Когда мой сын был еще совсем маленьким, педиатр направила нас к неврологу с подозрением — к счастью, не подтвердившимся — на нейрофиброматоз первого типа, редкое генетическое заболевание, которое вызывает множественные опухоли в головном и спинном мозге и на концах нервов[90]. Нейрофиброматоз вызван мутациями в гене NF1, который кодирует белок, в норме не позволяющий клеткам разрастаться наподобие спутанных побегов плюща. Одним из характерных признаков заболевания являются пятна на коже цвета кофе с молоком. У сына их было два.
Конечно, я пришла в ужас от мысли, что у моего малыша может быть серьезное генетическое заболевание, а мой бывший муж потратил полдня на навязчивые поиски других, незамеченных пятен. До самой ночи я чувствовала какое-то жуткое спокойствие, а когда заснула, у меня начались яркие кошмары. Похожее на ангела существо тихо вручило мне щипцы и сказало, что исцелить ребенка от нейрофиброматоза можно, но надо успеть до утра вырвать мутации гена NF1 из всех его клеток. Я принялась остервенело тыкать в крохотное тельце сына волшебными щипцами, понимая, что добраться до каждого гена у меня никак не получится.
Это был страшный кошмар, и в нем хорошо отразилось повсеместное восприятие генов как могущественной и неумолимой силы. Представление о том, что какая-то искаженная молекула способна определить всю человеческую судьбу. Если в гене NF1 есть определенная мутация, неизбежно разовьется нейрофиброматоз. Как Атропос, греческая богиня судьбы, обрезает нить жизни своими «ненавистными ножницами»[91], эти мутации необратимо ведут к диагнозу.
В 2013 году в журнале Science были опубликованы результаты исследования, охватившего более 120 000 человек и выявившего три генетических варианта, ассоциированных с уровнем образования[92]. По научному обычаю им дали достойные архивов Штази названия: rs9320913, rs11584700, rs4851266.
Этот результат — да и само исследование — может показаться таким же кошмаром, как сон о редактировании генов волшебными щипцами. Мы в целом свыклись с мыслью, что гены определяют цвет глаз и вызывают редкие заболевания вроде нейрофиброматоза, но ведь образование — это достижение. Образование — заслуга. Наконец, как я уже говорила в главе 1, образование связано почти со всеми неравенствами в жизненных результатах. Разве может быть так, что уровень образования предрешен заранее, что какая-то генетическая Атропос по имени rs11584700 способна ограничить собственные заслуги человека, лишить его достижений?
В этой главе, да и во всей этой книге, я буду повторять, что представлять связь между rs11584700 и уровнем образования чем-то похожим на связь между NF1 и нейрофиброматозом неправильно. Гены не предопределяют образование и финансовую судьбу человека. В то же время было бы ошибкой отмахиваться от связи между генами и образованием, называя ее тривиальной и несущественной. Как мы видели в последней главе, даже если генетика не определяет жизненные результаты, она все равно ассоциирована с ними и является одним из факторов, позволяющих человеку к концу карьеры оказаться на сотни тысяч долларов богаче. Чтобы относиться к генетическим ассоциациям серьезно и избежать их неправильной трактовки, следует более подробно разобраться, какую информацию дают такого рода исследования, а чего они дать не могут. Поэтому давайте углубимся конкретно в эту статью. Как именно ученые пришли к выводу, что варианты rs9320913, rs11584700, rs4851266 ассоциированы с продолжительностью образования, и как понимать этот результат?
Один из ведущих авторов упомянутой статьи 2013 года в Science — экономист Филипп Келлингер. Этот долговязый весельчак за сорок не похож ни на стереотипного немца, ни на стереотипного экономиста. По его словам, группа Social Science Genetic Association Consortium, одним из основателей которой он является, не ожидала от того исследования каких-то серьезных открытий. Ученых скорее раздражал поток статей в области психологии, посвященных ассоциациям между генами и результатами тестов интеллекта и основанных на такой маленькой выборке, что статистически значимые выводы сделать было невозможно.
(Если вас удивляет, что кто-то потратил годы жизни и собрал данные 120 000 человек ради того, чтобы доказать чужую неправоту, вы плохо знаете экономистов.)
Келлингер обожает курицу с лимоном: целую тушку поливают лимонным соком и оливковым маслом в равных пропорциях, ставят в центр гнезда из лука и картошки и запекают. Впервые приехав в Техас, он решил угостить меня этим блюдом и с изумлением обнаружил, что вкус получился не такой, как в Нидерландах. Дело в том, что гигантские кислые лимоны из супермаркета H-E-B росли в Калифорнии, а не в Испании, и в Америке не принято обозначать твердость картофеля после запекания, так что он распался на вкуснейшее пюре, мягкое, как для младенца. Температуру в моей крохотной древней духовке можно выставить только на глазок, и, наконец, в Техасе все больше, даже домашняя птица. Мы полакомились блюдом на свежем воздухе теплым мартовским вечером. Оно было превосходным, но не таким, как если бы мы запекли курицу по тому же рецепту на амстердамской кухне.
Все метафоры про гены неверны, но метафора с рецептом полезна. Ген — это «рецепт» белка. Есть гены кодирующие, то есть содержащие прямые инструкции для синтеза белков. Есть фрагменты ДНК, больше похожие на инструкции к инструкциям, на карандашные пометки рядом с рецептом: не забыть достать масло из холодильника, чтобы оно согрелось до комнатной температуры.
Любой домашний повар подтвердит, что по одному рецепту можно приготовить разные блюда в зависимости от имеющихся продуктов и особенностей среды. В Остине жареная курица не такая, как в Амстердаме. То же можно сказать об экспрессии генов в разных тканях, у разных людей, в разных условиях. Но главное, что самим рецептом, лежащим в выдвижном ящике, не наешься: чтобы получилось блюдо, что-то должно произойти.
В то же время рецепты накладывают на результат определенные ограничения: если готовишь лимонную курицу, вряд ли получится печенье с шоколадными кусочками. Из-за ошибок блюдо может оказаться не таким вкусным (если недосолить) или вообще провальным (если вместо стакана сахара взять стакан соли). Аналогичным образом мутации в цепочке ДНК могут и слегка изменить белок, и сделать его совершенно нефункциональным. Некоторые рецепты более терпимы к ошибкам, отклонениям и заменам ингредиентов: спагетти болоньезе не требуют такого пристального внимания к весу, температуре и времени, как шоколадное суфле. То же можно сказать о терпимости генов к мутациям.
У всех метафор есть недостатки, но сравнение с рецептом хорошо помогает понять связь между конкретным геном и конкретным белком. Возьмем ген LRRN2. Это рецепт белка, в котором есть богатые лейцином повторяющиеся фрагменты, помогающие нейронам держаться вместе. Поскольку моя книга не о белках, а о людях, стоит добавить, что небольшое изменение в этом гене ассоциировано (совсем чуть-чуть) с окончанием колледжа. Однако LRRN2 не рецепт поступления в колледж, так что наше сравнение придется расширить в новом направлении, чтобы оно описывало совокупное действие множества генов и помогало интуитивно понять действие генов в сферах, очень далеких от молекулярной биологии.
Итак, если считать ген рецептом, то геном — вся ДНК в двадцати трех парах хромосом, которые содержатся в клетках организма, — будет представлять собой большой сборник рецептур, колоссальную поваренную книгу. Когда я пишу эти строки, рядом на полке стоит книга вегетарианских рецептов «Изобилие» (Plenty) знаменитого шеф-повара Йотама Оттоленги, совладельца нескольких лондонских ресторанов. Давайте предположим, что вы решили устроить небольшую вечеринку с друзьями в заведении этой сети, — допустим, ваша подруга как раз получила повышение или объявила, что наконец забеременела. Итак, вы уплетаете жареные баклажаны с семенами граната и карамелизованный фенхель с козьим сыром. Обслуживание на высоте, разговор течет весело и оживленно. Блюда, которыми вы наслаждаетесь в ресторане, есть и в книге у меня дома, но она ни в коем случае не является набором рецептов хорошей вечеринки, как ни понимай слово «рецепт».
Почему? Очевидно, потому, что на успех мероприятия влияет не только еда, но и целая масса других факторов — от физической обстановки (как насчет яркости освещения, шума, удобных кресел?) до социальной атмосферы (подруга в приподнятом настроении или пришла не в духе?) и особенностей культуры (жареные баклажаны для вас обычное домашнее блюдо или захватывающая новинка?). Общее впечатление будет многомерной совокупностью очень разных, но взаимосвязанных параметров, поэтому некоторые вопросы просто теряют смысл. Глупо спрашивать: «По какой причине вам понравился ужин: потому что мы посолили еду или потому что вам дали стул?»
Человеческая жизнь тоже определяется взаимодействием между генами и средой. Существует давний спор о том, что важнее: природа или воспитание. Но если представить гены в виде рецепта, согласно которому повар добавит соль в блюдо, а среду — как стул, без которого пришлось бы есть стоя, становится очевидно, что такие дискуссии довольно нелепы: важно и то и другое.
При этом, даже не забывая о важности среды, можно заметить, что различия в геномах имеют значение для понимания различий между людьми точно так же, как для сравнения ресторанов нужно знать различия в рецептурах. Невозможно спорить, что впечатления от заведения Оттоленги будут зависеть в том числе от того, какой сборник рецептов выбрал шеф-повар, и, если там вдруг начнут подавать блюда, скажем, только из Les Halles Cookbook Энтони Бурдена, вечеринка будет другой. Этот фундаментальный и бесспорный вывод сделан благодаря десятилетиям изучения психогенетики человека. Если бы у меня был другой геном, то мои когнитивные способности, личностные качества, образование, психическое здоровье, социальные отношения — вся моя жизнь — тоже были бы не такими, как сейчас.
Последствия различий в геномах бывают разные, и иногда они действительно напоминают замену слова «соль» на слово «сахар» по всей поваренной книге или удвоение и утроение количества соли в рецептах. Хороший пример здесь — болезнь Гентингтона. Ген HTT кодирует белок гентингтин. В этом гене есть фрагмент с несколькими повторениями последовательности ДНК («Добавьте ¼ чайной ложки тмина. Добавьте ¼ чайной ложки тмина. Добавьте ¼ чайной ложки тмина».) В том варианте гена HTT, который вызывает болезнь, участок повторяется слишком много раз, поэтому белок получается необычно длинный. Ферменты разрезают такой гентингтин на маленькие липкие кусочки, которые склеиваются в капли внутри нейронов. Жуткие симптомы болезни Гентингтона — депрессия, приступы гнева, резкие дерганые движения, постепенная утрата способности ходить, говорить, есть, выполнять другие функции — восходят к этому изменению в рецепте одного белка.
В своем большинстве, однако, генетические различия между людьми похожи не на замену соли сахаром и не на резкое изменение содержания важнейшего ингредиента, а скорее на замену слова «лук» словом «порей». Задача науки — разобраться, помогают ли такие крохотные особенности генома понять различия в жизни людей, и если да, то каким образом.
Давайте пока отложим вопросы человеческих судеб и продолжим сравнение с рестораном. Чтобы разобраться, влияют ли небольшие изменения рецептов на впечатление гостей, можно начать с уже имеющихся знаний о питании и кулинарном искусстве, а потом сосредоточить внимание на ингредиенте, который кажется существенным. Как насчет… кинзы? Кое-кто считает, что она на вкус как мыло, и тщательно выуживает листики из салата. Вооружившись знанием, что кинза нравится не всем, можно отобрать двадцать городских ресторанов и проверить, встречается ли она в блюдах, которые там подают.
Да, всего двадцать заведений. Это совсем немного, и, чтобы компенсировать размер выборки, мы будем очень тщательно измерять впечатления посетителей: не просто спросим, понравилось ли им блюдо, а отправим опытного детектива, который подсчитает, сколько раз они улыбнулись и рассмеялись во время еды, и проверит расходы по кредитке, чтобы определить сумму, потраченную в этом ресторане за год. В итоге данные будут касаться лишь одного ингредиента в паре десятков мест, зато мы прекрасно поймем результат, который хотим измерить. После этого наступает время проверить нашу гипотезу. Будут ли клиенты довольнее там, где кинзу не подают?
Такую стратегию — нацелиться на один генетический компонент, исходя из некоего априорного биологического знания, и очень тщательно измерить результат в сравнительно небольшой выборке людей — многие психологи и генетики избрали в начале 2000-х годов. Этот подход называют исследованием генов-кандидатов. Наверное, самым знаменитым примером такого гена можно признать 5-HTTLPR — от английского serotonin transporter-linked polymorphic region (полиморфный регион серотонинового транспортера; серотонин здесь неочевидно обозначен как 5HT)[93]. Идея была довольно простой. Есть подозрение, что серотонин связан с появлением депрессии, потому что от нее иногда помогают нацеленные на серотонин антидепрессанты (например, флуоксетин). 5-HTTLPR — крохотная часть генома, которая влияет на перенос серотонина между нейронами в головном мозге. Следовательно, у людей с разными вариантами этого гена склонность к депрессии может отличаться.
Сделаем следующий шаг. Известно, что в состоянии стресса люди более подвержены депрессии: наиболее стойкими предикторами являются развод, потеря работы, бедность и насилие в детстве и подобные стрессовые факторы. Поэтому можно предположить, что 5-HTTLPR приведет к депрессии только в том случае, если человек испытывает какой-то стресс.
В погоне за доказательством этой гипотезы были потрачены десятки миллионов долларов. Деньги пошли не только на анализ ДНК — он уже тогда на глазах дешевел, — но и на тщательный сбор всевозможных количественных данных о человеческом мозге. Разумеется, ученые определяли, соответствует ли самочувствие участников диагностическим критериям депрессии, но еще — как быстро им приходят в голову грустные воспоминания, сколько миллисекунд они смотрят на печальные изображения, какие области мозга включаются при прослушивании грустной музыки. Сотни, тысячи исследований, целый поток подтверждений гипотезы, что один из вариантов 5-HTTLPR заставляет испытывающих стресс людей впадать в депрессию.
К сожалению, все эти результаты оказались ошибочны. В 2019 году, после многих лет вежливых предупреждений, ворчливых напоминаний о статистике и растущего раздражения от неиссякаемого фонтана работ о 5-HTTLPR психолог Мэтт Келлер написал статью, название которой ставит все на свои места: «Об отсутствии подтверждений исторической гипотезы о гене-кандидате или гене-кандидате по взаимодействию во множестве крупных выборок»[94]. Психиатр и блогер Скотт Зискинд, не обремененный этикой научных журналов, красочно и без экивоков подытожил заключение этой статьи. Ученых, которые сообщали о «результатах» по 5-HTTLPR, он обозвал сказочниками, сочиняющими байки про единорогов: «Словно кто-то вернулся из странствий по восточным странам и рассказывает, что там живут единороги. Нет, пожалуй, даже хуже. Этот кто-то описывает еще и жизненный цикл единорогов, их рацион, различные подвиды, вкусовые качества кусков туши, каждый раунд битвы между единорогами и снежным человеком»[95].
Большой недостаток исследований генов-кандидатов задним числом выглядит очевидно: одного гена депрессии не существует, как нет одного ингредиента, гарантирующего ресторану успех. Даже десяти генов мало. Депрессия, размеры тела, окончание колледжа, вспыльчивость, даже рост — это сложные черты. Они глубоко отличаются от болезни Гентингтона, вызванной единичной мутацией, и находятся под влиянием многих тысяч генетических вариантов, каждый из которых вносит свой крохотный вклад. Поскольку отдельные воздействия минимальны, надо проанализировать несопоставимо больше людей, чем было в ранних исследованиях генов-кандидатов.
Одна из первых громких работ по 5-HTTLPR, вышедшая в 2003 году, включала данные 847 человек. Ее решительное опровержение было опубликовано в 2019 году и охватывало примерно в пятьсот раз большую выборку — 443 264 человека[96]. Первое исследование, сообщившее о достоверной ассоциации генов с депрессией, — примененный метод я еще опишу в этой главе, — включало 480 359 участников[97]. За попытку отыскать тончайшие закономерности на основе крайне недостаточных данных — меньше 1% от необходимых — приходится горько расплачиваться. Мало того что можно упустить существующие закономерности, есть риск принять за реальные обычный информационный шум.
Итак, прием с генами-кандидатами не сработал, но желание ученых разобраться, из-за каких генетических вариантов — если такие есть — жизни людей выглядят по-разному, никуда не делось. Вернемся к примеру с небольшими особенностями, которые меняют впечатление от ресторана. Наш хитрый план — сформулировать исходную гипотезу на основе познаний в кулинарии — не принес никакой полезной информации. Запасной план — объявить свои познания в кулинарии ненужными и оставить попытки придумать правдоподобные гипотезы — поначалу казался лишь неумением прогнозировать. Тем не менее именно он в конце концов начал приносить результаты.
Давайте представим, что вместо углубленного анализа одного ингредиента в нескольких ресторанах мы собрали все рецепты из всех ресторанов в техасском Остине и разбили их на компоненты. Для каждого заведения получится огромный набор данных: тысячи, если не сотни тысяч строк с названиями и количеством ингредиентов, временем, температурой, кухонной утварью, указаниями. «Мелко нарубить». «Запекать при 150 °C». «Одну столовую ложку». «Тмин». «Жарить». «До появления золотисто-коричневой корочки».
Как и в случае геномов, большинство этих данных полностью совпадут для всех ресторанов. Свыше 99% ДНК у всех людей одинаковы, а соль нужна любому повару.
Поэтому давайте отбросим все элементы рецептов, которые повторяются во всех заведениях, и оставим только различия. Недалеко от моего дома, например, продают жареные бутерброды с болонской колбасой и джардиньерой — итальянской добавкой из маринованных овощей, которую вы больше нигде не найдете.
Разбив каждое меню на отдельные поддающиеся анализу данные, приступим к оценке самих ресторанов. Поскольку выборка уже совсем не «домашняя» — ресторанов не двадцать, а тысячи, — времени и денег на индивидуальную оценку удовлетворенности клиентов нам не хватит, и придется придумать какой-то простой параметр, который легко будет определить массово. Как насчет… рейтинга на Yelp?
Если вы прошлые десять лет не заглядывали в интернет, речь идет о сайте, который методом краудсорсинга собирает информацию о местных фирмах. Пользователи могут поставить от одной до пяти звезд и оставить отзыв. Чтобы рейтинг был высокий, заведение должно понравиться множеству людей настолько, что они дадут хорошую оценку и напишут комментарий, а крайне недовольных гостей при этом должно быть мало. Когда я пишу эти строки, в Остине первое место занимает гастропаб Salty Sow. Как подсказывает название, это эпицентр всего свиного: засахаренная свиная подбрюшина, листовая капуста с рулькой, яичница с беконом и специями. На втором месте расположилось кафе Southern, знаменитое своим бифштексом в панировке, а на третьем — Franklin Barbecue, где люди часами стоят в очереди ради ломтика говяжьей грудинки, поджаренной до идеальной темной корочки.
Остается соединить собранные на первом этапе данные об элементах рецептов с рейтингами ресторанов на Yelp, и — вуаля! — начинает вырисовываться статистический анализ. Рейтинг выше у ресторанов, которые подают джардиньеру?
Но погодите! Как же засахаренная подбрюшина? Бифштексы в панировке? Говяжья грудинка? В хоре возмущенных возражений слышится голос веганов. Они напоминают, что в рейтинге Yelp вообще не отражены ценности, а их, наверное, тоже надо учесть, ведь кто-то по этическим соображениям не ест мяса. Очкарик-хипстер ворчит, что выбор большинства противоречит духу креативности. Социолог замечает, что люди, тратящие время на анонимные отзывы в интернете, не являются репрезентативной выборкой посетителей.
Поэтому мы рассматриваем другие параметры. Может, лучше взять не рейтинг Yelp, а выручку? Мужской клуб The Perfect 10 зарабатывает гораздо больше денег, чем другие остинские заведения, где подают еду и алкоголь, но у меня есть подозрение, что ходят туда не только поесть. Может быть, высший показатель качества — мнение экспертов? В двадцатку журнала Condé Nast Traveler действительно попало несколько мест, которые я люблю. Но и на это можно возразить, что кулинарные предпочтения вузовских преподавательниц среднего возраста — это не лучший пример для широких обобщений.
Эти возражения справедливы. Выбор параметра имеет значение. То, какие слова в кулинарной книге будут коррелировать со статусом лучшего ресторана, зависит от того, что подразумевается под словом «лучший». Эксперты могут отдавать предпочтение экзотическим продуктам (кому тертых морских ежей?), а прибыли можно повысить за счет дешевых рецептов, которые гарантированно приготовит персонал без особого опыта и подготовки (или подавать блюда клиентам, которые пришли посмотреть на полуобнаженных танцовщиц).
Мы, психологи, тратим много времени на размышления о подобных проблемах измерения результатов. Есть некая интересующая нас теоретическая сущность — конструкт. (Например, насколько ресторан нравится посетителям.) Нужно придумать разумное количественное описание этого конструкта. Какой параметр больше подойдет? Иногда все просто: рост измеряют в сантиметрах. Однако нередко интересные конструкты сложно выразить числом или же выбор вызывает споры. В каких единицах измеряют счастье? Что такое сообразительность? Что делает ресторан хорошим?
Некоторых читателей оттолкнет сама мысль о количественной оценке качества ресторана — неважно, каким способом. Пища бесконечно разнообразна. Разве можно свести к единому показателю всю мозаику чувственных и культурных впечатлений от городской кулинарной сцены? Если говорить о генетических исследованиях, по схожим причинам недовольство вызывают измерения интеллекта и черт личности. Все люди разные. Как выразить все их особенности и таланты одним числом?
Разумеется, сделать это было бы невозможно. К счастью, целью измерения не является ранжирование, будь то люди или рестораны. Это просто количественное описание событий и характеристик, характерное для науки в целом: нельзя провести научное исследование того, что нельзя измерить. Рейтинг на Yelp не окончательное и не всеобъемлющее выражение уровня ресторана, и число звезд от анонимов в интернете не обязательно отражает особенности, благодаря которым кто-то любит туда ходить. Но целиком и полностью отвергая мысль, что все ценное и интересное в конкретном заведении можно свести к рейтингу, это приближение по-прежнему стоит рассмотреть как грубый и тем не менее полезный показатель того, скольким людям оно пришлось по душе.
При этом, однако, следует четко представлять недостатки и ограничения выбранного параметра. Исследование, где заведения оценивают на основе обзоров Yelp, в общем и целом покажет, насколько большой аудитории они понравились, но полученный список «хороших» ресторанов совсем не обязательно будет отражать представления конкретного человека о «хорошей» кулинарии.
На курсе «Введение в психологию» я советую начинать изложение психологических изысканий словами: «Данное исследование посвящено конструкту X, измеренному по параметру Y», «Данное исследование посвящено счастью, измеренному по ответам людей на вопрос, насколько они сегодня счастливы», «Данное исследование посвящено социальной тревожности, измеренной по повышению уровня кортизола в слюне у людей, которых просили выступить с короткой речью перед неулыбающимися судьями». Этим упражнением я надеюсь обратить внимание студентов на то, как ученые оценивают абстрактные понятия вроде счастья и тревожности, а также научить их интересоваться недостатками этих методов оценки.
Однако в конечном счете без измерений в научном исследовании не обойтись, и они ограничены практическими аспектами: временем и финансированием. Поэтому давайте вернемся к нашему масштабному исследованию качества ресторанов, измеренному по среднему рейтингу Yelp. Чтобы понять, какие отличающиеся элементы рецептов коррелируют с оценкой ресторана на сайте, мы проведем миллионы сопоставлений.
Полученный набор результатов будет похож на какой-то безумный список покупок, и рядом с каждым пунктом в нем будет стоять маленькое число, описывающее силу корреляции с рейтингом ресторана на Yelp. Грубые кулинарные ошибки с серьезными последствиями — например, замена сахара солью — будут отсутствовать или встречаться крайне редко. Если в ресторане не солят блюда, вряд ли он удержится на плаву и успеет попасть в вашу базу данных.
В то же время анализ — если он вообще даст результат — способен уловить крохотные, но последовательные закономерности. Могут подтвердиться некоторые первоначальные догадки: скажем, что шеф-повар Марио Батали окажется прав и добавление слова «хрустящий» продаст почти любую еду. Могут быть найдены новые, никому еще не приходившие в голову вещи. Удивительные и ожидаемые корреляции будут, однако, очень малы. Различия между Whataburger и Shake Shack, вероятно, не получится свести к какому-то одному слову в одном рецепте.
Независимо от того, чем обернется поиск кулинарных ассоциаций, можно с уверенностью сказать следующее. Его результаты не докажут, что атмосфера — удобные сидения, музыка, освещение, расположение, отделка — не имеет значения для восприятия ресторана. Оно не скажет и о том, хорошо ли иметь сайт с анонимными обзорами на местные заведения и справедливы ли его рейтинги. Вы не узнаете из этого анализа, совпадают ли рейтинги на сайте с вашими этическими и эстетическими воззрениями и как следует управлять рестораном. Наконец, результаты точно не научат вас готовить. Все проще. Вы получите информацию о элементах, которые более популярны в ресторанах, имеющих высокие и низкие баллы по избранному параметру.
Анализ рецептурных карт, который я только что описала, в сущности, показывает принципы проведения полногеномного поиска ассоциаций, или GWAS (genome-wide association study). Мы искали корреляции отдельных слов в рецептах с некой измеримой характеристикой ресторанов, а с помощью полногеномных исследований ищут корреляции отдельных элементов генома с измеримыми особенностями человека. Элементы генома, которые чаще всего подвергают анализу, — это однонуклеотидные полиморфизмы, сокращенно ОНП или SNP (single nucleotide polymorphism).
Молекула ДНК похожа на застежку-молнию: две нити сахаров в ней соединены между собой сцепленными парами нуклеотидов четырех типов — гуанином (G), цитозином (C), аденином (A) и тимином (T). Однонуклеотидный полиморфизм (ОНП) — это когда у одних людей в определенном месте (локусе) генома один нуклеотид, а у других людей — другой. У вас гуанин, а у меня тимин. Варианты однонуклеотидного полиморфизма называют аллелями. Как правило, один из аллелей встречается в популяции реже — его называют минорным. У каждого человека имеется по два экземпляра генов — один от матери, другой от отца, — поэтому для каждого однонуклеотидного полиморфизма можно посчитать число минорных аллелей (0, 1 или 2). Полногеномный поиск ассоциаций заключается в измерении миллионов таких полиморфизмов у тысяч людей и определении корреляции каждого полиморфизма с фенотипом, то есть измеримой характеристикой человека, например ростом, индексом массы тела или продолжительностью образования.
Даже миллионы ОНП — лишь малая доля общего пула генетических вариаций, которые отличают нас друг от друга, однако для полногеномного исследования этого обычно хватает. Дело в том, что каждый измеренный полиморфизм становится ярлыком многих других генетических вариантов. Если в рецепте встречается фраза «черный перец», разумно предположить, что в нем будет и слово «соль». Аналогичным образом у людей с определенной формой ОНП будут часто встречаться другие, близкие генетические варианты: скажем, если в каком-то месте имеется цитозин, в другом месте, скорее всего, будет тимин. (Редкие вариации, встречающиеся только в какой-то группе или семье, как правило, не имеют таких ярлыков — ОНП-меток.)
Возможность применения ОНП-меток появилась у нас благодаря механизму образования яйцеклеток и сперматозоидов в организме. Как я уже говорила, люди, в отличие от бактерий, не просто копируют свою ДНК «буква за буквой», а применяют для создания новой жизни половое размножение — вырабатывают гаметы, которые содержат половину ДНК и соединяются затем с гаметами второго родителя, чтобы получился полный геном. Организм не просто упаковывает имеющиеся хромосомы в формирующиеся яйцеклетки и сперматозоиды, а проводит рекомбинацию ДНК в процессе мейоза. Все двадцать три пары хромосом — по одной унаследованной от матери и от отца — выстраиваются и обмениваются фрагментами, в результате чего генетические варианты перемешиваются и дают совершенно новые и разнообразные сочетания.
Рекомбинация — это биологический фундамент закона независимого распределения признаков, открытого Грегором Менделем на основе математических наблюдений. Он гласит, что вероятность наследования определенной версии гена A не зависит от вероятности наследования определенной версии гена B.
Исключением из этого закона являются случаи, когда гены A и B физически расположены в геноме очень близко друг к другу. Рекомбинация «тасует колоду» отцовских и материнских хромосом, но делает это не очень старательно, поэтому некоторые карты так и остаются вместе. Близость генов снижает вероятность, что где-то в пространстве между ними произойдет перетасовка, поэтому они, вероятно, будут унаследованы вместе, а не раздельно. В таком случае принято говорить о сцепленном наследовании. Благодаря сцепке гены коррелируют друг с другом, то есть находятся в неравновесном сцеплении (linkage disequilibrium, LD).
Изучение структуры человеческого генома с точки зрения неравновесного сцепления оказалось чрезвычайно полезным для решения многих задач, включая повышение эффективности полногеномного поиска ассоциаций. Однако если в ходе такого исследования обнаруживается, что определенный ОНП ассоциирован, скажем, с большей продолжительностью обучения, не вполне ясно, в чем тут дело: в самом этом ОНП или в том, что он наследуется вместе с каким-то другим вариантом, который не был рассмотрен.
В связи с этим результаты полногеномного поиска можно считать генетическим аналогом пиратской карты. Клад отмечен крестиком где-то в юго-западной части необитаемого острова. Вы высаживаетесь на берег и оказываетесь в непролазных джунглях с лианами и подлеском. Очевидно, что без трудоемкого прочесывания местности — по-генетически «тонкого картирования» — тут не обойтись.
В начале этой главы я рассказывала об исследовании 2013 года, выявившем три генетических варианта, ассоциированных с вероятностью окончания колледжа. Оно было проведено методом полногеномного поиска, и результаты таких работ становятся интуитивно понятнее, если представить их как очень приблизительное чтение геномной «поваренной книги». Между генетическим исследованиями в области образования и нашим воображаемым поиском ассоциаций во всем массиве рецептов есть важные параллели, которые стоит рассмотреть.
Во-первых, достигнутый уровень образования — число лет, проведенных в учебных заведениях, — уместно сравнить с рейтингом ресторана. С одной стороны, у обоих показателей есть реальные последствия: фирмы с низким рейтингом на Yelp реже удерживаются в бизнесе, а люди без дипломов реже находят работу. С другой стороны, эти показатели не включают все особенности, которыми мы дорожим и которые считаем важными, а высокий балл не гарантирует отсутствия черт, которые покажутся нам глубоко предосудительными. Может быть, у заведения хороший рейтинг благодаря вкусной еде и приятной атмосфере, но оно может оказаться и сетевым фастфудом, который подает туристам мясо с комбинатов и вытесняет с рынка очаровательные местные ресторанчики. Человек может получить более высокий уровень образования благодаря уму, любознательности и трудолюбию, а может за счет конформизма, избегания риска, одержимости или тех черт (красивый, высокий, стройный, светлокожий), которые дают преимущества в безнадежно предвзятом обществе. Изучение факторов, коррелирующих с успехом в образовательной системе, не скажет ничего о качестве, справедливости и честности этой системы.
Во-вторых, надо учитывать культурную и историческую специфику, определяющую, кто поднимается на вершину образовательной лестницы. Поиск ассоциаций в поваренных книгах Остина не обязательно обнаружит корреляции с высоким рейтингом, которые будут выявлены на Манхэттене, не говоря уже о Дели или Шанхае. Аналогичным образом полногеномный поиск ассоциаций для продолжительности обучения, скажем, американских мужчин, родившихся после 1970 года, выявил бы генетические варианты, ассоциированные с этим параметром именно в этой популяции. Сохранится ли найденная корреляция у американских женщин, которые достигли совершеннолетия до запрета половой дискриминации в высшем образовании? Вопрос открытый. Зависимость результатов от контекста не означает, что рейтинги Yelp — плохой параметр для оценки популярности ресторанов или что полногеномные исследования бесполезны, однако результаты, полученные с использованием параметра, измеренного в определенном месте и в определенный момент времени, не всегда можно обобщить.
В-третьих, результаты полногеномных исследований никоим образом не доказывают, что среда не имеет значения для образования. Они вообще не затрагивают средовые параметры.
В-четвертых, полногеномные исследования как таковые не будут свидетельствовать о понимании образования «на уровне ДНК». Не более, чем автоматизированный анализ рецептурных карт говорит о понимании неформального общения в ресторане «на уровне ингредиентов».
В-пятых, выявляемые полногеномным поиском корреляции очень, очень, очень малы. Иначе и быть не может: различия между Whataburger и Shake Shack невозможно свести к одному слову в каком-то рецепте, а различия между обладателем ученой степени и человеком, бросившим школу, больше, чем какой-то однонуклеотидный полиморфизм. Каждый ОНП, ассоциированный с достигнутым уровнем образования, дает в лучшем случае несколько дополнительных недель обучения, а часто и того меньше.
В-шестых, результаты полногеномных исследований не сделают из вас «повара». Список ОНП — геномных ингредиентов — не говорит о механизмах их объединения в сложную комбинацию.
«Статистически значимые» ассоциации признаков с отдельными ОНП маргинальны, да и вообще бывает сложно сказать, найдена ассоциация именно с измеренным ОНП или каким-то другим вариантом, для которого он является меткой. Если подумать об этом, генетические исследования уровня образования перестают казаться кошмаром, зато появляется ощущение, что они такие же тривиальные, как изучение корреляций между рейтингом Yelp и словами в рецептах. Даже не тривиальные, а несерьезные. Однонуклеотидный полиморфизм rs11584700 не предрешает генетическую судьбу. Он не повлияет даже на окончание первого семестра первого курса колледжа. «Так зачем вообще заниматься такого рода изысканиями?» — спросят многие. Если смотреть в масштабе воздействия отдельных ОНП на образование, весь этот метод начинает казаться пустой тратой времени и средств.
Некоторые действительно считают полногеномный поиск ассоциаций не пугающим и евгеническим, а бесполезным и расточительным. Скепсисом по этому поводу славится, например, научный руководитель моей собственной диссертации Эрик Теркхаймер. В 2013 году, уходя с поста президента Ассоциации психогенетики, на ежегодной конференции этой организации он выступил с печально известной теперь речью. Небо Марселя в тот вечер было золотисто-розовым. Собравшиеся на ужин гости были в костюмах и вечерних платьях, и настроение у них было довольно приподнятое. И тут на сцену вышел Эрик и заявил, что заниматься полногеномными исследованиями — все равно что оценивать достоинства песни по углублениям на компакт-диске. Коллеги-ученые, в совокупности вложившие в развитие этой области миллионы долларов и долгие годы жизни, восприняли это откровение, скажем так, не очень доброжелательно.
Меня его слова не шокировали. Я и до этого много раз слышала эти аргументы, повторяемые на все лады, и в тот момент, наверное, в душе соглашалась с ними. Год за годом ученые рассказывают о поиске генов, связанных с интересными жизненными результатами, и все эти разговоры заканчиваются одним и тем же: «Пока мы ничего не нашли, но погодите, надо только набрать побольше участников!»
Согласиться с Эриком было нетрудно. Все эти геномные проекты казались мне чередой дорогостоящих провалов, и мне, откровенно говоря, было обидно, что они как будто оттеснили на второй план близнецовые и семейные исследования — традиционные инструменты психогенетики, которые я осваивала все предыдущее десятилетие. Человеческое поведение — слишком сложная штука. Невозможно оценить Дебюсси по ямкам на диске. Невозможно понять, почему ресторан хороший, изучая ассоциации в сборнике рецептур. И невозможно узнать что-то полезное о настоящей жизни, ища в ней корреляции с однонуклеотидными полиморфизмами.
Но все оказалось иначе.
Чтобы понять ценность полногеномного поиска ассоциаций, полезно будет вернуться к тому, что говорилось выше. Ассоциация между любым отдельным ОНП и достигнутым уровнем образования очень, очень, очень мала. В этом весь секрет. Хотя сейчас, наверное, такой вывод кажется очевидным и даже неизбежным, в начале 2000-х, когда эту методику еще только разрабатывали, он противоречил прогнозам тысяч ученых по всему миру: многие полагали, что даже такие явления, как шизофрения или аутизм, вызваны в худшем случае десятком генетических вариаций.
Если бы это действительно было так, воздействие отдельных генов было относительно большим и хватило бы выборки в несколько тысяч человек, чтобы геном быстро раскрыл перед нами свои тайны. Те первые оценки сейчас кажутся до смешного наивными. Шизофрению, аутизм, депрессию, ожирение и уровень образования не объяснить не то что отдельным геном, но даже десятком однонуклеотидных полиморфизмов. Это полигенные признаки, ассоциированные с тысячами и тысячами ОНП, рассеянных по всему человеческому геному.
Наверное, самый яркий пример мощного полигенного наследования — это рост. Как мы уже говорили в предыдущей главе, очень высоким людям, в том числе баскетболисту Шону Брэдли, передалось много повышающих рост генетических вариантов. Хотя признак не самый захватывающий, его активно исследуют в статистической генетике. Дело в том, что он легко поддается точному измерению, прекрасно наследуется и можно получить огромную выборку, ведь данные на эту тему есть почти в каждом исследовании из области биологии и медицины. Наконец, влияние генов на человеческий рост не вызывает споров, благодаря чему ученые имеют некоторую свободу для разработки математических моделей.
Одна из выкладок показала, что с ростом у человека в некоторой степени связаны более 100 000 однонуклеотидных полиморфизмов[98]. Авторы этих вычислений даже предложили модель, которую назвали омнигенной. «Омни», конечно, означает «все». Все гены. Точнее говоря, все гены, которые работают в тканях организма, влияющих на исследуемый признак. Если вы изучаете рост, будут иметь значение, кроме всего прочего, вырабатывающий гормоны роста гипофиз и скелетная система. Если вы изучаете образование, вас будет интересовать головной мозг[99].
Чем больше генов влияет на результат, тем больше придется исследовать людей, чтобы отличить сигнал от шума. Если даже такая простая с виду черта, как рост, — полигенный признак, от социальных и поведенческих особенностей стоит ожидать такой же, если не большей, сложности. В исследовании уровня образования, о котором я говорила в начале главы, впервые был учтен полигенный характер наследования, поэтому выборка там была по тем временам поразительная — 126 559 человек. Открыв три ОНП, связанных с продолжительностью обучения, исследовательская группа не остановилась и в 2016 году, всего три года спустя, опубликовала результаты второго исследования, на этот раз включавшего 293 723 человека и выявившего в геноме 74 значимых ОНП. Наконец, в 2018 году вышло третье исследование. Оно включало 1,1 млн человек и обнаружило 1271 интересующий авторов однонуклеотидный полиморфизм[100]. Предположение о том, что при условии достаточной выборки полногеномные исследования способны обнаружить ОНП, надежно ассоциированные с таким сложным параметром, как успехи в образовании, оказалось верным.
Когда на какую-то черту влияют тысячи генетических вариантов, их крохотные корреляции могут складываться в существенные межчеловеческие различия. Ученые поступают точно так же и суммируют информацию обо всех ОНП в одном показателе. Говоря точнее, полногеномное исследование дает длинный список чисел — по одному для каждого изученного ОНП, — которые отражают силу связи между данным ОНП и интересующим фенотипом, в нашем случае продолжительностью образования. Этот список можно использовать как своего рода «ключ к тесту» для оценки ДНК в новой выборке. Сколько у человека экземпляров каждого ассоциированного с образованием генетического варианта? Ноль, один или два? (Помните, что в организме гены присутствуют в двух экземплярах: один от матери, другой от отца.) Число экземпляров каждого ОНП умножают на силу его связи с уровнем образования, затем складывают результаты по всем ОНП, которые были измерены в геноме (рис. 3.1), и получают полигенный индекс.
Рис. 3.1. Вычисление полигенного индекса. Иллюстрация взята из статьи Daniel W. Belsky and K. Paige Harden, Phenotypic Annotation: Using Polygenic Scores to Translate Discoveries from Genome-Wide Association Studies from the Top Down, Current Directions in Psychological Science 28, no. 1 (февраль 2019 года): 82–90, https://doi.org/10.1177/0963721418807729. Корреляции между отдельными ОНП и фенотипом оценивают с помощью полногеномного поиска ассоциаций в большой выборке (во многих случаях свыше миллиона участников). Затем измеряют ДНК нового человека. В его геноме подсчитывают число минорных аллелей каждого ОНП (0, 1 или 2), взвешивают это число по оценке корреляции между данным ОНП и фенотипом, полученной в ходе полногеномного исследования, и получают полигенный индекс. Значения полигенных индексов следуют нормальному распределению: у большинства людей они средние, но иногда бывают очень низкими или очень высокими. С разрешения SAGE Publications, Inc.
Затем авторы вышеупомянутого полногеномного исследования вычислили полигенные индексы для уровня образования в новой выборке. Все участники были белыми американцами и в 1990-х годах учились в старших классах.
11% тех, кто имел низшие полигенные индексы, окончили колледж. Среди людей с высшими полигенными индексами таких было 55%. Пятикратную разницу никак нельзя считать несущественной.
Силу связи полигенного индекса с образовательными успехами можно выразить не только с помощью показанных выше различий в частоте окончания колледжа. Та же связь проявляется в «величине эффекта», которую в статистике обозначают коэффициентом детерминации (R²). R-квадрат — мера того, насколько различие по одному параметру можно уловить путем измерения другого параметра. Скажем, у людей бывает разная масса тела, и более высокие весят больше. Но в какой степени по росту можно оценить массу тела?
Коэффициент детерминации выражают процентом от 0 до 100. Если бы в примере выше он составил 100%, люди отличались бы массой исключительно потому, что они выше или ниже, и ее можно было бы определить по росту даже без взвешивания. Если бы коэффициент был равен нулю, масса тела и рост вообще не были бы связаны друг с другом, поэтому измерение роста не давало бы никакой информации о том, сколько человек весит. В реальности R-квадрат обычно находится где-то посередине. В США различия в росте объясняют около 20% дисперсии — разброса — массы тела. Иначе говоря, рост отвечает за пятую долю различий в массе, но люди одинакового роста все равно могут весить по-разному.
Упоминание коэффициента детерминации в научной речи может сбить с толку неподготовленного человека. Например, часто говорят, что R² «объясняет» дисперсию, но, на мой взгляд, «объяснение» подразумевает гораздо более глубокое понимание механизма связи между параметрами. Сам коэффициент не дает никаких научных объяснений: это просто математическое выражение того, насколько часто одна переменная встречается вместе с другой переменной.
Второе проблемное слово — «предсказывает». В повседневной речи умение «предсказать» погоду, результаты выборов или активность на рынке ценных бумаг, как правило, подразумевает высокую точность предвидения будущих событий. Ученые же нередко называют предсказаниями и предикторами даже весьма неопределенные и приблизительные прогнозы. В примере выше я могу на основе информации о росте статистически объяснить различия в массе тела, а если меня попросят угадать, сколько человек весит, с информацией о росте у меня получится это сделать лучше, чем без таковой. Рост является здесь предиктором. Тем не менее мое предположение все равно будет довольно слабым, потому что на массу тела влияют и другие факторы.
Если учесть вышесказанное, каким будет R² для полигенного индекса и уровня образования? В выборках белых жителей стран с высоким доходом полигенный индекс, полученный на основе полногеномных исследований этого параметра, обычно объясняет около 10–15% дисперсии в продолжительности обучения, баллах на стандартизированных тестах и тестах умственных способностей[101].
Много это или мало? Как посмотреть, но, по моему опыту, от 10-процентного коэффициента детерминации поспешно отмахиваются как от чего-то незначительного и недостойного внимания. Конечно, такое значение опровергает любую попытку увидеть в полигенных индексах «предсказателей судьбы», точно определяющих будущее любого отдельно взятого человека[102]. На рисунке 3.2 я показала гипотетическую зависимость между полигенным индексом и жизненным результатом, где первый объясняет около 10% различий в последнем. Если взять любую точку на горизонтальной оси, то есть выбрать произвольное значение полигенного индекса, и пройти вверх и вниз, будет видно, что жизненные результаты людей с таким индексом сильно варьируют. Эти совпадения можно наблюдать и в реальности: одни со средним полигенным индексом имеют научную степень, другие не оканчивают даже школу, третьи добиваются промежуточного результата.
Но хотя полигенные индексы не предсказывают судьбу конкретного человека идеально, пренебрегать ими как тривиальными нельзя. Психологи Дэвид Фандер и Дэниел Озер предлагают прикидывать, большим или маленьким считать данный коэффициент детерминации, сравнивая их с коэффициентами зависимостей, знакомых нам по повседневной жизни[103]. Например, антигистаминные препараты уменьшают симптомы аллергии (R² = 1%), мужчины весят больше женщин (R² = 7%), на высоте холоднее, чем внизу (R² = 12%), и, как уже говорилось, более высокие люди больше весят (R² = 19%). В этот список можно добавить и показатель, особенно полезный для изучения социального неравенства: дети из богатых семей чаще оканчивают колледж (R² = 11%)[104].
Рис. 3.2. Гипотетический полигенный индекс (на горизонтальной оси), который объясняет 10% дисперсии некоего жизненного результата (на вертикальной оси), например уровня образования. Каждая точка — отдельный человек. Для каждого значения полигенного индекса результаты могут быть самые разные
Сопоставление с доходами особенно выразительно, так как хорошо известно, почему деньги дают преимущества в учебе. Состоятельные родители могут купить больше игрушек и книг, могут устроить ребенка в хорошую школу, могут записать его на внеклассные занятия по искусству или робототехнике, могут позволить себе частных репетиторов и курсы подготовки к экзамену SAT. Ребенку из такой семьи не придется работать, чтобы оплатить колледж, поэтому у него останется больше времени на учебу. Безусловно, все это не гарантирует наличия высшего образования, и финансовое положение родителей не вполне предопределяет социальный статус взрослого человека. Однако чтобы понять, у каких американцев вероятность окончить колледж выше, а у каких ниже, деньги надо учитывать.
Может быть, R² для приведенных выше зависимостей оказался меньше, чем вы представляли. В своей статье Фандер и Озер приводят причины, по которым мы склонны завышать коэффициенты детерминации.
Во-первых, люди сильно отличаются друг от друга, и нам приходится объяснять очень большую дисперсию.
Во-вторых, человеческая жизнь сложна с точки зрения причинных связей, она является плодом множества взаимодействий. Потенциально важных факторов масса, и было бы странно ожидать, что какая-то одна переменная — даже такая серьезная, как уровень дохода, да и генетика тоже, — объяснит больше, чем долю дисперсии результатов. «Наверное, ученым стоит немного (или серьезно) умерить ожидания», — пишут Фандер и Озер[105].
Необходимость поумерить ожидания в отношении любых переменных, будь то средовые или генетические, была подчеркнута в недавнем исследовании Fragile Families Challenge, посвященном детскому развитию и благополучию. Ученые привлекли более 4000 неблагополучных семей. Детей оценивали по целому ряду параметров на момент рождения, в год, три года, пять, девять и пятнадцать лет. Родителей, учителей, а впоследствии и их самих спрашивали о развитии, отношениях между отцом и матерью, участии отца в воспитании, отношении к браку, отношениях с другими родственниками, средовых факторах, государственных программах, здоровье, здоровом образе жизни, демографических параметрах, образовании, трудоустройстве, доходе, контроле со стороны родителей и отношениях с родителями, дисциплине в семье, отношениях с братьями и сестрами, бытовых делах, школе, детских правонарушениях, выполнении заданий, поведении, безопасности[106]. Другими словами, исследователи измеряли все параметры среды и развития ребенка, какие только смогли придумать.
Непосредственно перед публикацией данных для пятнадцатилетнего возраста организаторы исследования предложили ученым «челлендж»: предсказать жизненные результаты на основе любого числа переменных и с применением самых модных статистических методов. Вызов приняло более 160 команд. Каждая из них получила доступ к более чем 12 000 переменных, характеризующих ребенка и его семью. Результаты оказались отрезвляющими. Лучшая модель (которая, повторюсь, могла включать тысячи переменных о ребенке с момента рождения) предсказала всего 20% дисперсии в оценках пятнадцатилетних учеников. Описывая эти результаты, организаторы Fragile Families Challenge вслед за Фандером и Озером призвали исследователей сложной человеческой жизни быть сдержаннее. «Наше понимание детского развития и хода жизни, — писали они, — выглядит так себе, <…> если оценивать его по нашему умению предсказывать»[107].
Таким образом, любая дискуссия о «слабости» и «силе» связи генетики с результатами жизни обязательно должна учитывать следующий факт. При изучении таких сложных явлений, как, например, успеваемость ребенка в школе, ни одна переменная и даже набор переменных не будут иметь впечатляющего коэффициента детерминации, даже если ученые измерят все особенности среды, какие они только могут вообразить.
При этом даже маленький R² бывает довольно информативным. Третья причина завышения ожиданий, которую приводят Фандер и Озер, заключается в том, что небольшие воздействия могут складываться при многократном повторении раз за разом, у разных людей. Мы знаем, как накапливается небольшое, но систематическое влияние дохода: на всем протяжении обучения состоятельные семьи «придерживают весы», слегка повышая вероятность достижения ребенком определенного результата (нужной оценки в тесте, поступления в хороший класс или престижную школу). В масштабе миллионов семей этот процесс приводит к социальной закономерности, неравенству в сфере образования, игнорировать которое невозможно. ДНК может быть схожей системной силой в жизни ребенка и «придерживать весы» на разных этапах его обучения, а преимущество, полученное от определенной комбинации генетических вариантов, аккумулируется в миллионах членов популяции и ведет к столь же значимой социальной закономерности. В долгосрочной перспективе маленькие воздействия могут оказаться существенными.
Когда я поняла, что полигенные баллы могут статистически «конкурировать» с другими переменными вроде семейного дохода, которые уже признаны важными для изучения социального неравенства, я пересмотрела свои взгляды на ценность полногеномных исследований. Информация о том, что однонуклеотидный полиморфизм rs11584700 ассоциирован с парой дополнительных дней образования, сама по себе может быть не слишком ценной. Однако если наклон на графике зависимости уровня образования от полигенного индекса учеников такой же, как на графике зависимости этого результата от дохода, это имеет значение. Как мы увидим на следующих страницах книги, этот новый подход открывает целый мир научных возможностей, а также обрушивает на ученых лавину новых вопросов об интерпретации результатов.
В предстоящих главах мы начнем один за другим разбирать эти вопросы интерпретации. Сначала мы посмотрим, носят ли полигенные ассоциации причинный характер (глава 5 и глава 6), как могут выглядеть механизмы воздействия генов на такой сложный результат, как уровень образования (глава 7), и как результаты таких исследований способны помочь нам изменить к лучшему образовательный процесс, если они вообще полезны в этом отношении (глава 8).
Но прежде чем погрузиться в эти темы, надо осветить еще один вопрос. Может быть, вы уже заметили, что все исследования, которые я до сих пор описывала, были проведены на выборках людей, которые считали себя белыми, и дают некоторую информацию об индивидуальных различиях внутри расово однородной популяции. При этом ряд самых глубочайших различий в сфере образования и дохода наблюдается между расовыми группами. Как я уже упоминала во введении, было бы грубой ошибкой полагать, что такого рода генетические изыскания говорят нам что-то о причинах межгрупповых различий. Но почему? Мы остановимся на этом в следующей главе.