Как и я, Стив Бюи преподавал на медицинском факультете эшвиллского филиала Университета Северной Каролины. Он выглядел как типичный успешный психиатр – высокий худощавый мужчина с проседью в аккуратной бородке, в неизменном твидовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях и таких же неизменных треккинговых ботинках. Мне всегда нравились его спокойная уверенность и преданность своему делу. Поэтому я был рад встретиться со Стивом за кофе и порасспрашивать его о социопатии, психопатии и воздействии на психику перенесенного в детстве сексуального насилия. Я узнал много нового и ближе к концу беседы задал главный вопрос: не съездит ли он со мной на денек в Вирджинию, чтобы поговорить с вероятным психопатом в тюрьме строгого режима?

Я был уверен, что он ответит отказом, сославшись на занятость. Но Стив удивил меня: «Разумеется. А когда ты собираешься ехать?»

Через три дня, предварительно заручившись согласием Винса на посещение, мы поехали в Вирджинию на моей полноприводной Subaru. Верстовыми столбами на нашем пути служили уже знакомые мне места: вершина горы Митчелл, зеленеющий орешник Национального парка Чероки, усеченные верхушки терриконов на подъезде к некогда шахтерскому городу Клинчпорт.

Уолленс-Ридж и Ред-Онион, другая тюрьма строгого режима, оказались здесь, в угольном крае, отнюдь не случайно. С закрытием шахт жители этих мест лишились заработков, и построить для государства тюрьмы на дешевых земельных участках означало обеспечить себя источником дохода. Тюрьмы были необходимы для вливания бюджетных денег в местную экономику и обеспечения рабочими местами бывших шахтеров и их потомков. Однако до сих пор местный бизнес так и не ощутил особого оживления, а зарплаты сотрудников тюрем едва превышали минимальный размер оплаты труда.

Рассказывать обо всем этом Стиву было бы излишним. Он уже давно работал в Аппалачах и знал, насколько трудно приходится жителям многих небольших городков. В частности, ему было прекрасно известно об остром дефиците психиатрической помощи в сельской глубинке. В то время в регионе практиковали всего двое психиатров, которые обслуживали шестнадцать округов. Государственному здравоохранению как будто и в голову не приходило, что психически нездоровые люди встречаются и в сельской местности тоже.

Стив должен был помочь мне разобраться, насколько вменяем Винс Гилмор. Действительно ли он психопат, социопат или и то и другое сразу? Мы с Сарой обсуждали это по телефону. После личной встречи с Винсом, изучения протоколов суда над ним и бесед с десятками людей ни она, ни я не считали его реальным социопатом. С нашей дилетантской точки зрения социопатом можно считать человека, который относится к окружающим негативно, недружелюбно и агрессивно. А Винс всю свою жизнь лечил людей и всячески помогал им и до убийства отца не выказывал ни малейших признаков общественно опасных наклонностей.

В разговоре накануне Сара предположила, что это мог быть какой-то психический припадок или срыв. Может быть, Винс унаследовал отцовскую шизофрению?

– Понятно, что это мог быть шизофренический психоз, усугубленный приставаниями в машине. Я не психиатр, но ему более чем хватало причин для психоза, – сказал на это я.

– Но разве человек с психозом… он что, будет ходить на работу, принимать пациентов и рассказывать всем подряд, что его отца разыскивают спасатели и пожарные? Это что же за психоз такой? – перед моим мысленным взором Сара покачала головой и одарила меня взглядом, в котором явственно читались слова «полная чушь».

– Да, это больше похоже на социопата, – согласился я. – И да, при выраженном психозе человеку было бы трудно работать, тем более врачом. Точнее, просто невозможно.

Мне было достаточно трудно отработать целый день в клинике, находясь в здравом уме и твердой памяти и имея в своем распоряжении кофемашину и опытную медсестру. Я не представлял себе, что кто-то мог бы работать с пациентами после убийства собственного отца и с голосами в голове.

Но и в стопроцентную социопатию Винса нам верилось с трудом – ведь он понимал различие между добром и злом. Мы с Сарой и так путались во всем этом: психоз, правоспособность, невменяемость. А после ознакомления с материалами суда мы вообще не представляли себе, как доктор Фикс смог признать Винса и правоспособным, и вменяемым.

Поэтому, когда за окнами машины показались горы и долины некогда шахтерского края, я спросил у Стивена, каким образом врач определяет процессуальную правоспособность человека и его вменяемость в момент совершения преступления. Я уже говорил ему о том, что не уверен в результатах обследования доктора Фикса.

– Обычно психиатр проводит с пациентом несколько часов, – начал он. – У каждого свои подходы, но, наверное, в девяноста пяти процентах случаев на первом этапе определяется исходная точка – вменяем ли обвиняемый на данный момент?

– И как это понять?

– Иногда это очевидно. Если у пациента галлюцинации, он неспособен связно излагать свои мысли, явно не понимает выдвинутые против него обвинения – все это индикаторы. Если он очевидно не может общаться со своим адвокатом или не понимает, что, собственно, происходит, то может быть признан невменяемым.

– А черепно-мозговая травма? Или психическая болезнь?

Мы со Стивом уже обсуждали мое предположение о том, что в результате автокатастрофы Винс получил травматическое повреждение головного мозга. Мы оба понимали, что даже незначительная травма способна вызывать проблемы с памятью и радикальные личностные изменения. Я говорил Стиву, что Винс страдает как антероградной (плохо запоминает новое), так и ретроградной (с трудом вспоминает старое) амнезией. Когда мы встречались, ему было сложно запомнить даже номер своей камеры. Мы с Сарой заметили, что он записал его на ладони своей левой руки.

– Несомненно, серьезная черепно-мозговая травма может сделать человека невменяемым. В то же время человек может быть психически нездоров, но процессуально правоспособен. Можно быть шизофреником и при этом находиться в состоянии предстать перед судом, – ответил Стив.

– Так, а если человек совершил преступление из-за психического заболевания?

– Это отдельная тема. Врач должен решить, является ли пациент процессуально правоспособным прямо сейчас, а также вынести суждение, был ли он психически нездоров на момент преступления.

– Отчасти это зависит от присяжных, так ведь?

– Именно. Обвиняемый может заявить о состоянии аффекта, невзирая на то что назначенный судом психиатр признал его вменяемым на момент преступления, – подтвердил Стив.

– С Винсом именно так и произошло, – проговорил я.

– В таких случаях обвиняемый обычно старается установить, как и почему назначенная судом психиатрическая экспертиза пришла к неверным выводам. Он может вызвать в суд другого психиатра в качестве квалифицированного свидетеля или представить информацию, противоречащую первоначальному заключению.

– Одного такого Винс попробовал вызвать. Специалиста по СИОЗС, – сказал я.

– И кого же?

– Самого себя. Получилось, мягко говоря, не очень.

Стив покачал головой:

– А это не говорит тебе о том, что он был вообще не в себе? Что, возможно, он был процессуально неправоспособен? Человек без специальных знаний считает, что убил отца, потому что слез с СИОЗС, но при этом отказывается от экспертов и говорит, что он в состоянии доказать все самостоятельно.

– Возможно. Но дурацкие процессуальные решения человека еще не означают, что он невменяем. А невменяемость не обязательно делает человека неправоспособным. Можно быть и невменяемым, и процессуально правоспособным. Для этого и существует ходатайство об оправдании подсудимого на основании его невменяемости, – ответил Стив.

– А если человек – психопат?

Стив кивнул:

– Это все же не делает его неправоспособным. Но это будет иметь большое значение в суде.

Он достал из своего рюкзака лист бумаги с каким-то списком. Это был оценочный лист психопатии[5] – 20 вопросов, оценивающих поведенческие особенности людей, страдающих психопатией. Стив сказал, что опросник разработал канадский психолог Роберт Хаэр, много работавший с преступниками и заключенными. Обследуемый оценивает каждый аспект своей личности в 0, 1 или 2 балла, и, таким образом, максимально можно набрать 40 баллов. Любой набравший более 30 балов считается клиническим психопатом.

– Это не точная наука, но показатель полезный. Тед Банди[6] набрал тридцать девять. Человека, который набирает двадцать или больше, стоит обследовать дополнительно, – объяснил Стив.

– На суде обвинение изобразило Винса социопатом. Но я в этом как-то не уверен. Он выражал сожаление, рефлексировал, извинялся перед присяжными, – заметил я.

Стив надкусил пончик, которыми я запасся на дорогу, и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Ну, социопаты бывают на удивление рефлексивными, – сказал он.

– А психопаты?

Он покачал головой.

– Может быть, он стал психопатом в более зрелом возрасте? После автокатастрофы?

Стив покачал головой и доел свой пончик.

– В зрелом возрасте психопатами не становятся. Это либо врожденное, либо приобретенное в самом раннем возрасте. А социопатия бывает выученной или же следствием изменений в головном мозге.

Следующие сорок пять минут Стив знакомил меня с оценочным листом, задавая вопросы о поведении и биографии Винса. Это напомнило мне вопросник для оценки негативного детского опыта (АСЕ)[7], которым мы пользовались в клинике. Оценка детской психологической травмы по АСЕ помогает предупреждать вредные последствия для здоровья во взрослом возрасте. Пациенты, которые подобно Винсу получили серьезную психологическую травму в детстве – например, алкоголизм родителя, периоды беспризорности или сексуальное насилие, – в большей степени предрасположены к проблемам с физическим и психическим здоровьем в дальнейшей жизни. Точная оценка по АСЕ способствует выявлению спектра причин разной реакции людей на одни и те же негативные раздражители.

У каждого человека есть своя защитная зона или порог резильентности, как сказала бы Дейдре. Работа в системе дошкольного образования убедила ее, что оценка по АСЕ может предсказать, швырнет ли детсадовец книжку через всю комнату, обзовет учительницу дурой или будет сидеть спокойно и тянуть руку вверх. Как начинающий терапевт я понимал, что у каждого человека есть собственный предел, за которым он становится психически или эмоционально неустойчивым.

Мы знали, что послужило последней каплей для Винса, но мне было бы интересно посмотреть на его оценку по АСЕ. А пока Стив делал пометки на своем экземпляре оценочного листа Хаэра и расспрашивал меня о каждой черте характера.

Был ли Винс боек и поверхностно обаятелен? (Нет – он нравился людям своей простотой и внимательностью.)

Был ли он претенциозным человеком с завышенной самооценкой? (До убийства – нет. Но на суде он часто выглядел хвастливым и надменным, в частности рассказывал о том, что считался гением на медицинском факультете, хотя его оценки свидетельствовали об обратном.)

Был ли он склонен скучать, нуждался ли в постоянной стимуляции? (Да, но при этом у него был СДВГ.)

Это озадачивало. Винс полностью соответствовал одним качествам и совершенно не имел других.

Ему не хватало самодисциплины, но никак не эмпатии.

Он не тунеядствовал и не садился на шею друзьям и родственникам, но у него был слабый самоконтроль.

Он не был безответственным (вышел на работу наутро после убийства отца), но после расставания с Кэти стал сексуально распущенным, ходил по барам и, по словам одного моего собеседника, увлекся порнографией.

Он был импульсивен, но у него были долгосрочные цели. Как он неоднократно повторял на суде, его единственной целью в жизни было обзавестись собственной практикой и обслуживать сельское население. И он это сделал.

У Винса не было уплощения аффекта. Он не совершал правонарушений в несовершеннолетнем возрасте. За его плечами не было нескольких краткосрочных браков. Убийство отца было первым преступлением в его жизни.

– Далее следует патологическая лживость, – продолжил Стив. – В умеренной форме это хитрость, лукавство, изворотливость, жуликоватость, скользкость. В крайних проявлениях это обман, вероломство, нечистоплотность, беспринципность, манипулирование, непорядочность.

– Не думаю, чтобы хоть кто-то из его знакомых отозвался о нем подобным образом, – сказал я. – Но мы застреваем на том, что происходило после убийства – он вернулся в привычное русло, целую неделю практиковал в клинике, и никто и не догадывался, что что-то случилось. Чтобы провернуть такое, требуется невероятное…

– Двуличие! – опередил меня Стив.

Во Флетчере Винс считался честным человеком. А на суде его обвинили во лжи практически обо всем, что происходило начиная с 28 июня 2004 года. И разве не была симуляция, в которой его обвиняли годами, не чем иным, как манипулятивной патологической ложью?

Мы приближались к окутанной утренней дымкой тюрьме.

– Я просто не понимаю, какой ему смысл сохранять видимость всех этих симптомов, – поделился я со Стивом своими мыслями. – Прошло девять лет. Синдром отмены СИОЗС так долго не длится. В большинстве случаев острая симптоматика проходит через пару месяцев после единичного инцидента. Наверное, если он действительно все это симулировал, то уже прекратил бы это делать. Изображать эти конвульсии, заплетающиеся ноги, трясучку на протяжении многих лет было бы слишком утомительно. Это ведь происходит не только в нашем присутствии. Тюремщики говорили, что это происходит с ним все время. В местах общего пользования, в его камере – везде и всюду.

Стив выглядел задумчивым. Мы остановились у тюрьмы.

– Иногда люди цепляются за свой обман. Ложь становится неотличимой от правды, – ответил он.

– Или же он ничего не симулирует. Что у него по опроснику Хаэра, как думаешь? – спросил я.

– Мне нужно его обследовать. Но, исходя из того, что ты мне рассказал, у него, похоже, двадцать с небольшим. Не обязательно психопат, но близко к этому, – сказал Стив.

Мне не хотелось торопиться с выводами. Но я не мог не подумать, что если Винс не психопат и у него не было черепно-мозговой травмы, то, возможно, с ним творится что-то очень неладное, о чем мы пока не подумали.

Либо он законченный психопат, либо он еще более нездоров, чем нам показалось.

Во многом мое второе свидание с Винсом очень походило на первое. Тот же мрачный зал и стол с перегородкой. По обе стороны от нас сидели другие посетители, да и заключенные были другие. Но Винс казался все тем же. Он подошел к нам все той же медлительной шаркающей походкой. Его глаза все так же бегали, как будто в поисках чего-то на потолке. Его руки все так же дергались, он все так же запинался.

– Ну и ну, – чуть слышно прошептал Стив при приближении Винса.

Винс вспомнил меня и приветливо поздоровался. На этот раз он казался более спокойным и уверенным в себе. Я тоже почувствовал себя немного спокойнее. Теперь у нас с Винсом уже была пусть короткая, но история, и я в какой-то мере свыкся с мрачной обстановкой тюрьмы Уолленс-Ридж. Кроме того, сейчас я не был нервозным ведомым Сары, а вводил в курс дела другого врача, и это меня приободряло.

– Это доктор Стив Бюи, – пояснил я Винсу. – Психиатр из Эшвилла. Он знает очень многое о СИОЗС. И он согласен, что прекращение их приема может негативно сказаться на работе головного мозга человека. Я пригасил его сюда поговорить с вами, чтобы вы могли как врач с врачом обсудить, что произошло».

– Приятно… познакомиться, – с трудом выговорил Винс.

Я снова передал Винсу приветы от его пациентов из Кэйн-Крик, в первую очередь от Донны Бертон. Она звонила мне, чтобы справиться о том, как прошел первый визит, и попросила передать Винсу ее наилучшие пожелания. Меня тронуло, что старушка в возрасте под девяносто с кучей собственных проблем со здоровьем не пожалела времени, чтобы поинтересоваться, каково приходится в тюрьме ее бывшему врачу. Было видно, что и Винс тронут тоже. Эта умудренная годами женщина все же никак не могла уразуметь, что случилось с врачом, заботам которого она вверяла свою жизнь. Винс улыбнулся и закивал головой. Он явно был рад вспомнить о своей любимой клинике и о пациентах, которым был так нужен.

Но выглядел он усталым и пугающе худым, даже истощенным. Вспомнив о том, какой эффект произвела еда на когнитивное поведение Винса во время нашей предыдущей встречи, я спросил, что ему принести из торговых автоматов. И когда Стив начал задавать ему вопросы, я отправился к ним, прихватив пластиковый пакет с четвертаками. Зефирки кончились, но я компенсировал это несколькими кусками пиццы, пачкой крекеров с арахисовой пастой и двумя пол-литровыми бутылками сладкой газировки.

Когда я вернулся с покупками, Винс забыл обо всем на свете. Он в два счете расправился с пиццей и запил ее газировкой. Эффект последовал практически незамедлительно. Винс стал меньше дергаться, его взгляд стал более сфокусированным. А рассказ о СИОЗС и серотониновом мозге, которым он делился со Стивом, обрел второе дыхание, как будто он сделал глоток эспрессо.

– Можете рассказать нам о том вечере, доктор Гилмер? – спросил я. Я сознательно обращался к Винсу именно так, чтобы вернуть ему хотя бы часть достоинства, которого он был лишен в тюрьме. Это заметно улучшало его настроение. В свою очередь, он никогда не называл меня Бенджамином. Я тоже был «доктор Гилмер», и это доставляло ему явное удовольствие.

– Я… как бы это сказать… как сказать… всего… не помню, – произнес Винс извиняющимся тоном.

Затем он в очередной раз неуверенно рассказал, как забрал отца из больницы, услышал голоса и «сорвался с катушек», когда тот начал приставать к нему на парковке у закусочной.

– А какие отношения с отцом у вас были в детстве? – поинтересовался доктор Бюи.

Я едва ли не слышал, как зашевелились мысли в голове Винса. Мне уже было понятно, что в его мозге как будто существуют три-четыре кнопки. Стоило их нажать, и у Винса получалось рассказать связную историю. Мне также было понятно, что он радуется наличию слушателей. Он готовился к нашему приезду, обдумывал, что нужно нам сказать, и теперь, когда ему задали правильные вопросы, чувствовал, что должен выступить как можно лучше. Я хорошо понимал, что за предыдущие восемь лет у этого человека было очень немного посетителей, и никто из них не был в состоянии ему помочь.

– Папаша растлевал меня. Мое детство было адом, – начал Винс.

Затем он спокойно и доходчиво изложил суть того, о чем рассказывал на суде. Он не стал вдаваться в ужасающие подробности, но канва истории ничуть не изменилась. С дрожью в голосе он рассказывал нам о надругательствах, которые претерпел от рук собственного отца. Я впервые услышал, как он говорит об этом, и любые сомнения относительно правдивости его утверждений на суде покинули меня. Я понял, что он не пытался загладить вину. Это было слишком страшное, слишком болезненное и при этом очень связное повествование.

Краем глаза я наблюдал за реакцией Стива. Психиатров учат сохранять бесстрастное выражение лица, и Стив был невозмутим. Было невозможно определить, верит он или нет.

– А у вас были какие-нибудь проблемы с домашними животными? Вы жгли костры? Ввязывались в драки? – спросил он.

Это были классические признаки детской психопатии, и Винс знал об этом.

– Док, я… я не сумасшедший. По крайней мере… не такой, – медленно произнес он.

Когда Винс покончил со второй бутылкой газировки, я сходил к торговым автоматам и купил еще одну и сникерс в придачу. На обратном пути я спросил у одного из дежурных по залу, высокого полного надзирателя с редеющей шевелюрой, что он может сказать о докторе Гилмере.

– В смысле, кроме тупого симулянтства и дурацкой походки? Он всегда на все жалуется, но обычно вежлив с нами. Хотя, бывает, ни с того ни с сего выходит из себя, – с выраженным акцентом южанина ответил он.

– То есть вы не считаете, что он серьезно болен? – уточнил я.

– Да нет, конечно, здешние парни готовы на что угодно ради особого отношения, – изрек надзиратель.

Вернувшись к столу и вручив Винсу батончик, я спросил, как он ладит с надзирателями. Он перестал жевать, поднял глаза, хмыкнул и произнес единственное слово:

– Пытка.

Винс рассказал, что ему не дают лекарства, его бросали в карцер∗ бессчетное количество раз и недодают еды.

– Недостаточно калорий. Мой мозг… калорий недостаточно.

Затем, продолжая есть, Винс сказал, что в последние годы пришел к выводу, что для нормального функционирования мозга нуждается как минимум в 2500 калориях в сутки. Якобы тюремная норма составляет 1500 калорий, что достаточно для большинства людей, но он убежден, что заключенные получают только 1200. До нашего приезда Винс несколько раз объявлял голодовку, требуя увеличить калорийность рациона. Последнюю он закончил после того, как его посадили в одиночку.

– Так вот почему вы так исхудали, – рассудил я.

– Значит, вы считаете, что голоса и спутанность сознания были связаны с прекращением приема СИОСЗ? – уточнил Стив.

Винс кивнул:

– Это святая правда. Перед… перед этим… случаем, я ел… без передышки. Почему и пошел в ту закусочную. Голоса исчезали от антидепрессантов, а еще если я наедался до отвала.

– А когда снова испытывали голод, они возвращались?

– Всегда… они всегда возвращались, – снова согласился он.

К этому моменту он покончил со сникерсом, а наше время истекло. Надзиратель, с которым я разговаривал, подошел к нашему столу и велел Винсу встать.

– Время вышло, – буркнул он.

– Скоро позвоню вам, доктор Гилмер, – попрощался я.

Винс кивнул, его взгляд потяжелел, он повернулся и пошел. Стив тоже собрался на выход, но я придержал его за руку, чтобы он посмотрел, как уходит Винс. Он еле плелся, и это было не только нежелание. С его походкой было что-то совсем не так. Она была неуверенной и шаркающей, как у человека с паркинсонизмом.

– Ты видишь? – шепнул я.

Стив кивнул.

Мы подождали, пока Винс уйдет, и направились к выходу. Мы молчали. Я не стал спрашивать Стива о его впечатлениях. Мне хотелось дать ему время собраться с мыслями, не встревая с моими собственными соображениями. Впереди у нас была двухчасовая поездка, и я обоснованно полагал, что большая часть этого времени уйдет на обсуждение наших клинических наблюдений.

Тем не менее один вопрос я ему задал:

– Думаешь, он симулянт?

– Да ни черта подобного, – без малейших колебаний ответил Стив.

Чтобы выйти из зала свиданий, нужно зайти в своего рода шлюзовую камеру, пространство между двумя запертыми дверями. Сначала позади тебя захлопывается одна дверь, а потом, после неприятной паузы, перед тобой открывается другая. В этот момент ты оказываешься в глухой мертвой зоне, замкнутом пространстве между мирами неволи и свободы.

Как только за нами щелкнул замок, Стив повернулся ко мне. Воздух был неподвижен.

– Тебе не кажется, что у него Хантингтон? – спросил он.

Меня охватил трепет осознания. В мгновение ока я все понял: эти дрожащие руки, эти бесконтрольные тики лица, тревожность, нарушения походки… короткий параграф текста из давно забытого учебного пособия по наследственным неврологическим заболеваниям.

Ну конечно, подумал я.

Но прежде чем я смог ответить, дверь перед нами открылась, и в лицо мне ударила волна ледяного воздуха.