В разгар зимних холодов мы с Сарой ехали по горной дороге в плотном тумане, окутавшем долину. Это напоминало мне один полет на параплане в сильную облачность, когда я потерял все ориентиры кроме солнца. Подъехав к гребню хребта, мы оказались у сверкающего замерзшего поля. Зрелище было таким прекрасным, что мы остановились на обочине шоссе. Я нуждался в этой паузе, чтобы собраться и смириться с ожидавшей нас неизвестностью. Мы полюбовались красотой гор и блистающих обледеневших деревьев.

Неохотно вернувшись в машину, мы в конечном итоге доползли до последнего отрезка дороги к тюрьме. Вдалеке, на склоне горы, виднелось массивное строение – центральный корпус с семью г-образными крыльями. Оно выглядело совершенно неуместным, словно кто-то сбросил Пентагон прямо в национальный парк.

Тюрьма особо строгого режима Уолленс-Ридж – одно из самых одиозных мест лишения свободы в штате Вирджиния. Большинство из тысячи двухсот ее заключенных отбывают пожизненные сроки. Это на редкость мрачное заведение предназначено не столько для исправления, сколько для бессрочного наказания. Так оно и выглядит, даже издалека. Грозным и зловещим. Местом, от которого хочется срочно уехать куда-нибудь подальше.

А мы с Сарой направлялись прямиком туда.

Это было в январе 2013 года. После нескольких месяцев изысканий мы наконец поехали встречаться с Винсом Гилмером.

В то утро я нервничал и то сворачивал, то разворачивал вырванный из блокнота листок бумаги. К этому времени я уже столько раз прочитал написанное на нем, что практически заучил наизусть.

Я носил письмо Винса Гилмера в своем портфеле целую неделю, прежде чем набрался смелости вскрыть и прочитать его. Для этого мне потребовалось выпить пару кружек пива в компании моего друга Джея, поскольку иначе образ кровожадного Винса Гилмера с перекошенным от ярости лицом никак не шел у меня из головы.

Однако, вскрыв это письмо, я уже читал его беспрестанно. Даже в то утро, за считаные часы до свидания с Винсом, я сидел в кафе с Дейдре и Сарой и перечитывал его письмо вновь и вновь, как будто пытаясь обнаружить в нем разгадку тайны.

Письмо было написано от руки крупным почерком, который невозможно описать иначе как каракули безумца. Оно начиналось со слова АГРЕССИЯ. Следующим было НАСИЛИЕ. ЛИШЕННЫЙ СЕРОТОНИНА МОЗГ. Далее шло что-то совсем неразборчивое, но заканчивалось письмо четко и однозначно – ПОМОГИТЕ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА.

– Ты и в самом деле веришь в эти дела с СИОЗС? – спросила Сара, возвращая меня в реальность, где я сидел за столом перед нетронутой чашкой кофе. – Глория, похоже, считает, что мы толком от него ничего не добьемся, что его мозг необратимо поврежден. Ты действительно думаешь, что синдром отмены СИОЗС может быть настолько деструктивным? Ведь уже десять лет прошло.

Глория – мать Винса. Она жила в Алабаме и раз месяц совершала девятичасовую поездку за рулем в Вирджинию, чтобы навестить сына в тюрьме. Она очень переживала из-за него.

Жизнь Глории складывалась непросто. Она развелась с Долтоном, прожив в браке с ним тридцать лет. Глория рассказала нам, что после службы во Вьетнаме Долтон стал неуравновешенным и часто прибегал к физическому насилию. Эмоциональные раны, нанесенные ей этим браком, все еще не зарубцевались. Мать Винса работала зазывалой в гипермаркете, и денег ей едва хватало. Будучи глубоко религиозной женщиной, она сказала нам, что помогать ее сыну нас послал Господь. Она так рассыпалась в благодарностях за наш интерес к Винсу и так часто повторяла его слова про «серотониновый мозг», что Сара отнеслась к ней несколько недоверчиво.

Я был более восприимчив или скорее доверчив. Глория виделась мне типичной южанкой, вроде моей мамы, усталой отчаявшейся женщиной, чья жизнь была полна страданий и утрат. Винс был единственным, что у нее оставалось. И она верила ему.

Я смотрел, как Сара уплетает яичницу-болтунью. Самому мне есть не хотелось.

– Бенджамин, ты с нами? – Сара легонько постучала по моей голове костяшками пальцев.

– Извиняюсь, о чем шла речь?

– О СИОЗС. Похоже, ты считаешь, что происшедшее отчасти объясняется синдромом отказа от СИОЗС. Отчасти, а не полностью. Должна быть целая группа факторов – ципралекс, сотрясение мозга, возможно, что-то еще?

Я был не уверен, что мы найдем какое-то комплексное объяснение, а Сара и подавно была настроена весьма скептически.

– Ну что ж, посмотрим, – ответил я наконец.

К концу завтрака и обсуждения поездки в тюрьму Дейдре поняла, что я нервничаю. Она потрепала меня по ноге и расплатилась по счету сама.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Ну да. Просто немного волнуюсь, – солгал я.

Дейдре предстояло провести весь день в гостиничном номере, поскольку Винсу разрешили только двух посетителей. А я очень нуждался в ее моральной поддержке.

– Удачи! – воскликнула она на парковке отеля.

– Спасибо, – поблагодарила Сара, садясь в свою арендованную машину. – Прокатимся.

Подъехав к тюрьме, мы с Сарой сняли свои часы, убрали из бумажников водительские права и взяли пакет, наполненный четвертаками для торговых автоматов. Закрыли машину и пошли к входу.

Бюро пропусков находилось в отдельно стоящем здании. За ним высились высокий забор в три ряда, последний из которых был электрическим, и маячили сторожевые вышки, где на площадках расхаживали снайперы.

– Мрачное зрелище, – сказал я Саре.

Она волновалась явно меньше, чем я. В тюрьмах ей доводилось бывать, когда она работала криминальным репортером в Балтиморе. Она не моргнула и глазом, когда сотрудник тюрьмы выговаривал ей за то, что она взяла с собой диктофон. Я бы трясся и оправдывался, а Сара просто пожала плечами и пошла относить свою технику обратно в машину.

Я остался в приемной один и принялся сосредоточенно изучать герб штата Вирджиния, занимавший большую часть стены. Он изображал босоногую женщину с мечом и копьем, стоящую над поверженным мужчиной. Надпись на латыни гласила Sic Semper Tyrannis. «Что-то такое с тиранами», – догадался я. То ли тирания побеждена, то ли наоборот. Считать это девизом свободы было трудновато.

Нам предстояло заполнить и подписать бумаги с базовой информацией о каждом из нас: имена, даты рождения, кого посещаем и какое отношение имеем к этому заключенному. Заполнение таких форм – минутное дело. Но тут со мной случилось что-то странное.

Я не смог написать свое имя.

Я сжимал пальцами ручку и заставлял себя писать. Но вместо «Бенджамин Гилмер» у меня получились какие-то неуверенные каракули. Я сжал ручку крепче, но стало только хуже – писать я не мог.

Я – врач и умею диагностировать панические атаки. Тут же мне стало ясно, что это тот самый случай. Мое дыхание участилось, лицо пощипывало, и, несмотря на холод в помещении, я обливался потом.

– С тобой все в порядке? – поинтересовалась Сара.

– Вроде да, – пробормотал я, стараясь скрыть от нее дрожь в руке и неуклюжие печатные буквы, которые я наконец сумел изобразить в соответствующей графе формы.

Никаких «докторов» и «Бенджаминов», только «Гилмер».

Мы с Сарой прошли через арку металлоискателя, получили штампы на ладони и вышли в проход под открытым небом с оградой из колючей проволоки. При входе в здание тюрьмы охранник посветил нам на ладони ультрафиолетом и жестом велел проходить. Тяжелые металлические двери открылись.

Зал свиданий представлял собой обширное открытое пространство, в котором пахло, как в школьной столовой: невкусной готовой едой и грубыми моющими средствами. Помещение пересекал длинный металлический стол, разделенный надвое двадцатисантиметровой перегородкой. С одной стороны стола на неудобных стульях усаживались посетители, с другой – заключенные под присмотром дюжих надзирателей.

В зале уже шли несколько свиданий. Слева от нас на удивление благообразный заключенный с сияющей улыбкой общался с двумя посетителями. Справа молча сидели двое родителей заключенного, которому на вид было не больше двадцати. Его руки и шея были сплошь в татуировках. Он пытался вести разговор, но было видно, что ему очень стыдно.

Это заставило меня вспомнить о Кае, которому было всего шесть. Было невозможно представить себе, каково это – увидеть здесь своего ребенка. Я попытался догадаться, за что сидит этот парнишка. Угон, магазинная кража, перестрелка между уличными бандами?

– Похоже, мы рановато, – заметил я, стараясь скрасить ожидание.

Мы сидели уже минут двадцать, пристально разглядывая каждого нового заключенного, входившего в помещение.

– Это он? – снова и снова шептал я Саре.

– Да нет, конечно. Расслабься уже, Бенджамин, – раздраженно ответила Сара после появления в дверях третьего потенциального Гилмера.

Потом мое внимание привлек пожилой мужчина. Он был гораздо старше всех остальных заключенных и шел в нашу сторону настолько медленно, что я сперва решил, что он в кандалах.

– Это он? – прошептал я Саре.

– Нет, не может быть, он слишком стар.

Мужчина был совершенно лыс, с острыми скулами и впалыми щеками. Он очень исхудал, оранжевая тюремная роба висела на нем мешком. Казалось, он едва держится на ногах и не очень понимает, куда ему идти. Надзиратель тихонько вел его в нашу сторону. Мы с Сарой решили, что его посетители сидят где-то на дальнем конце стола.

Но этот мужчина уселся прямо напротив нас.

Это и был доктор Винс Гилмер. Он выглядел совсем не так, как на фотографии и в моих кошмарах.

Я постарался скрыть свое потрясение. Я привык делать это с тяжелобольными или искалеченными пациентами. Я откашлялся:

– Привет, я – Бенджамин Гилмер, а это Сара Кениг.

Мужчина оценивающе смотрел на нас. Потом его лицо задергалось, рот открылся и закрылся, взгляд ушел куда-то вверх и влево. Через секунду-другую я сообразил, что ему трудно найти слова, чтобы обратиться к нам.

– Я – Винс, – наконец сказал он едва слышно.

Его руки лежали на холодной поверхности стола, пальцы судорожно подергивались, как и его почти беззубый рот с кривящимися губами. После каждого слова он останавливался и мучительно пытался найти следующее.

– Как… это… сказать, как… сказать? – спрашивал он, каждый раз, глядя поверх нас и в сторону. Он пытался приветствовать нас, но каждое слово давалось с невероятными усилиями.

Сара посмотрела на меня. Впервые она выглядела потрясенной. Я буквально слышал ее мысли: «Что это вообще такое?»

И тогда я включил в себе врача. Было очевидно, что с человеком, сидящим напротив, творится что-то неладное, стало быть, моя задача состоит в том, чтобы разобраться, что именно не так.

– Хочу поблагодарить вас за все сделанное в Кэйн-Крик, – начал я.

Передавать благодарность от его давнишних пациентов казалось нелепым здесь, в этой жуткой тюрьме. Казалось еще более нелепым соотнести крепкого мужчину, сфотографированного на лужайке перед клиникой, с бледным подобием человеческого существа перед моими глазами. Но я сделал это. Это был один и тот же человек.

Я рассказал Винсу о состоянии дел в клинике и упомянул нескольких его бывших пациентов.

– О вас часто спрашивают, особенно миссис Бертон, ветврач из соседнего дома, и, конечно же, Эд Рейли, – произнес я максимально мягко.

Услышав знакомые имена, Винс отважился улыбнуться. Дрожь в его руках немного стихла, лицо перестало дергаться, он стал заметно спокойнее. Связь между нами налаживалась.

Почувствовав, что Винс открывается перед нами, Сара резко взяла быка за рога и попросила рассказать о вечере убийства. В признательных показаниях мы не нуждались – он уже дал их. Нас интересовало его душевное состояние.

– Я не хотел убивать отца, – сказал Винс. Его лицо скривилось.

Я думал, он заплачет, но слезы так и не появились, только руки снова задергались. Губы ходили из стороны в сторону, лицо исказила мучительная гримаса.

– Голоса-голоса… они… они ве-ле-ли… мне… сделать… это. Дайте… подумать, дайте… мне… подумать… Медуза ж-жет-ся. Се-ро-то-нин. М-ммуки.

Следующие минут двадцать Винс говорил о своем «серотониновом мозге». Детали этого монолога были мне знакомы, но я был поражен тем, каких усилий ему стоило просто выговаривать слова. Это было похоже на речь человека, страдающего афазией: Винс говорил прерывисто, медленно, с долгими мучительными паузами для поиска слов, которые часто не находились. Было ясно, что еще до нашего приезда он решил рассказать эту историю и попытался привести свои мысли в порядок, чтобы нам было понятнее.

Это было изнурительное упражнение, и под конец Винс неуклюже сгорбился на своем стуле. При всей его усталости я видел, что ему по-прежнему интересно. На фоне хаотичного движения рук и дергающегося лица измученный и глубоко опечаленный взгляд Винса обрел какое-то спокойствие, как будто он собирался сказать гораздо больше того, что уже сказал.

Винс нуждался в перерыве. Опередив шквал вопросов Сары, я изобразил доброго полицейского и спросил, не принести ли ему что-нибудь из торгового автомата.

– Будьте так добры, – ответил он.

Нам разрешили сходить к торговым автоматам вместе, и мы пошли в другой конец помещения. Винс шел неуверенной походкой, шаркая ногами, словно в кандалах. Я останавливался и ждал, пока он догонит меня, в то же время стараясь держать дистанцию.

У торговых автоматов Винс сказал, что хочет две банки кока-колы, два куска пиццы с пепперони, чизбургер и четыре зефирки Hostess Snoballs, которые мне категорически запрещали есть в детстве.

Вернувшись за стол, Винс поглотил этот двухдневный набор калорий минут за десять. Он ел, как голодающий, практически не жуя, с ненасытной жадностью, подобно дорвавшемуся до пищи дикому животному. Мы с Сарой старались не смотреть друг на друга, чтобы не выдать взглядом свой шок от этого зрелища.

«Как зверь в клетке. Человека довели до откровенно животного состояния», – подумал я.

Винс усеивал свой край стола кусочками зефирок и частичками мясного фарша, а Сара отважно приступила к первой серии своих вопросов:

– Вы помните, как убивали отца? Почему вы это сделали? Это было преднамеренное убийство? Почему вы не сдались властям? Почему вы уволили своих адвокатов? – Все очевидные вопросы, которые я не решился задать, стараясь выглядеть более безобидным членом нашего дуэта.

Но Винс не обиделся. Не отвлекаясь от еды, он рассказал, что помнит убийство, но не замышлял его заранее. Это голоса велели ему сделать это, а серотониновый мозг подвел его. Он помнит, что обмотал шею отца собачьим поводком и затягивал его, пока тот не перестал дышать. Еще он смутно помнит, что отрубил все пальцы, чтобы затруднить идентификацию тела. Однако по большей части он теряется в догадках относительно происходившего той ночью. В нашей беседе то и дело возникали длительные паузы, когда он пытался извлечь хоть какую-то конкретику из провалов в своей памяти. Глядя нам в глаза, он говорил: «Не могу вспомнить». На сто процентов он был уверен лишь в одном: он не намеревался убивать своего отца.

И что нам было с этим делать? Он действительно не помнит? Просто не хочет говорить о подробностях? Или целенаправленно вводит нас в заблуждение, как поступают все социопаты?

А если он обманывает нас, то с какой целью? Было трудно поверить, что эти физические симптомы всего лишь искусная манипуляция. Но ведь именно так считали очень многие, включая детектива Мартина.

Затем Сара спросила про билет в один конец на Аляску.

– Совсем не помню. Как сказать? Как же сказать? – несколько раз виновато повторил Винс. Его голова тряслась, губы свело. Он обвел взглядом потолок, потом остальное помещение.

Зато он без труда вспомнил, как к нему отнеслись по прибытию в Уолленс-Ридж. Для этого он употребил слово «издевательство». Произнеся его, он отвернул губы, чтобы показать свои зубы, вернее, то, что от них осталось. Как он сказал, большую часть их «вышибли».

Винс рассказал, что надзиратели притесняли его, что другие заключенные избивали его, что его часто помещали в одиночку и в карцер за нарушения, которые, по его словам, происходили из-за неисправной работы мозга. Он сказал, что сотрудники тюрьмы часто лишали его СИОЗС, которые ему помогали. Не принимая их, он снова начинал слышать голоса. И это усугублялось в темноте, тишине и запертой одиночной камере.

Винс мог долго рассказывать нам о тюрьме. Но он не мог толком объяснить, ни почему в ней оказался, ни что происходило с ним в месяцы, предшествовавшие убийству отца. Казалось, он озадачен этим ровно так же, как мы сами.

Во второй половине нашего визита Винс наконец-то взбодрился. С поступлением уймы калорий в мозг его речь стала более членораздельной, дрожь заметно снизилась, настроение улучшилось. Это напомнило мне рассказ нейропсихолога Оливера Сакса о больных паркинсонизмом, впервые получивших дофамин. Подобно им, Винс когнитивно оживился, его взгляд посветлел, а слова стали точнее. У него было объяснение этому. На протяжении многих лет он был ограничен в калориях и кофеине. А по его словам, и то и другое были для него чем-то вроде наркотиков. Он сказал, что в течение нескольких недель перед убийством отца каждый день приезжал на бензозаправку рядом с Кэйн-Крик и заряжался углеводами и кофеином, чтобы пережить очередной рабочий день в клинике.

Я спросил, было ли это нормой, и получил отрицательный ответ. На самом деле, он сидел на низкоуглеводной диете. Но тяга к сладкому и кофеину была непреодолимой. Без этого он не протянул бы в клинике и дня. Он предположил, что это было как-то связано с тем, что он называл «серотониновым мозгом».

Меня настораживала его неготовность пользоваться медицинской терминологией даже в разговоре с другим врачом. Серотониновый мозг – не диагноз. Врач сказал бы «синдром отмены серотонина». Да, «удары током» и «ожоги от медузы» звучат очень образно, но большинство студентов-второкурсников медицинского факультета сказали бы, что это были парестезии или лицевые дискинезии.

Мне хотелось подробнее расспросить Винса о том, как он чувствовал себя в дни перед убийством. Но время свидания истекло. Надзиратель вернулся к нашему столу и встал позади Винса, скрестив руки перед собой.

– Пора идти, – сказал он.

– Мы позвоним вам завтра. Нам нужно о многом поговорить, – быстро проговорил я. Было непонятно, услышал ли меня Винс и понял ли, если услышал. Но, оперевшись на стол прежде, чем встать, он посмотрел мне прямо в глаза.

– Пожалуйста, помогите мне, – с мольбой в голосе сказал он.

Через двадцать минут мы с Сарой сидели в ее промерзшей прокатной машине. С момента нашего приезда прошло всего три часа, но казалось, что мы очутились в совершенно ином мире.

– Ну и как? – спросила Сара.

– Впечатляюще, – ответил я.

– И что ты думаешь? – Сара поставила передо мной микрофон.

Глядя на него, я понимал, что аудиозапись делает меня частью этой истории. Но на какую-либо самоцензуру я был попросту неспособен. Я испытывал слишком сильные и безотчетные чувства, чтобы скрывать их.

– Думаю, он говорит правду, – медленно проговорил я.

– Тебе не кажется, что он симулирует?

– Не думаю, что такое можно симулировать. Ты же видела его. По-твоему, он что, на пятьдесят выглядит?

– Как минимум на семьдесят пять, – согласилась Сара.

– А его рот! А его руки!

– Он так странно ковылял. Сперва я решила, что он в кандалах. Но нет, – сказала Сара.

– Любой из этих симптомов можно симулировать, конечно, – добавил я. – Но все вместе взятые, вот так? Да он и сам сказал – какой смысл ему лгать нам?

Сара покачала головой и прищурилась.

– Знаешь, в этом плане у меня есть несколько предположений, – ответила она. – Ему нужен пересуд. Ему нужно, чтобы ты вышел на свидетелей-экспертов по СИОЗС. На самом деле, ему хватает причин, чтобы лгать нам.

– Возможно, я доверчив, – произнес я. – Но как врач обычно я понимаю, что человек симулирует. А это… это выглядело абсолютно реальным.

– Ты в этом убежден?

– Не знаю, как насчет «убежден». Но до сегодняшнего дня я считал, что он мог заранее обдумывать это убийство. Что он мог спланировать его. Сейчас я в этом отнюдь не уверен. Я так не думаю.

Мы помолчали. Я не мог избавиться от мыслей о Винсе, сидящем где-то в недрах этой тюрьмы пред нашими глазами. В течение нескольких часов мы были с ним лицом к лицу, а сколько же преград – заборов, дверей, листов бронестекла – разделяет нас сейчас?

– Наверное, вопрос звучит достаточно просто, – продолжила Сара, глядя на пару ворон на высокой тюремной стене. – Он сумасшедший?

Она сделала паузу. Вороны взмыли со стены. В свете заходящего солнца они были похожи на обрывки черных воздушных шариков.

– Или он прикидывается сумасшедшим?