На лекции «Введение в психологию», посвященной памяти, я читаю студентам младших курсов список слов: «грезы», «кровать», «отдыхать» и так далее. Потом я прошу записать все, что они запомнили. Неизбежно оказывается, что студенты упоминают слово «спать» или «сон», хотя я его не говорила. Слова одной семантической сети — те, которые из-за неустанного повторения стали ассоциироваться со сном, — активировали в головном мозге идею сна. Студенты вспоминают слово «сон», как будто действительно его слышали, но это не так.
Когда людям говорят «кровать», они невольно слышат «сон». Когда им говорят «гены» или «интеллект», они — особенно в Соединенных Штатах — не могут не услышать слово «раса». Поэтому читателей, для которых эта тема нова, может удивить следующий факт: нет никаких доказательств, что межрасовые различия в таких сферах, как образование, объясняются генетическими причинами. Когда рассказывают, что из-за генов расы отличаются настойчивостью, сознательностью, креативностью, способностью к абстрактным рассуждениям и другими сложными чертами, имеющими отношение к социальному неравенству в современных развитых странах, относиться к этим историям следует как к байкам.
Однако в книге о генетике нельзя обойтись без обсуждения проблем расы и расизма. Наука о наследственности переплелась с расистскими идеями на самом раннем этапе своего развития и впоследствии была использована для обоснования соответствующих действий. Расисты с большим энтузиазмом присваивают себе генетику и в XXI веке[108]. Если избегать любого упоминания расы, возникнет вакуум, который заполнится ложными представлениями и будет интерпретирован как молчаливое одобрение научного расизма. С другой стороны, «расология» десятилетиями отравляет дискуссию о связи генетики с классовой структурой общества и перераспределением ресурсов, поэтому возникла тенденция из благих побуждений, ради приверженности антирасизму, с ходу отвергать информацию о генетическом воздействии на социальные и экономические результаты. Крайне важно, таким образом, отделить эмпирическую реальность генетического влияния на индивидуальные различия в области социально-экономических достижений от расистских разглагольствований о различиях между человеческими группами.
В этой главе я хочу рассказать вам о том, почему сегодняшняя «реинкарнация» научного расизма с уклоном в генетику неверна с эмпирической точки зрения и зашорена с моральной. Сперва я объясню, что генетики подразумевают под происхождением и почему нельзя сводить его к расе. Потом я перейду к вопросу организации генетических исследований. Их проводят преимущественно белые ученые с привлечением преимущественно белых участников, и такая ситуация создает почву для ложных межрасовых сопоставлений и грозит усугубить диспропорции между расовыми группами. Я скажу, почему исследования генетических причин индивидуальных различий внутри популяции не дают нам информации о причинах межгрупповых различий и почему это неправильное восприятие статистики повсеместно бывает подкреплено расистскими предубеждениями о превосходстве белых. В заключение мы подумаем о том, почему в условиях грядущей лавины мультиэтнических геномных данных не стоит бояться, что появление каких-то статистических результатов поставит под угрозу приверженность антирасизму и расовому равенству.
Мои дедушки и бабушки — христиане-пятидесятники — заучивали наизусть целые фрагменты Библии и призывали детей и внуков следовать их примеру. Лично мне всегда плохо давались родословные, все эти «Иорам родил Озию», «Иосия родил Иоакима». Было непонятно, какой вообще может быть смысл в этих долгих перечнях имен.
Теперь я понимаю, что авторы библейских генеалогий были движимы тем же порывом, который в XXI веке мотивирует людей подписываться на Ancestry, FamilyTree, MyHeritage и тому подобные сервисы, где благодаря генетическому тестированию в сочетании с архивными записями можно попробовать построить свое семейное древо на поколения в глубину. Тот же порыв побудил мормонов устроить в Юте специальное хранилище с именами умерших, которое способно выдержать ядерный взрыв[109]. Знание о том, кто кого породил, подпитывает и легализует нашу идентичность. Генеалогия позволяет пестовать чувство причастности и солидарности: «Мы — одна семья».
О ком вы вспоминаете при слове «родные»? Мне приходят в голову собственные дети и их отец, мама, папа, мачеха, родной брат с женой и дети, которые у них могут когда-нибудь появиться, брат по отцу и сводные сестры, трое папиных братьев и сестер, четверо двоюродных братьев и сестер с его стороны, трое братьев и сестер мамы и четверо двоюродных братьев и сестер с ее стороны, двоюродные племянники и племянницы. Эмоциональные узы и генетическое родство со всеми этими людьми разное — с кем-то сильное, с кем-то почти отсутствует. Но все они — мои родственники.
По мере углубления в прошлое семья быстро начинает ветвиться, так как число предков удваивается с каждым поколением: двое родителей, четверо дедушек и бабушек, восемь прадедушек и прабабушек, и так далее и тому подобное. Тридцать три поколения назад, то есть около тысячи лет, должно получиться 233 = 8 589 934 592 предка.
Конечно, в те времена на всей планете не было восьми с лишним миллиардов человек. Дело в том, что некоторые люди стали вашими предками множество раз. Например, мои дядя Шон и тетя Кристин — дальние родственники. Их дедушки были братьями, поэтому у Стерлинга, моего двоюродного брата, не шестнадцать (24) прапрадедушек, а всего четырнадцать, и одна пара появляется в его семейном древе дважды. Ветви начинают повторяться, родословная «сворачивается» внутрь себя.
Браки с троюродными родственниками лишь одно из явлений, которые, скажем так, осложняют человеческую генеалогию. Исторически наши предки жили в своих селениях. Они подыскивали себе пару и рожали детей недалеко от места, где родились сами, а миграции, особенно на большие расстояния, были в те времена редкостью. Даже в наш век реактивных самолетов и федеральных автострад среднестатистический американец живет всего в двадцати девяти километрах от своей матери[110]. К тому же среди своих географических соседей люди предпочитают выбирать партнеров одного языка, культуры, социального класса.
Поскольку половое размножение — сложная штука, для определения времени существования общего предка всех ныне живущих людей, то есть человека, который будет присутствовать во всех родословных, потребовались довольно сложные вычисления. Оказалось, что жил он не так уж давно, не раньше нескольких тысяч лет тому назад[111]. По осторожным оценкам, это было примерно в 1500 году до н. э. — хетты тогда учились ковать железное оружие. Но некоторые называют 50 год н. э., то есть времена, когда Нерон играл на кифаре, наблюдая за пылающим Римом. Если погрузиться в историю еще глубже, между 5000 и 2000 годами до н. э., когда шумеры придумывали свою письменность, а в Египте воцарилась первая династия, мы достигнем еще более примечательных времен. Все жившие тогда люди, если только они оставили потомков, были общими предками всего современного человечества. Если бы можно было проследить наши родословные так далеко, они бы сошлись воедино.
Это может показаться невероятным, ведь наши недавние предки в своем большинстве жили и умерли в каком-то одном месте, отделенном от других уголков планеты непреодолимыми расстояниями. Чтобы осмыслить такой факт, надо прикинуть, сколько предков у вас могло быть тысячу лет назад. Тогда станет ясно, что даже такие редкие события, как дальние миграции и появление общих детей у представителей разных классов, языков и культур, время от времени неизбежно происходили во всех родословных.
Именно эти редкие события связывают каждого из нас с остальным человечеством, и в конечном счете оказывается, что ваши родственники — и мои родственники тоже, а мои родственники — ваши. «Семейные деревья обширны и крайне запутанны, — подытожил популяционный генетик Грэм Куп. — Никто из нас не произошел от одной-единственной группы людей». Все мы имеем законное право считать себя членами большой человеческой семьи. «Мы — потомки всех людей, населявших мир»[112].
Давайте еще немного усложним вопрос. До сих пор речь шла о генеалогических предках, однако эти люди не обязательно ваши предки генетически, особенно если уйти на много поколений в прошлое. Если не считать половых хромосом X и Y, от отца вы унаследовали двадцать две хромосомы. При образовании того самого сперматозоида, благодаря которому вы появились на свет, хромосомы, полученные вашим отцом от его родителей, обменялись кусочками генетического материала и возникла новая, уникальная для вас последовательность ДНК. В среднем при передаче генома следующему поколению происходит тридцать три таких рекомбинационных события, поэтому унаследованные двадцать две хромосомы можно разбить на 22 + 33 = 55 фрагментов, которые восходят либо к дедушке, либо к бабушке по отцу.
Все это происходило и в предыдущем поколении, поэтому унаследованные вами хромосомы можно было бы разбить на 22 + 33 × 2 = 88 фрагментов, восходящих к кому-то из четырех прадедушек и прабабушек по отцовской линии. На этом уровне вашей родословной число фрагментов (88) значительно превышает число генеалогических предков (4), так что вы почти гарантированно унаследовали ДНК этих людей.
Но потом ситуация быстро меняется. Отступив сорок два поколения назад — столько отделяет Иисуса от Авраама, — вашу ДНК можно было бы разбить на 2 × (22 + 33 × 41) = 2750 фрагментов, которые должны восходить к кому-то из 241 предков. Больше двух триллионов. Разумеется, это огромное преувеличение, и некоторые предки повторяются по многу раз, но их все равно много, намного больше, чем фрагментов ДНК. Следовательно, вероятность найти у вас в геноме ДНК любого отдельно взятого генеалогического предка, жившего хотя бы девять поколений назад, чрезвычайно мала.
Осознание того факта, что от значительного большинства далеких генеалогических предков мы не унаследовали вообще никакой ДНК, помогает нам принять две истины, которые в противном случае могли бы показаться парадоксальными. Во-первых, если уйти в прошлое всего на несколько тысяч лет, родословные всех людей в мире сойдутся, — и неважно, где они живут сейчас. Все мы происходим от тогдашних людей. Во-вторых, сегодня жители разных частей света генетически отличаются друг от друга, и эти различия могут быть очень старыми, намного древнее нескольких тысяч лет.
Один из ваших генеалогических предков — мужчина-завоеватель — мог изнасиловать женщину, ставшую другим вашим генеалогическим предком, и это событие соединило вашу родословную с родословными тех, кто живет теперь на другом конце планеты. Однако вполне вероятно, что в вашем геноме не осталось ни следа ДНК того мужчины (опять же, если не считать хромосомы Y), и вероятность, что живший в далеком прошлом генеалогический предок является одновременно и генетическим предком, невелика. Генеалогические предки регулярно «выпадают» из нашего генома, а с ними уходят и генетические связи с отдаленными народами.
Итак, вы наследуете ДНК лишь крохотной доли общего пула генеалогических предков, и в основном ваши предки жили, рожали детей и умирали недалеко друг от друга. Поиск пары был ограничен не только географией, но и сложными культурными правилами, регулирующими доступность половых партнеров, и все это привело к тому, что генетическая изменчивость людей имеет определенную структуру: существуют закономерности, согласно которым люди генетически похожи и отличаются между собой.
В наиболее значительных закономерностях сходств и различий в генетике разных людей отразились крупнейшие географические границы и барьеры: моря, океаны, пустыни, континентальные водоразделы. Люди, генетические предки которых жили в Восточной Азии, генетически ближе друг к другу, а не к тем, чьи генетические предки проживали в Европе. Статистические паттерны генетических сходств и расхождений можно тем самым суммировать путем группировки людей на основе генетического подобия, а потом назвать полученные категории по соответствующим частям света (Африка, Азия, Европа). Это вполне здравая терминология. Африканское происхождение, например, ученые воспринимают как сокращенное обозначение группы, члены которой генетически схожи благодаря наличию общих генетических предков, живших на Африканском континенте.
Однако развитие научных методов анализа закономерностей в генетических сходствах и различиях человеческих популяций вкупе с географическим обозначением кластеров общего генетического происхождения заставило некоторых бить тревогу. Не приведут ли изыскания генетиков к тому, что раса вновь превратится из социального конструкта в биологическую реальность? Это пугающая перспектива, ведь представление о биологическом характере расы издавна было оправданием расового гнета. В книге Fatal Invention: How Science, Politics, and Big Business Re-Create Race in the 21st Century («Фатальное изобретение: как наука, политика и крупный бизнес вновь обращаются к расе в XXI веке») Дороти Робертс пишет: «Превращение расы в биологическое понятие всегда выполняло важную идеологическую функцию. <…> Такая трактовка расы давала единственно возможное “моральное оправдание” <…> существованию рабства в обществе, провозглашавшем равенство своим самым драгоценным идеалом»[113]. Утверждая, что биологическая концепция расы «в лучшем случае проблематична, а в худшем — вредна», Робертс и трое ее коллег призвали ученых заменить слово «раса» такими терминами, как «происхождение» и «популяция»[114].
От разграничения происхождения и расы иногда отмахиваются на том основании, что все это софистика, с помощью которой ученые обсуждают межрасовые биологические различия без употребления слова на букву «р». «Генетики теперь любят вместо рас говорить о популяциях, и мне сложно их винить», — походя заметил в интервью для одного подкаста Чарлз Мюррей, прославившийся благодаря The Bell Curve (колоколообразной кривой)[115]. Такого рода комментарии смешивают расу и генетическое происхождение и тем самым не дают угаснуть мысли, что межрасовые неравенства в результатах жизни непременно должны быть связаны с врожденными биологическими различиями. Следовательно, крайне важно понимать, почему так поступать нельзя.
Шер Хоровитц, главная героиня вышедшего в 1995 году фильма «Бестолковые», говорит об одной из своих конкуренток, что та «напоминает о Моне»: «Издалека его картины смотрятся нормально, а вблизи какая-то мазня».
Такое сравнение подходит и для анализа генетической структуры человеческих популяций: издалека паттерны проявляются достаточно четко, и сверхпопуляции совпадают с большими континентами.
Вблизи, однако, закономерности начинают выглядеть не так чисто, хотя и не исчезают полностью. Проведенное в Европе исследование «связи генов с географией» действительно показало, что люди, все дедушки и бабушки которых проживали на территории современной Франции, генетически более схожи друг с другом, чем с людьми, чьи дедушки и бабушки проживали на территории современной Швеции, но некоторые итальянские кластеры при этом оказались генетически отдалены от других итальянских кластеров, а те, в свою очередь, были ближе к кластерам людей, дедушки и бабушки которых происходили из Швейцарии. А ведь в выборку не включали ни евреев, ни тех, чьи дедушки и бабушки были из разных мест.
На уровне отдельного человека вся ясность, которая была видна на расстоянии, рассеивается окончательно. Где ни проведешь границы, всегда найдутся те, чье прошлое в них не впишется. В особенности это касается семей, которые сложились в результате колониализма, порабощения, оккупации, миграций и войн: часто эти процессы силой сводят разделенные ранее народы и тем самым бросают вызов простой категоризации согласно паттернам, которые казались издалека столь очевидными.
Тем не менее на какой-то части картины Моне все же можно опознать небо, и точно так же можно назвать определенную часть человеческой популяции людьми не просто европейского, а североевропейского происхождения. Или даже совсем сузить категорию до «белых британцев».
Если закономерности генетического происхождения напоминают Моне, то деление на расы больше напоминает картину Мондриана с его четко разграниченными, контрастными, яркими основными цветами. Расовые категории дискретны и взаимоисключающи. В США перепись населения проводится с 1790 года, но лишь в 2000 году появилась возможность отнести себя к более чем одной расе. Кроме того, расовым категориям присуща иерархичность, поскольку такого рода классификация призвана ограничить доступ к власти, богатству, физическому пространству. «Раса эссенциализирует и стереотипизирует людей, их социальное положение и рейтинг, их поведение в обществе», — писали Одри и Брайан Смедли в обзоре антропологических и исторических воззрений на расовую проблему[116].
Следует подчеркнуть: я не утверждаю, что раса и происхождение совершенно независимы друг от друга. Конечно, расовые группы отличаются генетическим происхождением, и это соответствие сформировано социальной и правовой историей расовой классификации. В Соединенных Штатах, например, на законодательном уровне действовала обязательная сегрегация рас (существовали школы, питьевые фонтанчики, железнодорожные вагоны, плавательные бассейны и прочие места «только для белых»), поэтому требовалось четко определить, кого считать белым, а кого нет. В начале XX века в нескольких южных штатах приняли расовые законы с «правилом одной капли крови»: человек, у которого хотя бы один из предков не принадлежал к белой расе, терял право занять место наверху американской расовой иерархии. Виргинский Закон о расовой чистоте 1924 года выражал это следующим образом: человек считается белым, если в нем «нет ни следа какой-либо небелой крови». «Правило одной капли» — крайнее проявление «понижающих» правил, согласно которым детей смешанных пар причисляют к расовой категории родителя, относящегося к низшей в социальном отношении расе.
Из-за существования в прошлом «понижающей» расовой классификации, закрепленной общественными и юридическими нормами, современные американцы, считающие себя белыми, крайне редко имеют хоть какое-то неевропейское генетическое происхождение: согласно одному из исследований, лишь у 0,3% кто-то из предков был африканцем. В то же время потомков людей, насильно привезенных из Африки в США в качестве рабов, исторически относили к черным, и поэтому почти все (по одному из исследований, 99,7%), кого общество сейчас относит к темнокожим, хотя бы отчасти имеют африканское генетическое происхождение[117].
Тем не менее, несмотря на почти полное соответствие между исключительно европейским генетическим происхождением и принадлежностью к белым, а также между некоторым африканским генетическим происхождением и принадлежностью к черной расовой категории, все равно было бы ошибочно считать расу синонимом происхождения. На то есть четыре причины.
Во-первых, при делении на расы некоторым различиям между людьми уделяют повышенное внимание, а другие принижают. Эти особенности зависят от культурных и исторических обстоятельств. Если заглянуть в труды евгеников начала XX века, «расовые проблемы», которые занимали их умы, могут показаться поразительно странными. Почитайте размышления о «расовом вопросе» Карла Бригама, профессора психологии из Принстона и одного из первых сторонников тестирования умственных способностей: он пытается разобраться, сколько нордической, альпийской и средиземноморской крови течет в жилах иммигрантов из различных европейских стран[118]. Итальянцам, ирландцам и евреям, волна за волной приезжавшим в США, первоначально отказывали в принадлежности к господствующему в стране «белому классу»[119]. Социальная обусловленность определения расы неизбежна, ведь, в отличие от происхождения, она изначально подразумевает иерархию и служит для структурирования доступа к различным пространствам и власти в обществе.
Во-вторых, причисление человека обществом к той или иной расе не связано напрямую со степенью унаследованных им генетических отличий. Африканские популяции, например, примечательно разнообразны генетически, и некоторые группы африканцев отличаются друг от друга сильнее, чем европейцы от жителей Восточной Азии. В Америке тем не менее любого человека африканского происхождения отнесут к категории черных. Люди южно- и восточноазиатского генетического происхождения не похожи настолько, что южных азиатов обычно считают отдельной континентальной сверхпопуляцией[120]. При этом — по определению Бюро переписей США — к расовой категории азиатов относятся те, кто «происходит от любого из коренных народов Дальнего Востока, Юго-Восточной Азии и Индийского субконтинента»[121].
В-третьих, внутри каждой группы, отождествляющей себя с какой-то расой, может существовать целый спектр подгрупп, происходящих из разных частей света, и из-за этого почти невозможно даже с минимальной достоверностью установить происхождение конкретного человека, имея в руках только информацию о его расовой принадлежности. Как уже было сказано, почти 100% людей, считающих себя афроамериканцами, имеют какое-то африканское происхождение (которое само по себе является очень разнородной сверхкатегорией), но при этом более 90% из них имеют и предков-европейцев[122]. Можно с довольно большой уверенностью сказать, что американец, называющий себя белым, будет иметь европейское генетическое происхождение, но обратное будет неверно: те, кто имеет некоторое число европейцев среди своих предков, могут причислять себя практически к любой расовой категории.
В-четвертых, в случае происхождения возможна очень детальная количественная оценка, а с помощью знакомой расовой терминологии эти подробности описать невозможно. Как я говорила выше, из-за социального «правила одной капли крови» американцы, которые называют себя белыми, редко будут иметь хоть какое-то неевропейское генетическое происхождение, поэтому в данном случае, кажется, расовая самоидентификация и генетическое происхождение совпадают. Но даже популяции исключительно европейского происхождения все равно имеют внутреннюю генетическую структуру, отражающую географические тонкости и всевозможные языковые, культурные и классовые различия, влияющие на выбор полового партнера.
Для изучения этой скрытой и даже «загадочной» структуры ученые-генетики обычно применяют «метод главных компонент» (PCA). Он позволяет проанализировать паттерны генетического сходства между людьми — которые отражают наличие у них общих предков — и выделить набор главных компонент, несущих информацию о происхождении[123]. Эти переменные непрерывны (как рост бывает высокий, низкий, средний) и не подразумевают деления по принципу «да или нет». Нередко исследования включают сорок и более главных компонент с информацией о происхождении, даже если речь идет о группе, которая на бумаге кажется довольно однородной (например, о людях, которые считают себя «белыми британцами»)[124]. Такой подход позволяет детально ее охарактеризовать, а не включать скопом в одну расовую категорию, и главные компоненты с информацией о происхождении невозможно было бы интерпретировать с точки зрения расы.
Учитывая все эти факторы, Робертс и ее коллеги суммировали различия между расой и происхождением следующим образом. «Происхождение, — пишут они, — это концепция, основанная на процессе, утверждение о связи между отдельными людьми с точки зрения генеалогии и, следовательно, очень личное понимание геномного наследия человека. Раса же является концепцией, основанной на паттерне. Она подталкивает ученых и обывателей делать выводы об иерархической организации человечества и привязывает человека к заранее определенной группе, очерченной географически или представляющей собой социальный конструкт» (курсив мой)[125].
Когда-то «расологи» любили указывать на разницу между черепами людей, отнесенных к разным расам. Их современные последователи склонны обосновывать существование врожденных расовых различий скорее паттернами генетического происхождения. Однако, как я уже говорила в этой главе, более внимательный разбор таких данных четко демонстрирует: «раса не выдерживает научной проверки, точка»[126]. Генетические данные не доказывают, что раса — это биологическая реальность. По иронии, понимание различий в генетическом происхождении между очерченными обществом расовыми группами помогает осознать, почему современная «расология» является лженаукой. В следующем разделе я расскажу о том, как генетические различия между популяциями осложняют попытки — часто злонамеренные — делать выводы о причинах межпопуляционных различий на основе индивидуальных различий внутри популяции, открытых благодаря полногеномным исследованиям.
Во-первых, популяции отличаются наличием и распространенностью определенных генетических вариантов: какой-то из них может быть редким в одной популяции и часто встречаться в другой[127]. Около трех четвертей генетических вариантов находят лишь в одной континентальной или даже субконтинентальной группе, причем популяции африканского происхождения наиболее разнообразны в генетическом отношении. Вследствие этого варианты, наиболее важные для фенотипа в одной популяции, не обязательно будут иметь такое значение в другой: например, одна из мутаций гена CFTR вызывает более 70% случаев муковисцидоза в популяциях европейского происхождения и меньше 30% — в популяциях африканского происхождения[128]. Тем самым исследования, которые лучше отражают генетическое разнообразие человечества, имеют поразительный потенциал: они могут привести к открытию новых генетических вариантов, которые не найти, если заниматься исключительно европейскими популяциями. Изучение африканцев из Эфиопии, Танзании и Ботсваны, например, позволило обнаружить варианты, влияющие на пигментацию кожи: этот показатель сильно варьирует у разных народностей континента от светлокожих бушменов до очень темных носителей нило-сахарских языков в Восточной Африке[129].
Во-вторых, популяции отличаются паттерном неравновесного сцепления генов, то есть корреляцией генетических вариантов между собой. Популяции африканского происхождения и здесь достойны особенного упоминания, так как этот показатель у них ниже и варьирует у разных групп на континенте[130]. Как уже говорилось, в полногеномных исследованиях обычно измеряют не все буквы ДНК до единой, а скорее небольшую подгруппу однонуклеотидных полиморфизмов, поэтому результаты могут зависеть от ассоциаций с самим измеренным ОНП или с любым генетическим вариантом, неравновесно сцепленным с этим ОНП. Дьявол кроется в этой технической мелочи: тот же самый генетический вариант может быть ассоциирован с неким результатом в разных популяциях, но полногеномное исследование одной популяции все равно не получится экстраполировать на другую, потому что фактически измеренные ОНП могут по-разному «метить» этот причинный вариант.
Подытоживая, нельзя и не следует ожидать, что результаты полногеномных исследований можно будет перенести на популяции другого генетического происхождения или на другие социально определенные расы. Открытие, сделанное в одной группе, не обязательно будет применимо к другой, а если исследовать другую группу, можно открыть и новые гены. Это предположение подкреплено научными данными. Если посмотреть на различные наборы фенотипических черт — от липопротеинов высокой плотности до шизофрении, — полигенные индексы, вычисленные на основе анализа популяций европейского происхождения, оказываются слабее связаны с фенотипами, измеренными в других популяциях, в том числе африканского происхождения[131]. Когда ученые использовали полногеномные исследования уровня образования для определения полигенного индекса в выборках, состоящих из лиц европейского происхождения, считающих себя белыми и живущих в Великобритании, Висконсине и Новой Зеландии, полученный балл срабатывал и улавливал более 10% дисперсии по этому параметру. Однако при проверке того же индекса на выборке афроамериканцев — все из них, как и ожидалось, имели как минимум некоторое африканское происхождение — ассоциация с уровнем образования оказывалась выражена намного меньше[132]. Как показали исследования более простых в генетическом плане фенотипов, в том числе муковисцидоза и цвета кожи, будущие генетические исследования образования и других социальных и поведенческих черт у африканцев и в африканской диаспоре могут привести к открытию других генов, не соответствующих данным для европейских популяций.
Пока, однако, в центре внимания находятся люди исключительно европейского генетического происхождения, которые в 2019 году составляли всего 16% населения планеты. При этом почти 80% участников полногеномных исследований именно из их числа. Последний показатель продолжает оставаться стабильным. На ситуацию в этой области не повлияло даже то, что в последние пять лет генотипирование переживает взрывной рост и становится все дешевле[133].
Поскольку результаты генетических исследований далеко не всегда можно обобщить и перенести на группы другого происхождения, такой европоцентризм может усугубить существующие неравенства, касающиеся здоровья[134]. В медицинской генетике сейчас разрабатывают полигенные шкалы оценки риска раковых заболеваний, ожирения, сердечных приступов, диабета: они призваны как можно раньше выявить угрозу и быстрее обеспечить человеку эффективное лечение. В Соединенных Штатах, однако, эти хронические заболевания непропорционально чаще встречаются у цветного населения, и использование полигенных индексов может углубить разрыв: плодами прогресса будут пользоваться только граждане с исключительно европейскими корнями.
Единственный путь к решению проблемы — приоритетные инвестиции в генетические исследования небелых жителей планеты. Однако дело не только в непропорциональном внимании к изучению белых, но и в том, что белых непропорционально много среди ученых, которые занимаются этой темой. Сбор и анализ генетических данных у лиц неевропейского происхождения из-за этого попадает в двойную ловушку, и существует угроза, что без исследований всей мировой популяции знания в области генетики принесут пользу только тем, кто и так уже имеет преимущества. С другой стороны, есть стойкие и небезосновательные опасения, что ДНК станет очередным ценным ресурсом, который белые выкачивают из маргинализированных популяций ради других белых, подвергая участников исследований еще большему надзору, дискриминации и прочему притеснению. Европоцентризм в генетических исследованиях — это пример того, что расистские системы способны взаимодействовать и укреплять друг друга, осложняя изменение любой из них в отдельности.
Надеюсь, вам становится ясно, почему любого рода заявления о «генетических» различиях между расами в умственных способностях, образованности, склонности к совершению преступлений и вообще любых поведенческих особенностях не имеют под собой научной основы. Поскольку проводимые сейчас масштабные полногеномные исследования посвящены популяциям европейского происхождения, наши знания о связи генетики с неравенством результатов жизни касаются исключительно различий между отдельными людьми, причем теми, которые имеют только европейское происхождение и чаще всего причисляют себя к белым. Исходить из того, что генетические ассоциации работают так же у людей другого генетического происхождения, нельзя отчасти по сугубо техническим соображениям, касающимся измерения и структурирования генома. Сравнить генетику групп разного происхождения с помощью полигенных индексов не получится. Нельзя предполагать, что все представители одной расы имеют общее генетическое происхождение. Наконец, современные молекулярно-генетические и более старые близнецовые исследования не говорят нам практически ничего о причинах расовых неравенств, будь то сложные социальные фенотипы вроде образования или менее спорные физические, например рост.
Хотя генетика не дает никаких доказательств генетических различий между расами, часто слышится разумный на первый взгляд аргумент в пользу существования такой разницы. Если 1) индивидуальные различия в уровне образования внутри белых популяций вызваны генетическими различиями и 2) темнокожие люди в США в среднем хуже образованны, то 3) не будет ли правильно последовать интуиции и предположить, что групповые различия тоже как минимум отчасти вызваны генами?
Кажется, что легко можно перейти от утверждения «X приводит к индивидуальным различиям внутри группы» к утверждению «различия в среднем уровне X приводят к средним различиям между группами». С точки зрения статистики, однако, такой прыжок был бы большой глупостью. Предположение, будто внутригрупповые корреляции что-то говорят о причинах межгрупповых различий, называют экологическим заблуждением.
Объяснить эту ошибку удобнее будет на примере, не имеющем с генетикой ничего общего, — надеюсь, он покажет, что я возражаю против связывания индивидуальных различий с групповыми не просто потому, что мне самой не по вкусу выводы о генетическом характере разницы между расами. Я не стану размахивать политически мотивированными лозунгами, а приведу статистический аргумент, который будет верен не только когда речь идет о болезненной теме генов и расы, но и всякий раз, когда кто-то пробует перескочить с одного уровня анализа на другой.
Пионерскую статью об экологическом заблуждении написал в 1950 году социолог Уильям Робинсон. В ней он сравнивал два набора корреляций[135]. Первый касался индивидуальной зависимости между неграмотностью в английском языке и рождением на территории США и за ее пределами. Она была положительной (примерно 0,12): взрослым американцам, родившимся за границей, было сложнее бегло читать и писать по-английски, чем тем, кто родился в стране. Потом ученый вычислил экологическую — по его собственной терминологии — корреляцию между процентом рожденных за рубежом жителей данного штата и уровнем неграмотности. Оказалось, что она не только отличается от индивидуальной корреляции, но и противоположна ей (около –0,5). Объяснение этого мнимого парадокса заключается в том, что иммигранты чаще селились там, где местные жители более грамотны, то есть разница в уровне грамотности между штатами возникла по множеству иных причин, и переменная, которая была измерена при вычислении индивидуальных зависимостей, здесь ни при чем.
Теперь представьте, что в нашем распоряжении есть только часть имевшейся у Робинсона информации. Мы наблюдаем положительную индивидуальную корреляцию между рождением за границей и грамотностью. Проявляется она в некоторых штатах США, и разумно будет предположить, что и в других штатах будет то же самое (это будет, впрочем, разумное предположение, не более того). Мы будем наблюдать также различия в уровне грамотности между штатами, но из-за проблем с измерениями у нас не будет никаких данных о том, как штаты соотносятся между собой по проценту родившихся за рубежом жителей. Мы будем видеть групповые различия в результатах, но не сможем измерить групповые различия в переменной, которая могла бы их объяснить.
Приняв во внимание эту частичную информацию, можно было бы предположить — ошибочно, — что экологическая корреляция идентична индивидуальной или хотя бы совпадает с ней по направлению. Посмотрев на штаты с более высоким уровнем неграмотности, вы могли бы прийти к выводу, что в них живет больше людей, родившихся за рубежом, или даже немного подстраховаться и сказать: «Я, конечно, не утверждаю, что в Миссисипи больше неграмотных, чем в Калифорнии, только потому что в Миссисипи больше приезжих. Может быть, это только половина объяснения».
И разумеется, вы угадали бы с точностью до наоборот: в штатах, где, по вашим наблюдениям, меньше грамотных, на самом деле меньше и тех, кто родился за пределами США.
Именно в такой ситуации с неполнотой информации и ошибочными допущениями мы оказываемся, когда речь заходит о межпопуляционных различиях почти по любому параметру, будь то рост, результаты тестирования интеллекта или достигнутый уровень образования. Мы наблюдаем положительную корреляцию между некими генетическими вариантами и уровнем образования в одной группе (лица европейского происхождения). Мы наблюдаем различия в уровне образования между группами разного происхождения. При этом мы не можем надежно измерить групповые различия в предполагаемой объясняющей переменной — генах. Поскольку в одной группе на индивидуальном уровне есть корреляция между генами и образовательными достижениями, может показаться вполне рациональным вывод о том, что в группе, выделенной по происхождению, худшие результаты в области образования связаны с тем, что в ней реже встречаются генетические варианты, вызывающие более хорошие результаты, — какими бы эти варианты ни были.
Но в реальности все может оказаться совсем наоборот, и гены, которые имеют значение для образования, могут встречаться в группах с худшими образовательными результатами даже чаще. Индивидуальная корреляция и экологическая корреляция не просто разные вещи. Одна не дает информации о другой. Спустя более чем полвека после выхода упомянутой статьи Робинсона по-прежнему можно смело цитировать его сжатый вывод об экологических корреляциях: «Единственное разумное допущение заключается в том, что экологическая корреляция почти наверняка не равна соответствующей ей индивидуальной корреляции».
Что же в таком случае можно сказать о предположениях, будто бы межрасовые различия в жизненных результатах, «по научным данным», вызваны межрасовыми генетическими различиями? Да, различия между расами — социальными конструктами — систематически связаны с генетическим происхождением. Да, в популяциях европейского происхождения генетические различия на индивидуальном уровне ассоциированы с различиями в жизненных результатах, важных с точки зрения общества. Но ни то ни другое не дает никакой информации об источниках расовых диспропорций.
В байесовской статистике существует понятие «априорная вероятность». Так называют математическое выражение уверенности — или неуверенности — в чем-то еще до того, как будут учтены какие-либо доказательства. Что вы знаете (или думаете, что знаете), не имея никакой информации? Именно в такой ситуации мы оказываемся, изучая межпопуляционные генетические различия в сложных жизненных результатах, в том числе в образовании. Сделайте еще один шаг и подумайте: на чем, если не на научных доказательствах, основаны в таком случае эти убеждения?
Априорное убеждение, будто бы белые добиваются лучших результатов в жизни благодаря своей генетике, пагубно устойчиво. В 1960-х годах специалист по психологии образования Артур Йенсен предположил, что из-за генетически обусловленных границ успеваемость темнокожих учащихся невозможно поднять выше определенного уровня и, уж конечно, они не сравняются со светлокожими школьниками[136]. В 1990-х годах Херрнстейн и Мюррей беззаботно изложили гипотезу, согласно которой лица африканского и латиноамериканского происхождения в Америке получают в среднем меньше баллов на тестах IQ, чем белые, как минимум отчасти из-за генетических различий[137]. Сегодня сторонники «расового реализма» и «биоразнообразия человечества» распространяют в своих сообществах статьи из журнала Nature Genetics, где, по их мнению, доказывается существование межрасовых генетических различий, вызывающих различия в результатах тестов интеллекта, импульсивности и экономическом успехе.
Эти люди настаивают, что их вопрос «чисто эмпирический»: существуют ли между группами разного генетического происхождения различия в генетике, которые обусловливают разные средние результаты жизни? Но когда понимаешь, что в основе их гипотезы нет вообще никаких приемлемых научных данных, остается признать, что спрашивают они из-за расистского априорного убеждения в превосходстве определенных расовых групп.
Выше я рассказала, почему сегодняшние спекуляции на тему генетических причин межрасовых различий не имеют под собой научных оснований. А как насчет дня завтрашнего? В конце концов, популяционная генетика идет вперед семимильными шагами, и с помощью полногеномных исследований уже изучают формирование различий между людьми[138]. В 2018 году генетик Дэвид Райх призвал читателей The New York Times задуматься: «Не исключено, что в скором времени будет обнаружено влияние генетических вариаций на многие черты, которые в среднем отличаются в разных человеческих популяциях. Как нам приготовиться к такой вероятности? Отрицать эти различия будет не просто невозможно, а антинаучно, глупо, абсурдно»[139].
Летом 2020 года я выступала на подкасте публициста Сэма Харриса, и он привел аналогичный аргумент. На объяснения, почему я не вижу научных доказательств в пользу существования межрасовых генетических различий в интеллекте, — причины я уже описала в этой главе, — Харрис возразил, что «предстоящие успехи генетики и других наук пошатнут мою позицию». «Если перечислить сто черт, которые мы считаем в человеке важными, — пояснил он, — умственные способности окажутся в этом списке. <…> Будет просто удивительно, если средние значения этих ста значимых для нас характеристик окажутся одинаковыми для всех групп людей, какие только можно представить. <…> На мой взгляд, политически мы должны уметь признать этот факт»[140].
У меня много причин скептически относиться к предположениям Райха и Харриса. Я сомневаюсь, что межгрупповые различия в социальных и поведенческих чертах, в том числе образовании, когда-нибудь удастся прояснить на генетическом уровне (к уровням анализа я вернусь в главе 8). Я сомневаюсь, что научные данные удобно совпадут с «простыми объяснениями» белых, стремящихся найти моральное оправдание рабству и угнетению. У меня вообще вызывают недоверие «ясновидящие», предсказывающие открытия в области человеческой генетики, которая до сих пор не устает преподносить нам сюрпризы.
Но при всем скепсисе в отношении априорных представлений о будущих результатах анализа геномных данных я все же готова согласиться с тем, что точное генетическое сходство человеческих популяций — зыбкий фундамент для моральных обязательств добиваться равенства рас. Возьмем, например, бестселлер Ибрама Кенди How to be an Antiracist («Как быть антирасистом?»)[141]. В главе «Биология» он настаивает, что «биологический антирасист» должен «высказывать мысль о том, что расы по существу одинаковы в своей биологии и генетических различий между расами нет» (курсив мой).
Как я подчеркивала выше, расу нельзя считать биологической категорией, но заявлять, будто бы между группами людей, которые относят себя к разным расам, нет генетических различий, просто неправильно. В этой главе уже говорилось о том, что расовые группы разнятся генетическим происхождением и, следовательно, отличаются между собой наличием и частотой генетических вариантов. Разве нашу приверженность антирасизму и равенству рас обязательно строить на столь шаткой основе? «Было бы грубой ошибкой, — сказала я тогда Харрису, — ставить верность идеалам равенства, инклюзивности, справедливости <…> на кон отсутствия генетических различий». В таком случае наши моральные обязательства становятся фундаментально нестабильными, их может разрушить очередная статья в Nature Genetics.
Полагаю, что ради непреклонной верности антирасизму в постгеномном мире нам необходимо рассмотреть неприятный вопрос Райха и подумать, как подготовиться к будущим научным открытиям, какими бы они ни были. Давайте не уклоняться от худшего сценария. Что, если через год вдруг появятся научные свидетельства, согласно которым в ходе эволюции популяции европейского происхождения стали в среднем более склонны на генетическом уровне к развитию того рода когнитивных способностей, которые приносят высокие баллы на школьных экзаменах? Как «переварить» этот факт?
Сам Райх ответил на свой вопрос призывом «относиться к каждому человеку как к личности» и «предоставить [каждому] равные свободы и возможности независимо от обнаруженных различий». Хотя я согласна, что надо избегать стереотипов на основе групповой принадлежности и давать людям равные возможности, мне кажется, что это далеко не полный ответ. Идея равных возможностей очень часто оказывается риторической уловкой, позволяющей ничего не делать с неравенством, которое возникло в прошлом и успело укорениться. Если начать относиться ко всем точно так же, это не исправит положение, а будет поддерживать статус-кво.
Мне кажется, если нам требуется генетическое обоснование приверженности равенству рас, следует вместо этого убрать ложное деление на «неравенство, с которым общество обязано бороться» и «неравенство, связанное с биологическими особенностями»[142].
Ошибочное восприятие генетических причин как некой границы социальной ответственности явно проявилось в высказываниях Сэма Харриса ближе к концу нашей беседы. Подкаст записывали в середине лета, когда города по всей планете сотрясали акции протеста, устроенные движением Black Lives Matter после полицейских убийств Джорджа Флойда и Бреонны Тейлор. В топе бестселлеров по версии The New York Times были книги White Fragility («Хрупкость белых») и So You Want to Talk about Race («Итак, вы хотите поговорить о расе»)[143] — свидетельство общенационального диалога о межрасовых различиях в доступе к жилью, здравоохранению, образованию, богатству, политической власти, о предвзятости полиции. Харрис тоже затронул эту тему:
Реальный вопрос — в чем причина всех этих диспропорций? С политической точки зрения сейчас проблема в том, что, когда начинают говорить о разрыве между белыми и черными в американском обществе, <…> во многих кругах приемлемо винить в нем только белый расизм, системный расизм, институциональный расизм, какие-то пережитки рабства и законов Джима Кроу. <…> Это глубоко нестабильная ситуация, потому что нас еще ждут открытия, касающиеся межгрупповых различий.
Такие рассуждения подталкивают к логике «или — или». Дело либо в системном расизме, с которым, как предполагается, белые морально обязаны бороться, либо в генетике, которая считается неизменной и предопределяющей биологической особенностью, за которую никто не несет ответственности. «Невыраженная предпосылка заключается здесь в разновидности принципа “должен — значит может“. В ослабленном виде он начинает звучать как нечто вроде “раз нельзя, расслабься“», — писала в своей работе о сексизме феминистка и философ Кейт Манн[144]. Когда причиной расовых диспропорций называют генетику, а не расизм, невыраженная мысль в том, что люди — в частности, белые, занимающие вершину расовой иерархии, — не обязаны чувствовать моральный долг что-то делать для борьбы с неравенством, если его причина кроется в генах.
Важнейший и коренной недостаток такого подхода не в том, что он постулирует наличие генетических различий между расовыми группами. Как мы видели, раса дает плохое представление о генетическом происхождении, но она все-таки связана с ним. Важнейший изъян и не в том, что этот подход связывает генетические различия с различиями в жизненных результатах: как я объясню ниже, есть много научных данных в пользу того, что наши гены влияют не только на физические характеристики, но и на формирование личности человека.
Самая большая проблема заключается в том, что, согласно подобным рассуждениям, существование генетически обусловленных различий между людьми снимает с нас обязанность преодолеть неравенство. В предстоящих главах я объясню, что наличие генетического влияния — независимо от его распределения внутри очерченных обществом групп — не ставит жестких ограничений для будущего реформирования общества посредством социальных механизмов и не позволяет нам «вырваться из плена» обязанностей в этой сфере.
Наконец, мне представляется очень вероятным, что грядущая лавина геномных данных о популяциях смешанного происхождения покажет: по распространенности генетических вариантов, имеющих отношение к психологическим характеристикам — включая когнитивные способности, выраженные современными тестами интеллекта, — они отличаются минимально, если вообще отличаются. И как бы ни отличались люди с точки зрения генетики, как бы эти различия ни были распределены по социально обусловленным расовым группам, как бы сильно они ни влияли на формирование наших физиологических или психологических особенностей, мы по-прежнему обязаны обустроить наше общество так, чтобы оно приносило благо всем, а не только людям преимущественно европейского происхождения, образующим лишь тонкую прослойку мирового генетического разнообразия. Эта ответственность непременно должна найти воплощение в политических мерах, а значит, политика должна отражать истину, выраженную эволюционным биологом Феодосием Григорьевичем Добржанским: «Генетическое разнообразие — самый драгоценный ресурс человечества, а не прискорбное отклонение от идеальной монотонной одинаковости. <…> Было бы пустой тратой этого ресурса не реализовать заложенные в людях возможности»[145].
Позвольте мне резюмировать мысли, которые я высказала в этой главе. Генетическое происхождение — это основанное на процессе понятие, связывающее человека с его генеалогической историей. Раса — это основанное на паттернах понятие, которое привязывает людей к социально определенным группам для поддержания иерархической системы власти. Полногеномные исследования изучают индивидуальные различия в умственных способностях, поведении и достижениях внутри выборок, которые сейчас целиком состоят из лиц европейского происхождения, с большой вероятностью считающих себя белыми из-за особенностей этого социального конструкта в Соединенных Штатах. Эти результаты не всегда можно обобщить на другие по происхождению популяции и нельзя использовать для сравнений между такими популяциями. Нет научных доказательств существования обусловленных генетикой различий в результатах тестов интеллекта между расами и между популяциями разного происхождения. Предположение о том, что результаты афроамериканцев в обществе хуже из-за особенностей генетики, не основано на научных доказательствах: дело скорее в вековом расистском восприятии межчеловеческих различий сквозь призму иерархии рас, на вершине которой стоят белые. И самое главное, мы обязаны построить такое общество, которое будет приносить пользу всем, а не только людям с определенным набором генетических характеристик, и никакие генетические открытия не освободят нас от этой обязанности.
Обсуждая связь между генетикой и социальным неравенством, бывает совсем непросто четко держать в уме эти идеи. Это неслучайно. Проблема в том, что расисты упорно, десятилетиями включали биологию в свой идеологический арсенал для оправдания расовой иерархии. В следующих главах я постараюсь объяснить, почему гены нужно всерьез воспринимать как причину индивидуальных различий, и иногда может быть полезно вернуться к этой главе и вспомнить, почему индивидуальные и расовые различия — это не одно и то же, а также почему существование генетических различий не снимает с нас социальной ответственности.
В начале главы мы затронули и некоторые важные вопросы, которые надо рассматривать не спеша: среди них была идея о том, что генетические причины могут действовать посредством социальных механизмов (об этом пойдет речь в главе 7), и о том, что генетическое влияние не образует жесткую границу возможных перемен в обществе (глава 8 и глава 9). Но прежде чем мы приступим к их обсуждению, нам придется разобраться с более фундаментальной темой: что вообще считать генетической причиной? В предыдущей главе я писала, что полногеномные исследования соотносят небольшие фрагменты ДНК с некоторым результатом, но при этом — не устаю повторять — корреляция не означает причинности. Как же перейти от корреляционных результатов полногеномных исследований к пониманию механизма, делающего гены возможной причиной социальных неравенств в данном историческом и культурном контексте? Для ответа на этот вопрос нам, в свою очередь, придется точно определить смысл слова «причина», и именно на него мы обратим внимание в следующей главе.