Весной 2011 года Сара Кениг впервые попросила меня об интервью для радиопрограммы «Настоящая Америка».

Она сказала, что узнала обо мне от моего кузена Джонатана Миллера, ее старого знакомого из Уинстон-Сейлема, и думает, что этот сюжет отлично подойдет для пятнадцатиминутной рубрики о совпадениях. Короткая нетривиальная история с оттенком гротеска.

Когда она позвонила, я был на заседании кафедры. После того ночного кошмара с участием Винса моя паранойя развернулась по полной. Я то и дело проверял замки и по нескольку раз за ночь заглядывал к моим спящим детям. Я был взвинчен, встревожен и с трудом сосредотачивался на работе. По этим причинам меньше всего на свете мне хотелось, чтобы пытливый репортер покопалась в моей жизни и сделала передачу, которую услышат миллионы людей.

Я вежливо отклонил ее просьбу.

Затем я постарался выкинуть все это из головы. Подумал, что, если какое-то время пройдет без происшествий (то есть медвежий спрей не понадобится), мои страхи исчезнут и я примирюсь с призраком своего предшественника.

Мне хотелось верить, что Кэйн-Крик достаточно велик для двух докторов Гилмеров, один из которых надежно застрял в прошлом и остается за решеткой в нескольких сотнях миль отсюда. Я думал, что смогу взять все хорошее, что он сделал в этих местах, и воспользоваться этим, чтобы стать лучше в своем деле и забыть об этом диком случае.

Я был убежден, что смогу отделаться от другого доктора Гилмера и жить своей жизнью.

Но я не смог.

Проходили дни, недели и месяцы, а я никак не мог забыть выражение лица Томми Ледбеттера, с которым он рассказывал о своем друге. Однако и убийство, в котором фигурировал Винс Гилмер, также не выходило из моей головы. Внедорожник, садовый секатор и образ мужчины моего возраста, пристально смотрящего из-за решетки, были перед моими глазами.

Поэтому в один прекрасный день весны 2012 года я перезвонил Саре.

– Наверное, я готов этим заняться, – сказал я. – Мне стало ясно, что призрак Винса Гилмера не покидает Кэйн-Крик и, если я собираюсь когда-то обрести покой, мне нужно узнать об этом человеке как можно больше. Требуется ваша помощь.

– Буду рада, – ответила Сара.

Сара приехала к нам в Эшвилл через пару недель, в наш самый сложный день в году. В этот вечер должен был состояться ежегодный благотворительный музыкальный фестиваль, на котором мы собираем деньги для неправительственной организации «Плечом к плечу», помогающей развивать медицину и общественные проекты в одном из самых бедных регионов Гондураса. Наши студенты-медики вместе со мной и некоторыми другими врачами выезжают туда оказывать медицинскую помощь в местных школах.

На двух гектарах нашего придомового участка собралось несколько сот человек. Взамен на пожертвования они получали бесплатное барбекю и пиво, детский надувной замок, аукцион работ местных художников и живую музыку. Этот год был особенным, потому что у нас выступали Сара Ли Гатри и ее муж Джонни Айрион. Будучи большим поклонником их творчества, я с восторгом отнесся к тому, что на нашем дворе выступают наследники Вуди Гатри.

Сначала я боялся, что Сару удручит царящая вокруг суета. Но с той самой секунды, когда она притормозила у нашего дома, создав облако пыли из-под колес ее арендованной машины, мне стало ясно, что таких проблем не будет.

«Привет, я – Сара», – сказала она, выпрыгивая из машины с уже пристегнутым микрофоном. Я практически ничего не знал о ней, но она казалась олицетворением своего голоса в радиоприемнике: одежда свободного покроя, очки, как у моей учительницы словесности в старших классах, живое и любопытное лицо в обрамлении копны черных кудрей.

Широко улыбнувшись, она уверенно пожала мне руку и воскликнула: «Классная вечеринка!»

Большую часть вечера я был занят: менял пивные бочонки, представлял артистов аудитории, встречал гостей и угощал их напитками, а также раздавал листовки, объясняющие, что можно сделать на небольшую сумму пожертвования. Присматривать за Сарой мне было некогда. Но каждый раз, когда я замечал ее в толпе, видел, что она органично вписалась в тусовку. Судя по всему, она уже начала работать.

Когда Джонни и Сара Ли начали свое выступление, я на минутку присел и задумался. Мы только что вернулись из Гондураса, где приняли с тысячу пациентов. Я собираюсь углубиться в изучение истории жестокого убийцы. На моем дворе собрались две сотни человек, в том числе знаменитая журналистка.

Впервые за много месяцев я ощущал некое подобие умиротворенности. Вся эта суета заглушила мои внутренние монологи, а глядя на Сару в кругу моих друзей и близких, я был спокоен. Скоро мне не придется нести мое бремя в полном одиночестве.

Впредь я не буду только тревожиться по поводу Винса Гилмора, а займусь его историей вплотную.

На следующий вечер я приехал к Саре в гостиницу, чтобы подготовиться к предстоящим на следующей неделе изысканиям. Я нервничал и не очень понимал, что нас ждет, но составил список людей, с которыми нужно побеседовать: Терри Уорли, Томми Ледбеттер, детектив Майкл Мартин, чье имя упоминалось в газете Bristol Herald Courier. Мне казалось, что это будет похоже на сериал «Закон и порядок»: пробковая доска, к которой прикреплены листочки с именами, и стрелки, указывающие на связь этих людей с Винсом Гилмером.

Однако Сара отложила мой список в сторону, едва взглянув на него.

– Мы обратимся к ним попозже. А сейчас я хочу услышать эту историю непосредственно от вас, – пояснила Сара.

Она повозилась с парой черных проводков, соединенных с цифровым диктофоном. Я понял, что запись вот-вот начнется.

– Готовы? – спросила Сара, положив палец на кнопку «запись».

Я несколько неуверенно кивнул.

– Отлично, тогда, может быть, начнете с самого начала?

Я не знал, где тут начало. Мое лето в Бротоне, где находился Долтон? Мое бракосочетание неподалеку от места, где Винс выбросил тело? Мой первый день в этой клинике? Времени на обдумывание не было, а инструкций по правилам выступления на национальном радио я в жизни не читал.

Сара видела, что я нервничаю и подбадривающее улыбалась, но оттенок напора в ее голосе давал мне понять, что контролирует ситуацию она.

– Просто рассказывайте о себе, – придала уверенности она подкупающим тоном радиоведущей.

Так я и поступил. Cначала я был нескладен и сбивчив, но со временем воодушевился, усвоил первое правило интервью «будь конкретным», поймал определенный ритм и разошелся вовсю. На протяжении двух часов я повествовал о моих первых днях в клинике, встрече с Беррисом, бессонных ночах у окна, синдроме отказа от СИОЗС, рассказах пациентов о добром докторе… В общем, я рассказал Саре все.

Я удивлялся собственной эмоциональности. Со слезами на глазах я говорил, что что-то здесь не так, что-то не сходится.

Закончив, я откинулся в гостиничном кресле. Только тогда я заметил, насколько прохладно в комнате и как громко жужжит кондиционер.

– Ну как? – спросила Сара.

– Облегчил душу. Я никому не рассказывал эту историю с самого ее начала, – промолвил я.

– Ну что ж, теперь нужно понять, чем она заканчивается, – ответила Сара.

Однако следующая неделя показала, что мы не приблизились и к середине.

С первых минут знакомства я понял, что Сара сразу даст понять, если почувствует лажу. У нее была манера покачивать головой, морщась и улыбаясь, которая стала ассоциироваться у меня со скепсисом. Впервые я увидел это тем вечером в отеле, когда предположил, что идеальное совпадение двух докторов Гилмеров может быть результатом божественного вмешательства. Это же произошло и на следующий день, когда по дороге в Кэйн-Крик я сказал ей, что река Френч-Броад третья по старшинству в мире. «Вот как», – протянула она, покачав головой и прищурившись. Было понятно, что она проверит это в Википедии, но попозже, не у меня на глазах.

Мы очень разные. Я с Юга, она с Восточного побережья. Я мил и приветлив, она остра на язык. Я от природы мягкий человек и за годы работы научился успокаивать нервных пациентов. Сара более прямодушна и конкретна и при всей своей доброжелательности не стесняется задавать неудобные вопросы. Она бесконечно невозмутима.

Наш первый совместный рабочий день мы провели в Кэйн-Крик. По словам Сары, ей хотелось увидеть созданную Винсом клинику и познакомиться с людьми, которых он лечил. Но через некоторое время я сообразил, что на самом деле она наблюдает за мной. Пока мы диагностировали заболевания щитовидки, лечили диабетиков и делали УЗИ, Сара (которую мои пациенты считали местной журналисткой) получала представление о том, как я выгляжу в своей стихии.

Как я догадался, она преследовала две цели: понять, как не задеть меня в последующих беседах с жителями Кэйн-Крик, которые знали Винса, и разобраться, что я за человек. Сара уже говорила мне, что хочет не только достучаться до сути случившегося с Винсом, но еще и показать слушателям мое стремление раскрыть тайну другого доктора Гилмера. Это была история о двух случайно пересекшихся путях, об обоих Гилмерах, а не только о том, который сидит в тюрьме. Под ее пристальным взглядом я чувствовал, что становлюсь персонажем. И в конце дня, проходя мимо заросшего пруда для золотых рыбок, я спросил Сару о ее впечатлениях.

Она призналась, что вплоть до сегодняшнего дня не имела представления о первичной медицинской помощи и о том, что сельская медицина так сильно отличается от привычной ей городской. Она увидела, что мы действительно заботимся о выстраивании долгосрочных отношений с пациентами, и она очень удивлена тем, что мы можем успешно лечить самые разные заболевания.

– Мне лестно это слышать, – сказал я.

– И еще я понимаю, что слишком мало эксплуатирую врачей, – улыбнулась Сара. – Я из тех людей, которые пойдут на прием к кому угодно. А эти люди вас знают. А вы знаете, как зовут их детишек. У вас шутки, понятные только вам и им.

– Именно так было при Винсе. И даже в еще большей степени, – заметил я.

Я постарался объяснить ей, что, как ни странно, несмотря ни на что, Винс стал для меня своего рода наставником и я восхищен его отношением к пациентам. Но получилось у меня не очень.

– Похоже, он действительно был хорошим парнем, – подытожил я.

Сперва Сара промолчала. Потом покачала головой и поморщилась.

– Посмотрим, – сказала она наконец.

Первой, с кем мы побеседовали, была Терри Уорли. Я организовал встречу на нейтральной территории в небольшом офисе поблизости от клиники и объяснил Терри, что Сара – профессиональная журналистка, которая готовит радиорепортаж. Ни Терри, ни кому-либо еще я не говорил, что этот репортаж будет транслировать Национальное общественное радио NPR. В сельской глубинке Северной Каролины NPR является синонимом прилагательного «либеральный», а нам было нужно доверие собеседников.

Сара постучала по микрофону.

– В целом это интервью будет вести Бенджамин. А я буду время от времени встревать, как начальница, – объяснила она Терри.

Я твердо сказал Саре, что буду ее партнером в создании этого репортажа. Журналистом я не был, но хотел поучиться у нее. Кроме того, мне было нужно иметь определенное влияние на то, как будет рассказана моя история. Сара понимала это и позволяла мне лидировать во многих беседах, которые мы проводили. Разумеется, это было важно и для нее тоже. В клинике она поняла, что люди скорее откроются мне, чем ей, приезжей.

– Наверное, Сара будет просить вас разъяснять некоторые специфические для Юга вещи. Сегодня утром мне пришлось рассказывать ей про печенье из пресного теста, – пояснил я Терри.

Она рассмеялась, но было заметно, что перед микрофоном она нервничает. Поэтому я начал с простых вещей:

– Каким врачом был Винс Гилмер?

Вспоминая своего доброго знакомого и бывшего начальника, Терри улыбалась. Она рассказала уже известную мне историю про мужчину с угрожающе высоким давлением. Денег у него было немного, и, узнав, сколько будет стоить прием, он собрался уезжать. Винс не позволил это сделать и принял его бесплатно. Ближе к вечеру этот пациент вернулся с мешком бобов, свежей кукурузы и кабачков со своего огорода.

– Вот так Винс и Кэти и выстраивали свою практику. Они были не про зарабатывание бешеных денег, – заметила Терри.

Почувствовав себя свободнее, Терри рассказала нам о бескорыстии Винса, о том, как он спонсировал детские баскетбольные команды и ходил на их игры после работы. Она сказала, что Винс любил детей, но пока не готов заводить собственных. По-видимому, это нежелание было одним из пунктов разногласий между ним и Кэти.

Я впервые услышал рассказ о некоторых подробностях брака Винса. По словам Терри, Винс и Кэти познакомились на медицинском факультете в Мобиле, а после вступления в брак переехали в Бристоль, штат Теннесси, где учились в ординатуре. Отдыхая в Аппалачах, они обнаружили в Кэйн-Крик небольшой дом, выставленный на продажу, и купили его, подумав, что после окончания ординатуры его можно будет превратить в свою клинику. Примерно так же поступила их ровесница Ли Энн Хэймон, организовавшая в соседнем доме ветеринарный пункт.

Винс не особенно распространялся о своих родных в Алабаме. По словам Терри, пара поддерживала более близкие отношения с семьей Кэти. Но в один прекрасный день Винсу позвонил его дядя и сказал, что посадил его отца на автобус в Эшвилл. С Долтоном были проблемы: он пил, бродяжничал и закатывал скандалы. Родственникам стало слишком трудно, и они решили вверить его заботам Винса.

– Сама я с ним почти не контактировала, – продолжила Терри. – А вот Винсу и Кэти приходилось в обед ездить домой, проверять, все ли с ним в порядке. И как-то раз его там не оказалось. Просто исчез куда-то. Им пришлось несколько часов разъезжать по округе в поисках, и, наконец, они нашли его на шоссе 25. Он сказал, что идет домой в Алабаму. Тут у нас с ним вышел небольшой инцидент.

– Какой инцидент? – уточнил я.

– Ну, они привезли его в клинику и попросили меня дать ему лекарство, – сказала Терри. – Я попыталась, а он швырнул таблетками в меня и сказал, мол, я собиралась его убить. Орал, что я из мафии.

Я спросил, что это было за лекарство.

– Вообще-то, я не знаю. Винс говорил, что у него шизофрения. Было похоже на деменцию или что-то такое, но он не был совсем уж стариком. Может, всего-то немного за шестьдесят, – проговорила Терри.

Винсу было трудно совмещать свою хлопотную работу с уходом за отцом, и после этого случая он перевез Долтона в Бротон. А затем, осенью 2003 года, Кэти и Винс совершенно неожиданно расстались.

– Это было как гром среди ясного неба. Никто такого не ожидал, – сказала Терри. – Однако, когда Винс объявил об этом Кэти, он уже нашел себе жилье. Типа, он так решил, и все тут.

– А какая-то причина у него была? – спросила Сара.

– Этого я не знаю. Кэти говорила, что ей он вообще ничего про это не сказал.

После этого Винс ударился в загул. Его знакомые решили, что это кризис среднего возраста.

– Он выпивал, постоянно сидел в своем любимом баре, – вспоминала Терри. – Завел себе подружку. Мы думали, все уляжется. А оно не улеглось, а вон как рвануло.

– Вы замечали что-то необычное в течение рабочего дня? Пациенты ничего не говорили? – поинтересовалась Сара.

– Нет. Ну, то есть он по-прежнему уделял каждому пациенту максимум внимания и времени, как и всегда. А что уж он делал после работы, так это его дело.

Кэти пробыла в Кэйн-Крик еще с месяц, а потом уехала обратно в Алабаму. Винс был ошеломлен тем, что она не захотела остаться.

– Правда? – спросила Сара.

– Мне пришлось долго объяснять ему это, – заверила Терри.

Потом Терри рассказала нам нечто, что заставило меня насторожиться. Меньше чем за полгода до расставания с Кэти Винс попал в серьезную автокатастрофу. Ему предстояло сдавать экзамен на сертификат семейного врача, и он очень волновался. По дороге на экзамен он врезался в телефонный столб, и его пикап перевернулся. В карете «Скорой помощи» его доставили в травматологическое отделение городской больницы. Придя в сознание, он сказал врачам, что его зовут Бобби Браун, и не узнал приехавшую к нему Кэти. Амнезия продолжалась примерно сутки, потом его выписали.

– Похоже, он получил серьезное сотрясение мозга. Или временную потерю памяти вызвала черепно-мозговая травма, что еще хуже, – произнес я.

– Ну и экзамены сдавать он очень не любил, – заметила Терри.

– Секундочку, вы хотите сказать, что он специально устроил аварию, чтобы не сдавать экзамен? – уточнила Сара. – Ведь это чистое безумие, более рискованного поведения и представить себе нельзя.

– Я хочу сказать, что он хотел новую машину. А этот экзамен он уже один раз провалил, – ответила Терри.

Я вспомнил, что говорил мне Томми об импульсивности Винса.

– А на суде эта авария упоминалась? – спросил я.

– Нет. Я пыталась сказать адвокату Винса, но он меня типа проигнорировал. А потом, как известно, Винс его уволил, – сказала Терри.

Я знал, что на суде Винс защищал себя сам, и это была катастрофа. Но мне было неизвестно, что за лечение отца он задолжал психиатрической больнице кучу денег, более двухсот тысяч долларов. Терри рассказала, что Винс ежемесячно получал отцовское пенсионное пособие, но по счетам больницы не платил. Обвинение ухватилось за этот факт как за главный мотив убийства.

Терри рассказала нам, что Винс не смог вразумительно объяснить ни почему он не использовал пенсию отца для оплаты его лечения, ни зачем заказал авиабилет на Аляску.

– А зачем он собирался на Аляску? – задала вопрос Сара.

– Отдохнуть. Так он тогда нам сказал. Но теперь я думаю… – протянула Терри и помолчала. – Теперь я думаю, что он собрался уходить.

Это первое интервью было утомительным для всех нас, и в первую очередь для Терри. За час с небольшим ее обычно бодрый и веселый тон стал тихим и печальным.

– Понимаете, Винс был мне другом, – сказала она. – Мы были как семья. Он присматривал за моими детьми, лечил моего сына от астмы. Казалось бы, ничто не предвещало…

– Как вы относитесь к нему сейчас? – спросила Сара.

– Жалею его. Не могу ничего с этим поделать. Он хоть поломал жизнь многим людям, но был хорошим человеком.

– Что вы имеете в виду, говоря о поломанных жизнях? – не понял я.

– Клинику пришлось закрыть. Кэти пришлось подать на банкротство. Многие потеряли работу, я в том числе. Я лишилась дома.

– Тогда почему вы жалеете его? – спросила Сара.

– Потому что мы потеряли деньги и вещи, – пояснила Терри, – а он потерял вообще все.

После беседы Терри передала нам целый мешок фотографий, газет и личных писем, имеющих отношение к Винсу, суду над ним и убийству. Мое внимание привлекли две фотографии. Первая была безобидной – сотрудники позируют на улице перед клиникой Кэйн-Крик. В окружении пяти женщин Винс опустился на одно колено, как футбольный нападающий перед игрой. Одетый в клетчатую рубашку, джинсы и треккинговые ботинки, он выглядел как человек, спустившийся с гор, а не вышедший из смотровой.

Вторая была пугающей. Черно-белое изображение распухшего небритого лица Долтона Гилмера с разбитыми губами и кольцевым шрамом на шее. Даже самый неискушенный любитель детективных сериалов сказал бы, что этого человека удавили. Я отложил фотографию в сторону. Была у Винса черепно-мозговая травма или нет, но он зверски убил своего отца. Сомнений в этом нет. Он виновен.

– Две трудносовместимые фотографии, – сказал я Саре, когда мы подводили итоги. – Парень на первой совершенно не похож на того, кто может… совершить такое.

– Люди слетают с катушек, – произнесла Сара, глядя в окно. – Мне вот интересен промежуточный период. Если он был одним человеком до убийства, а после него стал другим, то когда произошел этот сдвиг?

Терри повторила все то, что я уже знал о неделе, на которой произошло убийство. Впрочем, в ее рассказе был один новый эпизод, который засел у меня в голове. В среду 30 июня 2004 года, через два дня после убийства отца, Винс пригласил всех сотрудников пообедать в итальянском ресторане неподалеку от клиники. Они ждали, когда им принесут еду, и тут Винсу позвонили из управления шерифа округа Банкомб и попросили связаться с детективом Мартином. Он так и сделал. Детектив сообщил ему об обнаружении тела отца и об открытии уголовного дела по факту убийства.

Услышав об этом, Винс обессиленно откинулся на диванчик у стола и передал трубку Терри. Детектив Мартин отправил фотографии трупа Долтона на телефонный номер Винса для предварительного опознания. Телефон все еще был у Терри.

– Думаю, это он, но тебе нужно взглянуть, – протянула она телефон Винсу.

Он посмотрел.

– Да, сэр, – сказал Винс в телефон.

Что творилось в его голове в тот момент? И что происходило с его психикой потом?

Я надеялся, что ответить на эти вопросы поможет наша беседа с Томми пару дней спустя. Как и раньше, Томми говорил охотно и в то же время немного скованно. Сначала все было нормально. Как и в случае Терри, была заметна искренняя привязанность к дорогому другу и стыд за то, что он совершил.

– Винс был прекрасным врачом, – сказал Томми. – Пациенты его очень любили. Самое замечательное было в том, что они с Кэти прекрасно дополняли друг друга в работе. У Кэти был более конкретный подход. А если человек хотел потрепаться со своим в доску парнем, то это к Винсу. Моя задача была стоять у дверей и говорить: «Доктор Гилмер? Вас ждет следующий пациент». Иначе можно было и через час зайти в смотровую и увидеть, как они с пациентом травят друг другу байки про рыбалку.

Ориентируясь на мои вопросы, Томми рассказал о переменах, которые замечал в своем друге на протяжении предшествовавшего убийству года. Он категорически отказался говорить о браке Винса.

– А какие-то когнитивные проблемы вы замечали? – поинтересовался я. – Терри рассказала нам о его автокатастрофе.

– Я – нет, а он – да, – ответил Томми. – Помню, он как-то сказал, что ему трудно думать. Так и сказал: «Никак не могу сформулировать мысли. Мозг тормозит».

Томми много рассказывал о неделе убийства. К тому времени он уже не работал в клинике, но был с Винсом вечером среды, через несколько часов после того, как тот лично опознал тело. На мой вопрос, выглядел ли его друг иначе, Томми ответил отрицательно.

– По мне, это был последний раз, когда он был Винсом. В тот вечер он был таким… как всегда. А потом стал другим человеком, – произнес Томми.

– О чем вы с ним говорили?

– Да мы вообще не разговаривали. Просто, не говоря ни слова, просидели на крылечке пару часов, – ответил Томми.

– Вам не показалось, что убийство – это его рук дело? – добавила Сара.

– Ни в коем случае. Не думаю, что он сам понимал, что это его рук дело, – выпалил Томми.

Тем не менее на тот момент полицейские уже взяли Винса в разработку, а три дня спустя поместили его под домашний арест. В субботу Томми не смог до него дозвониться. Он решил, что Винса арестовали и увезли на допрос, и поехал к нему домой, чтобы взять на передержку его собаку. В доме никого не было. (Впоследствии Томми узнал, что Винс услышал, что кто-то подходит к дому, и решил, что это полицейский, и спрятался в подвале.) Томми взял собаку и поехал было к себе, но в конце улицы его остановил помощник шерифа. О последующем допросе он рассказывать не стал. Понятно, что ничего хорошего в нем не было.

Томми навещал Винса в тюрьме, тесно контактировал с ним во время суда и даже дал показания о его личности в качестве свидетеля защиты.

– А Винс хоть раз признался вам в том, что это сделал он? – спросила Сара.

– Нет. Сначала, когда его посадили в тюрьму, он все отрицал. Постоянно твердил: «Это не я». Но со временем пошли другие разговоры. В конце концов он перестал убеждать меня, что невиновен, и вместо этого заговорил о синдроме отмены СИОЗС. Он постоянно твердил, что нам единственно не хватает эксперта в судебном заседании, чтобы убедить всех, что так оно и есть. Вот если бы такой эксперт дал показания под присягой или если бы судья прочитал вот это исследование…

– А что вы на это говорили? – поинтересовалсь Сара.

– Я хотел сделать все возможное, чтобы помочь ему. Он был мне другом. Но человек во время всего этого…

Томми сбился. Он выглядел измученным.

– Это был другой человек, – пояснил он. – Даже когда судья зачитывал приговор и перечислял все, что он сделал, даже тогда я поймал себя на мысли: «Он не о Винсе говорит».

В ходе нашей беседы я обратил внимание на слово «долг», которое Томми употреблял едва ли не чаще всех других. Сначала оно возникло применительно к ссуде, которую дал ему Винс на запуск конфитюрного бизнеса. А потом оно сквозило в его рассказах о посещениях друга в заключении, показаниях в суде и письмах, которые он писал Винсу, когда того перевели в тюрьму строгого режима. Томми казалось, что он в долгу перед Винсом. Он по-прежнему питал глубокую привязанность к своему другу и испытывал в связи с этим очень противоречивые чувства.

Томми рассказал, что соглашался со всеми идеями Винса относительно защиты на суде, стараясь приободрить своего друга. Он честно признался, что не считает, что Винса нужно освободить, даже с учетом ухудшившегося состояния здоровья, хотя в душе хотел бы, чтобы всего этого вообще не произошло.

Было очевидно, что Томми трудно смириться с мыслью о том, что его добрый знакомый отбывает пожизненный срок в тюрьме строгого режима. Как и я, Томми смотрел на фотографию изуродованного трупа Долтона и понимал, что Винс убил своего отца. Сомневаться в этом не приходилось. И в то же время он осознавал, что в определенном смысле это не Винс удавил Долтона и выбросил его обезображенное тело на обочину.

Это был кто-то другой.

– Вы верите в его рассказы про СИОЗС или думаете, что он создавал видимость? – задала вопрос Сара ближе к концу нашей беседы.

– Не уверен, что можно создать видимость состояния, в котором он сейчас, – отметил Томми. – Думаю, что-то произошло в его голове. И, наверное… В общем, если такое произошло с Винсом, то может произойти с каждым из нас.

Он помолчал.

– Все мы в одном шаге от этого.

Не все испытывали столь же противоречивые чувства, как Томми. Возглавлявший следствие по делу Винса детектив Майкл Мартин был твердо уверен: Винс Гилмер прекрасно сознавал, что делает.

– Это вполне разумный парень. Никакие демоны им не овладевали, – твердо произнес он.

Детектив Мартин был первым, кто опрашивал Винса после убийства. Тем вечером, когда обнаружили тело, он приехал к Винсу домой. Это был не совсем допрос, но и не дружеский визит. На тот момент детектив Мартин уже считал, что в байдарочной истории Винса что-то не сходится. Постучав в дверь его дома, он не очень понимал, чего ждать. А иметь дело ему пришлось с умным представительным доктором, который, казалось, вовсе не удивлен новостью о смерти отца.

– Винс понимал, что он подозреваемый? – спросила Сара.

– Ему пришлось понять это по ходу нашего разговора, – ответил Мартин.

Винс представил детективу Мартину совершенно другую версию по сравнению с той, которую рассказывал коллегам по клинике. По его словам, он забрал отца из Бротона, они поужинали в закусочной во Флетчере, а по приезду домой поиграли во дворе с фрисби. Потом, незаметно от Винса, Долтон скрылся в неизвестном направлении.

Детектив Мартин не скрывал своего скептического отношения к этому рассказу, и через некоторое время Винс это понял.

«Вы не верите тому, что я вам рассказываю», – сказал он. «Нет, не верю», – отозвался детектив Мартин.

– А почему вы ему не поверили? – спросила Сара.

– Ну, мэм, я же в полиции уже двадцать три года, – сказал Мартин. Говорил он негромко, но с уверенностью. – Люди обычно спрашивают, типа: «Где вы нашли папу? Он мертв? Что с ним случилось? Когда я его увижу?»

– А он ничего такого не спросил?

– Ни разу.

В тот вечер детектив понял, что Винс убил своего отца. Ничто из происходившего впоследствии не пошатнуло его уверенности в виновности Винса. Он не видел в нем человека, которого оставил разум. Он видел в нем расчетливого хладнокровного убийцу, который спланировал все заранее. У него был финансовый мотив и билет в одну сторону на Аляску. Винс совершил убийство и лгал как в тюрьме, так и на суде. Отказавшись вдаваться в психологию («Что там сознание может, а что нет – это не ко мне»), детектив Мартин рассказал нам, что не заметил у Винса ни малейших угрызений совести.

Винс утверждал, что покачивания головы, челюстные спазмы, постоянно трясущиеся руки – это симптомы психического расстройства и тяжелого стресса, но детектив Мартин не верил.

– Он пытался манипулировать, – сказал он.

Он и другие полицейские подозревали, что Винс симулирует симптомы, и провели проверку. Без ведома Винса они установили в окружной тюрьме камеры видеонаблюдения. Их подозрения подтвердились. Винс демонстрировал симптомы только в присутствии кого-то еще – надзирателя, полицейского, адвоката. Предоставленный самому себе, он вел себя нормально и даже играл в баскетбол с другими заключенными.

К тому же детектив Мартин записывал телефонные звонки Винса из тюрьмы, и поймал его на словах о том, что он будет «разыгрывать врачебную карту», чтобы получать больше медицинской помощи. Было замечено, что Винс обучает заключенных преувеличивать их симптомы с целью получать якобы нужные им препараты.

Детектив Мартин видел в докторе Винсе Гилморе только манипулятивного высокомерного лжеца, уверенного в том, что он может перехитрить кого угодно.

– Позвольте, я спрошу вас прямо: у вас появлялись хоть малейшие сомнения в том, что это было предумышленное убийство?

– Нет, никогда, – без запинки ответил детектив.

Мы с Сарой проделали большую работу. Но к концу недели стало ясно, что нам предстоит выяснить очень и очень многое. С каждым новым собеседником история становилась все более запутанной.

Был ли Винс Гилмер лукавым социопатом, как считал детектив Мартин? Или его доконали последствия черепно-мозговой травмы и сидром отмены СИОЗС? К концу первой недели мы по-прежнему задавались все тем же вопросом, с которого начали нашу работу: кто он, добрый сельский врач или жестокий убийца?

Кое-какие ответы можно было почерпнуть из материалов суда над Винсом. За день до отъезда Сары мы поехали в Эбингдон, штат Вирджиния, где хранились протоколы судебного процесса. Было странным находиться в пятидесяти милях от тюремной камеры Винса и ходить по тем же госучреждениям, о которых нам совсем недавно рассказывали наши собеседники. Дожидаясь копий запрошенных нами документов, я пытался представить себе, что происходило в зале суда семь лет назад, когда решалась судьба Винса.

На обратном пути в Эшвилл мы обсудили наши дальнейшие шаги. Сара собиралась внимательнейшим образом изучить протоколы судебных заседаний, чтобы получить более полное представление о том, что случилось, и постараться прояснить главный вопрос – почему Винса признали надлежащим ответчиком, несмотря на его заявления о психическом заболевании?

Мне предстояло проанализировать медицинские документы из сокровищницы Терри. Но сначала я должен был сделать нечто более насущное.

– Тебе нужно написать Винсу в тюрьму, – сказала Сара. Эти слова заставили меня вздрогнуть. Было очевидно, что на следующем этапе двум Гилмерам придется встретиться лицом к лицу. Тем не менее я занервничал, и Сара это заметила.

– Ты же понимал, что без этого не обойдется, так ведь? Я к тому, что, если мы хотим разобраться в этой истории, вам двоим придется встретиться друг с другом.

– Понимаю. Но все-таки это нервотрепка. Я в жизни не бывал в даже в окружной тюрьме.

Мне вспомнился мой сон. Этот автомат. Эти дети.

Сара объяснила, что у меня есть возможность самому ответить на все заданные нами вопросы. Все, что у нас есть на данный момент, было получено из вторых рук. А личная встреча с Винсом даст нам сведения из первоисточника, которых сейчас нет. Кэти, жена Винса, куда-то пропала. По слухам, она переехала в Австралию.

– Со мной он говорить не будет. А с тобой еще как захочет, – заметила Сара.

– Вот этого-то я и боюсь, – проговорил я.

Я тянул с этим письмом несколько недель. Находил себе отговорки, мол, я же должен работать и собственными детьми заниматься. Работа с Сарой отняла у меня целую неделю, и я оказался в полном цейтноте. Казалось, что все дни состоят из бесконечной череды проблем.

Но реальной причиной было то, что в глубине души я понимал – написав Винсу, я отрежу себе пути к отступлению. Он узнает, где я.

Раз в пару дней я получал электронное письмо от Сары: «Ты уже написал ему?» И так же регулярно я отвечал ей, что пока у меня руки не дошли.

Так продолжалось почти три недели. В конце концов я больше не смог тянуть с этим. И однажды вечером, уложив детей спать, я уселся за письменным столом в задней части нашего дома. Заварив себе чаю, я открыл ноутбук и сходил на кухню за той самой недопитой бутылкой виски.

Вот что у меня получилось:

16 ноября 2012

Уважаемый доктор Гилмер!

Меня зовут Бенджамин Гилмер, и последние три года я работаю врачом в клинике Кэйн-Крик. Я уже давно подумывал написать вам. Вероятнее всего, вы даже не догадываетесь о том, что по иронии судьбы в Кэйн-Крик теперь практикует другой доктор Гилмер.

В первую очередь этим письмом мне хотелось бы сказать, что ваши пациенты обожали вас. До сих пор они все до единого высоко ценили вас как врача. Они отзываются о вас как о «добром скромном человеке, который делал для населения все, что мог». Все они были потрясены происшедшим, и многие до сих пор отказываются верить, что это сделали вы.

Я получил в Кэйн-Крик интересный опыт. Прежде всего это моя первая работа после клинической ординатуры в Эшвилле, которая, как вам известно, предполагает серьезные испытания. Каждый день я получаю неоднозначные напоминания о вас. Сперва были сбиты с толку пациенты, которые думали, что вы вернулись, а потом запутался я сам, поскольку их рассказы и впечатления о вас совершенно не совпадают с тем, что писали газеты и о чем говорилось на суде.

Я разговаривал с Томми и Терри, которые, разумеется, крайне огорчены случившимся, но искренне скучают по вам. Томми не слишком распространялся, но сказал мне, что вы были из тех людей, кто отдаст ближнему последнюю рубашку, и никогда не отказывали пациентам.

Я унаследовал многое из созданного вами в Кэйн-Крик и благодарен вам за труды и заботы на благо местного населения. Большинство навсегда запомнят вас как доброго и преданного своему делу врача. Как любознательный и сострадательный человек, я естественным образом захотел выяснить, что происходило с вами в преддверии случившегося. Память о вас еще жива в стенах клиники, и для меня, вашего однофамильца, она еще заметнее. Некоторые думают, что мы двоюродные или даже родные братья. К тому же сейчас я примерно в том же возрасте, что и вы на момент вашего ухода в 2004 году.

Я хотел встретиться с вами лично, но в то же время боялся этого. На протяжении нескольких месяцев я был в известной мере зациклен на мысли о необходимости разобраться, что же произошло, и выслушал целую мозаику рассказов пациентов о вас в преддверии того июньского дня. Я все откладывал встречу с вами, но недавно со мной связались из радиопрограммы «Настоящая Америка» и попросили рассказать о моем опыте в качестве вашего последователя. Сперва я отказался, поскольку посчитал это неуместным для врача. Но затем согласился, потому что подумал, что это поможет мне и местным жителям узнать правду и попытаться исцелить нанесенную рану. Я почувствовал, что если не узнаю правду, то неизвестность будет преследовать меня до конца жизни. И еще мне хотелось бы иметь возможность сказать своим пациентам: «Да, я виделся с ним, и с ним все нормально». Если позволите, я хотел бы приехать в тюрьму и познакомиться с вами. Мне хочется задать вам несколько вопросов и сообщить новости о Кэйн-Крик. Я не знаю, как пойдет дело, но, возможно, у меня получится встретиться с вами незадолго до Рождества.

Пожалуйста, отправьте ваш ответ на адрес Центра семейной медицины в Кэйн-Крик.

Искренне ваш,

доктор Бенджамин Гилмер.

Следующим утром по дороге на работу я отправил письмо из почтового отделения в Кэйн-Крик. Подумал, что местный почтовый штемпель вызовет у адресата тоску по былым временам. Страх не позволил мне указать на конверте мой домашний адрес. Определенная дистанция была по-прежнему необходима, но как семья мы уже утратили анонимность.

Он знает, где я.

«Теперь остается только ждать», – подумал я.

Ждал я несколько недель. Весь остаток ноября и начало декабря я проверял почту клиники дважды в день – по приезду на работу и перед отъездом с нее. Лора привыкла к тому, что я спрашиваю ее о письмах. Со временем мы стали обходиться без слов – при виде меня она просто мотала головой.

К рождественской вечеринке нашего коллектива я уже практически утратил надежду на ответ. Я стоял на кухне Майка Коладонато, пил коктейли и старался выбросить Винса Гилмера из головы. Но я не мог сосредоточиться ни на обсуждении сезонной вспышки гриппа, ни на добродушных подтруниваниях Майка над всеми присутствовавшими. Меня не порадовала даже традиционная церемония обмена подарками.

Я пошел за очередной порцией закусок, когда передо мной неожиданно возникла Лора.

– Доктор Гилмер, оно пришло сегодня вечером.

Я замер на мгновение.

– Что пришло?

– Он вам ответил, – сказала Лора.

В комнате воцарилась тишина. Лора вручила мне конверт с обратным адресом тюрьмы в Вирджинии. Он был легким.

Я предпочел бы вскрыть его и прочитать письмо дома вместе с Дейдре. Но сказанное Лорой услышали все, и теперь люди смотрели на меня. Они тоже ждали этого письма.

Я надорвал конверт.

Короткое письмо было написано от руки.

Уважаемый доктор Гилмер!

Я знаю, кто вы. Спасибо за ваше письмо, но вы украли у меня все. Кэйн-Крик все еще принадлежит мне. Вот выберусь из этого гадюшника и приду за тобой. Найду тебя, и ты поплатишься.

Не говоря ни слова, я рванулся к дверям, ища спасения в холодном воздухе. Меня трясло, мысли путались. Я чувствовал, что не властен ни над чем вообще.

«Погоди, милый», – крикнула вдогонку мне Дейдре. Но я не остановился.

На улице я постарался собраться. Смотрел на горы за домами, частично освещенные лунным светом. Глубоко вдыхал чистый холодный воздух. Я написал такое продуманное и безобидное письмо. Непонятно, как можно было прочитать его и захотеть причинить мне зло.

Из входной двери вышла Дейдре.

– Ты в порядке? – спросила она, обняв меня.

– Нет, – ответил я громко и резко. – Я представился гребаному убийце. Теперь он точно знает, что мы здесь. И ему это не нравится.

Я отдал письмо Дейдре, и она прочитала его в отсветах огней на рождественской елке.

– Бог ты мой, – проговорила она.

– Да уж.

– Он же оттуда никогда не выйдет, да? – спросила Дейдре.

Точно я сказать не мог. Минут через десять я достаточно успокоился, чтобы вернуться на вечеринку.

– Наверное, пора еще по коктейлю, – сказала Дейдре.

Мы вернулись вместе. Рождественские песни приглушили, люди притихли. С бокалом в руке я смотрел на гигантских размеров рождественскую елку высотой не меньше трех метров. Ко мне тихонько подошла Лора.

– Доктор Гилмер, это мы написали письмо, – сказала она дрожащим голосом. – В шутку. Плохая получилась шутка. Простите меня, пожалуйста, мне так стыдно.

Я побледнел. Прежде чем я смог что-то сказать, заговорил Майк:

– Это была еще и моя идея. Мы думали, получится прикольно, и не сориентировались в ситуации. Моя вина. Не сердишься?

– Ладно, не сержусь, – пробормотал я.

Все старались отшучиваться по этому поводу. Но я был возмущен и сильно расстроен. Мое рождественское настроение испарилось, и я не видел смысла дожидаться обмена подарками. Поэтому через пару минут я прихватил супругу, вежливо поздравил всех с наступающим и снова направился к дверям.

– Вечеринка удалась на славу, – сказала Дейдре в машине.

– Как только им в голову такое взбрело? – проворчал я.

Дейдре положила руку на мое плечо:

– Милый, в этой игре на кону только твоя шкура. Ты здесь единственный, кто носит фамилию Гилмер.

Со временем я переступил через это. Майк позвонил и извинился еще раз. Сгорающая со стыда Лора написала мне трогательную записку и испекла нам тортик. Это был всего лишь очень неудачный розыгрыш. Никто из причастных действительно не понимал, насколько глубоко я вовлечен в дела другого доктора Гилмера в эмоциональном плане и насколько мне страшно. И не по их вине – откуда им было знать?

Примерно через неделю я уже посмеивался по этому поводу. Начал думать, что, возможно, так и не получу ответа и мне придется довольствоваться беседами с друзьями и бывшими коллегами Винса Гилмера. Я могу прочитать сотни страниц судебных протоколов. Могу найти членов его семьи и связаться с ними. Могу приблизиться к истине максимально близко, даже не встречаясь с этим человеком лично. Возможно, так будет даже лучше, убеждал я себя. Возможно, я смогу обрести душевный покой даже в отсутствие весточки от него.

К Новому году я практически убедил себя.

А потом получил ответ Винса Гилмера.