили полицейским выйти прямо на вас? Это то, что вы хотите сказать?

– Ну да. Все правильно, – уверил Винс.

Прокуроры не согласились с этим. Они настаивали, что небрежность убийцы отнюдь не означает, что он был невменяем.

Справедливое утверждение, подумал я. Но по этой же логике то, что невиновный человек неумело защищал себя в суде, отнюдь не означает, что он виновен в предумышленном убийстве своего отца.

Винс никогда не отрицал, что убил своего отца. Вся его защита строилась на возможности убедить присяжных в том, что на момент убийства он был невменяем.

А это оказалось трудным делом.

Винс говорил о своем умонастроении после убийства достаточно противоречиво. В письме и давая показания в суде, он называл последующие дни полными переходов от спокойствия к смятению. Временами бывало непонятно, действительно ли он понимает, что убил отца, или искренне считает, что Долтон просто безвестно исчез. Казалось, что он дистанцировался от всего, что происходило той ночью в его машине.

И поначалу все было нормально. Он сказал всем, что ни в чем не виноват. Он вышел на работу и без проблем лечил пациентов. Утром после убийства он принял сына Терри по поводу приступа астмы, а потом ездил с приятелем по округе в поисках человека, которого убил менее двенадцати часов назад.

Но с течением недели бессвязность мышления заставила его поступать хаотично и необдуманно. В субботу 3 июля после допроса в полиции Винс был у себя в подвале и услышал, как кто-то заходит в дом. (Впоследствии оказалось, что это был Томми, который пришел выручать собаку.) Без малейших раздумий он схватил свой рюкзак и сбежал через заднюю дверь дома. На закате он отправился в сторону клиники, чтобы забрать оттуда несколько упаковок ципралекса. Неважно, что в его рюкзаке уже лежал запас ципралекса, о котором он забыл. В клинику он так и не попал.

Подходя к клинике, я увидел огни полицейских машин возле нее. До часа ночи я прятался в кустах, а потом прошел 7 миль до дома, который был выставлен на продажу. У меня было очень мало воды, а еды и лекарств вообще не было.

Я думал, что в том доме никого нет, но там были какие-то люди. Я спрятался под просторной верандой. Весь день меня могли вот-вот обнаружить. Без снотворного я не мог спать. Я дождался сумерек, зашел в закусочную и вызвал себе такси в город. Я остановился в мотеле. Опять не смог заснуть, потому что не было снотворного. Антидепрессантов тоже не было, поэтому мозг толком не работал.

На следующий день было жарко, и я поехал на такси в торговый центр. Начал размышлять, что мне делать. Хуже места для самого разыскиваемого человека в Эшвилле и придумать было нельзя. Я увидел нескольких людей, один заметил меня и окликнул по имени.

Я придумал план. Куплю туристическое снаряжение и уйду в поход, пока не додумаюсь, что делать. Голоса вернулись, довольно добрые… Позвонил Томми Ледбеттеру. Он сказал, что всех прослушивают, а мне нужно сдаться полицейским.

Винс позвонил женщине, с которой встречался, и поручил ей забрать записку из углубления рядом с банкоматом. Когда он появился около банкомата, его уже ждал полицейский. Гилмер побежал по улице, а затем юркнул в лесополосу и перешел ручей. Полицейские с собаками преследовали его буквально по пятам. Выбившись из сил, Винс упал на живот и вцепился руками в землю – его единственную опору. Когда он поднял голову, на него набросились собаки.

Его план спасения был полной бессмыслицей. Эта прогулка за лекарством, которое еще не кончилось, этот семимильный поход без еды и воды, это сидение под крыльцом сутки напролет, эти звонки друзьям при понимании, что их телефоны прослушиваются… И зачем отправляться прямиком в людный торговый центр, если с крыльца Винса открывался вид на крупнейший природный массив, где ему было бы куда проще скрываться? Пройдя меньше мили по горному хребту, он оказался бы в лесном заповеднике Фасги. Глуши Аппалачей было не впервой скрывать беглецов.

Всего лишь за год до этого был пойман террорист Эрик Рудольф, скрывавшийся в лесах Северной Каролины без малого шесть лет.

В случае Винса бегство было порождением паники, а не какого-то плана. Нельзя сказать наверняка, была ли эта паника обусловлена синдромом отмены СИОЗС или же остаточными явлениями черепно-мозговой травмы, но, по словам Винса, с ним точно определенно творилось что-то неладное, и в окружной тюрьме это продолжилось. Первоначально Винса посадили в бомжатник, где в отсутствие ципралекса и сна его психическое состояние стремительно ухудшалось.

Это было не так, как с голосами. Мой мозг будто наполнился слякотью. Я начал ходить взад-вперед. Ходил что есть сил. Устоять на ногах становилось все труднее и труднее. Я улегся на пол бомжатника.

После этого начались судороги. Прежде такого со мной никогда не бывало. Я не понимал, что происходит. Я описался. Кто-то позвал надзирателей. Они пришли вшестером и «усмирили» меня. Протащили по коридору и кинули в совершенно пустое помещение. Потом они все вместе начали бить меня ногами, а у меня был судорожный припадок. В ту ночь судорожные припадки шли один за другим. В промежутках я думал, насколько просто можно было бы остановить их в палате первой помощи. Когда судороги уходят, они уносят часть функции мозга. Я едва мог ходить, едва говорил. Я не мог ничего вспомнить.

Наутро после ареста Винс не узнал своего адвоката Стивена Линдсея, с которым встречался всего лишь двенадцать часов назад. Невзирая на предписания судьи, усилия адвоката и его собственные частые просьбы, к Винсу не допустили ни психиатра, ни врача. Единственную медицинскую помощь он получил от медсестры, которая дала ему антибиотик из-за укусов собак.

Тем временем голоса возвращались. Винс пытался расхаживать и отгонять их, повторяя нараспев «Не буду убивать, не буду убивать, не буду убивать». В очередной раз он назвал свое непреодолимое желание «оно». Я подходил к другим заключенным и представлял, как убиваю их. «Оно» удовлетворялось одной только мыслью об этом и немного отпускало меня.

Со временем надзиратели сообразили, что Винс представляет опасность для себя и окружающих, и перевели его в отдельную камеру. Однако, по словам Винса, они относились к нему плохо. Надзиратели глумились над ним и отказывали в получении лекарств. Психическое состояние Винса продолжало ухудшаться. Он пишет о «приступах тревожности, жалящих мозг как медуза» и о том, что голоса становились все громче и громче: «Я не мог прийти в себя. Становился все тупее и тупее».

В Эшвилле Винса так и не посетил ни один местный врач. По его словам, он увидел врачей только после экстрадиции в Вирджинию. Лишь в декабре ему назначили СИОЗС, как раз перед обследованием на предмет дееспособности, которое проводил доктор Фикс.

В своем письме «Что произошло» и выступая в суде, Винс акцентировал внимание на том, что пострадал от рук собственного отца, жестокости тюремных надзирателей и нарушений в работе своего головного мозга. В своем заключительном слове Винс изо всех сил старался убедить присяжных, что был прекрасным врачом, всемерно помогал жителям Кэйн-Крик и жил мирной жизнью.

«Юрист из меня вышел очень плохой, но зато я был хорошим врачом», – сказал он присяжным на завершающей стадии судебного процесса.

Гилмер сбивчиво, путано и беспорядочно пытался возразить на все аргументы обвинения, утверждая, что его доказательства преднамеренно игнорируются. Окончательно сломленный, он предстал наивным: «Я действительно считал, что если смогу прийти сюда и рассказать вам, как все было, то вы поймете».

Зато обвинители в своем заключительном слове изобразили Винса коварным лжецом, который меняет свои показания как ему заблагорассудится. Они громили его за неточности в рассказе о ночи убийства. Утверждали, что он с легкостью изменил свою позицию по делу, чтобы воспользоваться особенностями местной директивы по вынесению приговоров. Постулировали, что он выдумал историю о сексуальном насилии, указав на небольшие различия между тем, что он написал в письме «Что произошло» и его рассказом на психиатрическом освидетельствовании в тюрьме. Они подчеркнули важность вывода доктора Фикса о симуляции. В связи с этим отклонили его утверждения о синдроме отмены СИОЗС как надуманные и даже экстравагантно намекнули, что он специально не принимал ципралекс, чтобы стать агрессивнее в ночь убийства. А байдарку Гилмер взял с собой не для того, чтобы покатать отца, а потому что хотел сбросить его труп в озеро. Что-то пошло не так, и он выбросил тело на обочину. Его план не осуществился. Но невменяемым Винс не был – заявили обвинители. Просто у него не получилось воплотить свой план.

«Он коварен, владеет собой и расчетлив. И он не безумец, разве что только прикидывается безумцем», – сказала Николь Пирс в заключительном слове.

Присяжные согласились. После четырех дней прений им понадобилось всего сорок пять минут на вынесение вердикта о виновности.

Накануне дня вынесения приговора Винс предпринял последнюю отчаянную попытку. Он ходатайствовал об отмене вердикта, мотивируя это своей неспособностью ментально участвовать в процессе из-за синдрома отмены СИОЗС. Он предъявил новое доказательство: статью 1996 года из The New England Journal of Medicine, одного из самых авторитетных медицинских журналов мира. В ней были приведены доказательства существования синдрома отмены СИОЗС.

«Я говорил вам, что это так, и никто мне не поверил, а оказывается, что с самого начала я говорил чистую правду, – сказал он судье. – А ведь никто, никто мне не верил… Пожалуйста, прошу вас, пусть эксперты прочитают мои материалы и обследуют меня. И тогда они скажут, что я никак не мог участвовать в этом судебном процессе. Простите, Ваша честь».

Его ходатайство было отклонено. Так что на стадии назначения наказания Винсу оставалось только прибегнуть к помощи свидетелей, готовых характеризовать его лично. Но даже это оказалось ему не по силам.

Задав всего пару вопросов матери, он сказал судье: «Простите, Ваша честь. Я не могу».

Затем он попросил своих бывших адвокатов вступить в дело на стадии вынесения приговора. Обвинители были вне себя от ярости – если уж он смог выдержать судебный процесс и самостоятельно защищаться на протяжении трех дней, то и сейчас справится. Судья согласился.

– Прошу о немедленном психиатрическом освидетельствовании, – взмолился Винс.

– Я отказываю, – ответил судья Лоу. – Продолжаю заседание. Вы будете вызывать свидетелей или нет?

Винс опросил Глорию и пару других свидетелей, и сел на место. Перед судом в последний раз выступил Годфри. Глядя присяжным в глаза, он назвал Винса «лицемерным, коварным, корыстным и себялюбивым лжецом, который очевидно лишен совести и способен на чудовищное преступление – предумышленное убийство собственного отца с особой жестокостью».

Злой умысел, предумышленность, убийство при отягчающих обстоятельствах – все это указывало на суровый приговор.

Вот как резюмировал дело судья Лоу:

Я, как и присяжные, заслушал ваши доказательства. Мы наблюдали за вашим поведением на процессе и убедились, что это был спектакль. Вы провели изыскания, вы добыли эти симптомы из интернета и попытались подогнать свое поведение под этот диагноз, не имея для этого никаких фактических оснований.

Во всем этом меня больше всего тревожит полное отсутствие признаков чистосердечного раскаяния. Ни намека на угрызения совести, ни капли сожаления в связи с убийством Долтона Гилмера. Присяжные признали вас хладнокровным убийцей, мистер Гилмер. Я считаю их вывод обоснованным и подкрепленным доказательствами. Они назначили вам максимально возможное наказание, то есть пожизненное заключение. Такое наказание представляется мне надлежащим. Я приговариваю вас к пожизненному тюремному заключению.

Прочитав все материалы процесса, я не знал, что и думать. Было совершенно очевидно, что Винс Гилмер защищал себя из рук вон плохо, что он столкнулся с умелыми обвинителями и что он убил своего отца. Но я не был уверен в том, что это было предумышленное убийство. Аргументы, выдвинутые обвинением, показались мне надуманными. Утверждение о том, что Винс специально прекратил принимать ципралекс за два дня до убийства, чтобы стать агрессивным, выглядело явно абсурдным.

Я был не уверен и в наличии мотива. На суде Винс неоднократно подчеркивал, что у него не было финансового мотива. Если, согласно позиции обвинения, он присваивал отцовскую пенсию, то со смертью Долтона эти выплаты прекратились бы. Кроме того, Винс не оказался бы по уши в долгах, если бы действительно присваивал отцовские деньги. Сам факт того, что Винс полагал, что оплату лечения отца в Бротоне возьмет на себя американская армия (Долтон был ветераном), свидетельствует об отсутствии какого-либо мотива.

Единственным очевидным поводом для убийства было сексуальное надругательство Долтона над Винсом, но обвинение не поверило, что это когда-либо имело место, равным образом как не поверило тому, что Винс страдает синдромом отмены СИОЗС или каким-либо психическим заболеванием.

Обвинители отлично справилось с задачей доказать несостоятельность аргументов, которые выдвигал в свою защиту Винс. Они заставили его выглядеть бесчестным, небрежным, непоследовательным и неподготовленным. Они буквально изрешетили его доказательную базу и пустили ее ко дну. Но мне показалось, что они и сами не дали внятного объяснения тому, что произошло вечером 28 июня 2004 года. Если Винс действительно хладнокровный убийца с билетом на Аляску, способный выстроить изощренную защиту на основе изворотливо сложных толкований своего поведения, то почему убийство как таковое было настолько небрежным? Кто он – умелый манипулятор или неумелый убийца? Разумно ли полагать, что он един в двух этих лицах?

Что касается Винса, то он ничем не помог себе на суде. Он был сбивчив, невнятен и часто оказывался в замешательстве. Он ни словом не упомянул о том, что незадолго до убийства получил тяжелое сотрясение мозга, возможно, даже черепно-мозговую травму. Как врачу ему следовало говорить о последствиях пожизненного общего тревожного расстройства на протяжении жизни, а вместо этого он рассказывал про «электрическую медузу в голове».

Своей претенциозностью Винс не расположил к себе ни присяжных, ни судью. При перекрестном допросе он окончательно потерял голову. А когда задавал вопросы сам, не смог соблюсти фундаментальную заповедь юристов: никогда не задавай вопрос, на который у тебя нет ответа.

При этом я был поражен тем, насколько часто он извинялся в ходе судебного процесса. Слова «прошу прощения» произносились им сотни раз. Он явно понимал, что идет ко дну, и регулярно извинялся перед судьей, присяжными и даже обвинителями за свою неумелую аргументацию. Как-то это не вяжется с моим пониманием социопатии, подумал я. Социопаты не просят прощения.

Обвинители изобразили его кровожадным убийцей, человеком, которого следует бояться. Но я не боялся Винса Гилмера, читая протоколы суда над ним. Я жалел его. Он оказался совершенно неподготовленным к переломному моменту своей жизни и взял на себя слишком много. С запозданием осознав, что происходит, он был обескуражен своей неспособностью рассказать о себе так, чтобы его поняли.

Читая протоколы, я чувствовал, что он искренне старается говорить правду. Но порой создавалось впечатление, что всей правды не знает даже он.

Меня особенно поразил один диалог Винса и Николь Прайс ближе к концу судебного процесса. В нем было затронуто нечто более значительное – природа истины и как уловить ее в показаниях. И, что даже более важно, как помогает этому сам процесс дачи показаний.

Николь вела перекрестный допрос Винса и допытывалась, сколько раз Долтон пытался прижать голову Винса к своему паху.

– Разве вы не говорили доктору Фиксу, что это было только один раз?

– Точно сказать не могу. Каждый раз, когда рассказываешь об этом, всего упомнить не получается. Много мелочей, так что не знаю, рассказал ли я ему все их до единой. Мне пришлось пять раз рассказывать ему, чтобы он понял, и каждый раз какая-то мелочь да выпадала. Вот так получилось. Каждый раз, когда я об этом рассказывал, выходило не полностью. Приходилось добавлять понемногу, да.

– Это правда, что вы выдумали историю, рассказанную доктору Фиксу, чтобы попытаться получить нужный вам результат?

– Это ни в коей мере не выдумки. Все это было со мной на самом деле. Про этот год я ни в коей мере ничего не выдумывал. Я – ничего. Это не выдумки. Так было.

[….]

…Каждый раз, когда вы об этом заговариваете, я повторяю – невозможно каждый раз говорить одинаково. Прошу прощения.

– Истина ведь неизменна, не так ли?

– Это вырастает в истину. С каждым разом становится все больше и больше истины. Частички истины добавляются с каждым разом. Нужно брать всю историю целиком. Каждый раз, когда ее рассказываешь, упускаешь какие-нибудь мелочи. А их нужно учитывать полностью.

«Нужно брать всю историю целиком» – я перечитывал эти слова вновь и вновь.

Может быть, Винс прав. Может быть, расхождения в его показаниях не были ложью; может быть, они были следствием его отчаянных усилий сказать правду. Всю правду, целиком. Может быть, вся правда была не вполне логичной. И Винс старался понять, почему это так, несмотря на суд и на свое искаженное мышление. Понять, что именно произошло между ним и Долтоном тем вечером.

Даже прочитав полторы тысячи страниц судебных протоколов, я не считал, что получил полную картину. На суде обвинители и Винс выдвинули две противоположные версии, но ни та ни другая не давали удовлетворительной картины событий. Мне казалось, что я что-то упускаю. Мое медицинское чутье подсказывало, что Винс не психопат, но полной уверенности в этом все же не было.

Мне захотелось совершить еще одно путешествие в Уолленс-Ридж, на этот раз месте с психиатром.

И я позвонил доктору Стиву Бюи.