«Я молюсь только о том, <…> чтобы в загробной жизни они оказались там, где будет угодно Господу».
По лицу Амоса Уэллса катились слезы. Он говорил о своей беременной девушке Чэнис, которой было двадцать два года, о ее десятилетнем брате Эдди и матери Аннетт. Прошлым вечером он расстрелял их у них же дома в техасском Форт-Уорте, а потом сдался полиции. Из тюрьмы Уэллс дал семиминутное интервью местному репортеру NBC, и оно было опубликовано в интернете в 2013 году[305].
«Ни мне, ни кому бы то ни было этого не объяснить, не показать правильным, не показать рациональным, не рассказать так, чтобы все поняли… Причины не было».
Хотя сам Уэллс говорил, что его действия не поддаются объяснению, адвокаты решили поискать причину в области генетики. Они обратились к новозеландскому исследованию генов-кандидатов и на этапе приговора начали утверждать, что склонность к насилию у подзащитного связана с наличием определенного варианта гена MAOA, который один из свидетелей-экспертов назвал «очень плохим генетическим профилем»[306]. Можете открыть книгу на главе 2 и посмотреть дискуссию о том, почему такого рода исследования генов больше не считаются достойными доверия. Не убедили они и присяжных, рассматривавших дело мистера Уэллса: он был единогласно приговорен к смертной казни.
Я специалист по психогенетике, и читать стенограмму процесса мистера Уэллса было для меня весьма поучительно. Я знаю и уважаю организаторов того исследования генов-кандидатов, которое связало ген MAOA с криминальным поведением. Я сама много писала о генетике правонарушений у подростков. Когда я пишу статью для научного журнала, мне сложно представить, что этот сухой, полный научного жаргона текст будет цитировать «эксперт» в зале заседаний техасского суда, где двенадцать человек решают, должен ли штат убить человека. Этот вопрос постоянно преследует нашу дисциплину: если всерьез считать генетику источником межчеловеческих различий, как тогда оценивать нашу собственную ответственность за свою жизнь? Когда генетику используют в качестве доказательства по делу с высшей мерой наказания, от этого вопроса уже нельзя отмахнуться, посчитать его абстрактным.
Вопрос влияния генетического фактора на оценку личной ответственности человека не ограничивается сферой криминалистики. В течение всей книги я стараюсь привести аргументы в пользу серьезного отношения к генетике как случайности рождения, которая влияет на путь человека в образовании. Штат наказывает тех, кто причинил вред ближним, но точно так же общество награждает и тех, кто преуспел в школе. Образованные получают в награду не только более стабильную работу и больше денег, но и более крепкое здоровье и благополучие.
Эту главу посвящу рассмотрению того, как существование генетического влияния на образование меняет наши восприятие ответственности человека за свои успехи и неудачи в этой области и за все, что из них следует. В свете противоречий между генетикой и личной ответственностью я рассмотрю, как генетические исследования социально-экономических результатов можно использовать для обоснования большего перераспределения ресурсов в обществе.
Адвокаты Уэллса не первыми решили списать поступки своего клиента на его гены. В 2017 году обзор юридических баз данных показал, что информацию о наличии в генотипе подзащитного гена MAOA приводили в качестве доказательства по одиннадцати уголовным делам, чаще всего на этапе приговора или апелляции[307]. В первых исследованиях применения генетической информации в уголовных процессах было высказано предположение, что этот прием «обоюдоострый»: с одной стороны, подзащитный может показаться менее виновным с моральной точки зрения, но с другой — представляющим большую угрозу обществу[308].
Последующие работы на эту тему продемонстрировали, однако, что в судебно-медицинском контексте генетика не столько обоюдоострый, сколько тупой меч. Ссылки на нее в целом не влияют на мнение судей и общественности об уместном наказании и в случае серьезных преступлений (убийство), и в случае незначительных (повреждение собственности). Когда хотят кого-то наказать, от генетических данных отмахиваются[309].
Такое явление должно показаться странным, ведь схожая информация способна поколебать мнение о других, не связанных с преступлениями, видах поведения и жизненных результатах. В среднем после биогенетических объяснений возникновения психологических проблем (например, депрессии, шизофрении, тревожности, ожирения, пищевых нарушений, сложностей в сексуальной сфере) человека обвиняют меньше, считают его не таким ответственным[310]. В некоторых случаях популяризация подобных аргументов способствовала росту поддержки прав угнетенных групп[311]. Активисты заметили потенциальную ценность генетических исследований в борьбе со стигматизацией. Национальный альянс в области психических заболеваний, например, выпускает бюллетени по различным диагнозам, и «генетика» и «строение головного мозга» занимают там видное место среди причин[312]. Генетика бывает противоядием от обвинений.
То, что генетические аргументы по-разному воспринимают в контексте обвинений в депрессии и лишнем весе и обвинений в совершении насильственного преступления, сложно объяснить различиями в исследованиях, на которые мы опираемся. Ссылка на влияние гена MAOA в деле Амоса Уэллса была слаба с научной точки зрения, но доказательства роли генов в развитии агрессивности и насилия очень весомы. Серьезные поведенческие проблемы, физическая агрессия, эмоциональная черствость — все это элементы синдрома антисоциального поведения с высокой (>80%) наследуемостью уже в детском возрасте[313].
Кроме высокой наследуемости, есть и новые генетические данные, имеющие отношение к вероятности совершения уголовных преступлений. В самом крупном исследовании на тему криминального поведения мы с соавторами собрали воедино информацию из полногеномных исследований различных проявлений импульсивности и склонности к риску — например, симптомов СДВГ в детстве, неразборчивости в сексе, алкоголизма, курения. Они не всегда незаконны, однако чаще встречаются у тех, кто совершает преступления с применением насилия. Всего мы рассмотрели данные почти полутора миллионов человек и проверили, ассоциированы ли индивидуальные ОНП с общей предрасположенностью к тому, что психологи называют экстернализацией — стойкой тенденцией нарушать правила и социальные нормы и неумением себя сдерживать.
Результаты нашего полногеномного исследования показали, что лицам с высоким полигенным индексом экстернализации, по сравнению с теми, у кого он низок, более чем в четыре раза чаще предъявляли обвинения в тяжких преступлениях, и они почти в три раза чаще оказывались за решеткой (рис. 10.1). Они чаще потребляли опиоиды и другие наркотики, страдали алкоголизмом, отмечали симптомы антисоциального расстройства личности — психического заболевания, характеризующегося безрассудством, неискренностью, импульсивностью, агрессивностью и отсутствием раскаяния в своих поступках[314].
Я снова должна подчеркнуть, что наше исследование было сосредоточено на внутригрупповых различиях, все участники были европейского генетического происхождения и, вероятно, считали себя белыми. Как я описывала в главе 4, эти генетические ассоциации не могут и не должны быть использованы для объяснения расовых неравенств, касающихся внимания со стороны полиции и тюремного заключения.
Даже с этой оговоркой людей тревожат данные о генетике преступного поведения, и действительно: разъяснение исследования, которое я только что описала, в контексте имеющихся знаний о человеческом развитии и обществе заняло бы еще одну книгу. Пока же давайте не будем усложнять и просто отметим, насколько по-разному могут звучать утверждения «гены влияют на импульсивность и склонность к риску, поэтому человека надо меньше винить в преступлении», «гены влияют на массу тела, поэтому человека надо меньше винить в лишнем весе» и «гены влияют на настроение и эмоции, поэтому человека надо меньше винить в том, что у него депрессия». Люди реагируют на генетическую информацию по-разному в зависимости от фенотипа, о котором идет речь.
Рис. 10.1. Зависимость числа уголовных преступлений и случаев антисоциального поведения от полигенного индекса, созданного на основе полногеномного исследования экстернализации у полутора миллионов человек. На основе Richard Karlsson Linnér et al., Multivariate Genomic Analysis of 1.5 Million People Identifies Genes Related to Addiction, Antisocial Behavior, and Health, bioRxiv, 16 октября 2020 г., https://doi.org/10.1101/2020.10.16.342501
Заинтригованные явным расхождением в восприятии генетической информации, психолог Мэтт Лебовиц, философ Кэти Тэбб и психиатр Пол Аппельбаум объединились для объяснения этого явления[315]. Они провели захватывающую серию исследований: участников просили прочесть истории о Джейн и Томе, которые совершали антисоциальные (например, воровали деньги у спящего бездомного или запугивали младших учеников) или просоциальные поступки (например, проверяли, все ли в порядке с бездомным, и защищали ученика от хулиганов)[316]. Затем им давали информацию, объясняющую такое поведение с точки зрения генов или не содержащую генетического объяснения.
Потом участников спрашивали, насколько они верят в предложенное объяснение: «Как вы думаете, насколько генетика повлияла на поведение Тома/Джейн в истории, которую вы прочли?» (Помните, что информация о Томе и Джейн у них была исключительно от организаторов исследования, а те только что сказали им, что Джейн вела себя определенным образом из-за своего генетического устройства.) В некоторых исследованиях задавали дополнительный вопрос: «Как вы думаете, насколько Джейн отвечает за свой поступок, о котором вы только что прочли?» и «Как вы думаете, поступок, о которым вы только что прочли, показывает, какая Джейн на самом деле?»
Во всех исследованиях этой серии участники значительно чаще принимали генетику в качестве объяснения просоциального поведения, чем асоциального, причем склонность отвергать генетические причины антисоциальных поступков шла в паре с убеждением, что Джейн за них отвечает.
Эти результаты указывают, что желание считать человека виновным и ответственным и готовность принять генетические объяснения связаны между собой совсем не так, как это обычно представляют. Мы не узнаём о генетическом влиянии и принимаем решение о степени ответственности, а сначала решаем, хотим ли считать человека ответственным, и в соответствии с этим отвергаем или учитываем информацию о генах.
Вывод о том, что мы отвергаем генетические доказательства из желания сохранить возможность винить человека и считать его морально ответственными, помогает осмыслить результаты исследования, о котором я рассказывала вам в главе 2. Если вы помните, психолог из Миннесотского университета попросил участников оценить наследуемость разных фенотипов[317]. Наиболее точно это получалось у матерей с более чем одним ребенком, но в целом люди угадывали довольно хорошо: средняя оценка была разумно близка к научному консенсусу о наследуемости черты в развитых западных странах. Было, однако, любопытное исключение. Участники этого исследования сильно переоценивали наследуемость двух фенотипов: рака молочной железы и полового поведения, причем в последнем случае особенно сильно завышали оценку люди, называющие себя политическими либералами.
Рак молочной железы и половое поведение — очень разные результаты, имеющие непохожую генетическую архитектуру. Однако у них есть как минимум одна общая черта: в целом не принято говорить, что человек сам выбирает, заболеет ли он раком и будет ли вести себя определенным образом в интимной сфере. Обратная сторона отказа учитывать генетическую информацию ради сохранения возможности возлагать ответственность — это принимать ее ради того, чтобы эту ответственность отвергать.
Представление об ответственности идет рука об руку с желанием или нежеланием учитывать информацию о наследуемости, и это поднимает более фундаментальный вопрос: следует ли нам считать, что генетические воздействия ограничивают свободу воли и власть над собой? Следует ли считать людей менее ответственными за результаты, имеющие высокую наследуемость?
Разговор на эту тему рискует скатиться в черную дыру бесконечных метафизических дебатов о детерминированности Вселенной и существовании свободы воли в принципе. Эти вопросы, мягко говоря, выходят за рамки моей книги, поэтому давайте введем некоторые философские ограничения. Если вы считаете, что во Вселенной все предопределено и в этой модели нет места свободе воли, которая в таком случае является просто иллюзией, генетике просто нечего добавить[318]. Она становится лишь крохотным уголком Вселенной, где мы немного разобрались в великой цепи предопределения.
Но если отложить вопросы метафизики, мы — социальные существа, живущие в сообществе друг с другом, — относимся к убийству и цвету глаз неодинаково. Не принято считать, что человек сам выбрал быть голубоглазым или должен был постараться избежать карих глаз или что голубоглазые заслуживают большего, потому что мы — правильно, на мой взгляд, — признаем, что цвет глаз не зависит от человека. У меня глаза зеленые, и это не повод меня хвалить или ругать. В то же время за убийство принято судить. Проводя такого рода разграничение между разными ситуациями, мы можем оценить, разумно ли учитывать информацию о генетике (а также среде на раннем этапе развития). На мой взгляд, ответ — да, разумно. Результаты жизни человека в значительной мере прослеживаются до самой ее отправной точки, и это требует поднять вопрос о том, насколько он мог бы действовать иначе.
В кинофильме «Парк юрского периода» — еще до того, как динозавры начинают охоту на людей, — герой Джеффа Голдблюма объясняет героине Лоры Дерн непредсказуемость сложных систем. Он роняет каплю воды на костяшки ее сложенной кисти. Куда покатится эта капля? Девушка пробует угадать, и они смотрят, верно ее предсказание или нет. «Теперь я капну еще раз, капну туда же. Куда пойдет капля?» — продолжает Голдблюм.
Во второй раз капелька воды скользит по другой стороне кисти Дерн. Почему она не потекла дважды ровно таким же образом? Герой Голдблюма профессионально пользуется дисперсией результатов, чтобы беспрепятственно ласкать руку девушки, после чего провозглашает, что «крохотные различия <…> никогда не повторяются, но они оказывают громадное влияние на результат».
Двое однояйцевых близнецов, которые выросли вместе, — это как две капли воды в исходной точке. Они зарождаются как одна зигота и лишь потом разделяются и становятся в итоге двумя отдельными людьми. Поскольку они были зачаты слиянием той же самой яйцеклетки и того же сперматозоида, последовательность ДНК у них почти одинакова (хотя и не полностью идентична, так как некоторые мутации в ходе развития происходят только у кого-то одного)[319]. Бок о бок проходит их внутриутробное развитие, они, как правило, рождаются одновременно и обычно воспитываются в одном доме и теми же родителями, у которых те же изъяны, сильные стороны и характерные черты. В основном они ходят в одну школу и живут в том же районе.
Однояйцевых близнецов иногда называют идентичными, но они не являются совершенно идентичными по многим жизненным результатам, и эти различия — один близнец полный, другой худощавый, один страдает шизофренией, другой здоров — иногда завораживают не меньше сходств.
Ученые обычно называют эти различия между однояйцевыми близнецами необщей средой, сокращенно e2, и чем меньше корреляция между однояйцевыми близнецами, тем этот показатель выше. Возможные значения e2 варьируют от нуля, который означает, что однояйцевые близнецы во всем идеально схожи, до единицы, когда они похожи не более чем два человека, произвольно выбранных в популяции. Тем самым e2 описывает те различия между людьми, которые возникли не из-за различий между в ДНК или социальных обстоятельств рождения. Этот показатель отражает степень отличия путей двух капель воды, которые стартовали в том же месте.
Эрик Теркхаймер, научный руководитель моей диссертации, высказал предположение, что эта индивидуальность человеческих результатов, оставшаяся после поправки на сдерживающее действие генетики и семейного воспитания, позволяет «количественно оценить свободу воли человека»[320]. Его логика следующая: мы считаем, что у человека есть выбор и власть над результатом в том случае, если он мог бы поступить иначе. Если люди имеют общие случайности рождения — одинаковую генетику (с вышеупомянутыми оговорками) и семейное воспитание — и на деле никогда не оказываются разными, сложно представить, что они могли бы поступить по-другому. Непредсказуемость, на его взгляд, становится признаком свободы:
Необщая среда является, если говорить коротко, свободой воли. Не той метафизической свободой воли, согласно которой человеческие души парят над механистическими ограничениями физического мира. В нее никто уже не верит. Речь о воплощенной свободе воли, <…> которая включает способность сложно и непредсказуемо реагировать в непростых обстоятельствах и в процессе построения себя.
По мнению Теркхаймера, индивидуальное фенотипическое пространство, которое не определяется ни генотипом, ни средовыми обстоятельствами, задает границы, в которых вступает в игру свободная воля. Заимствуя формулировку философа Дэниела Деннета, e2 позволяет определить, сколько у человека «свободы маневра», чтобы выбрать, кем он станет[321]. Теркхаймер затем перечисляет различные человеческие результаты и указывает, что однояйцевые близнецы минимально отличаются по тем параметрам, которые мы считаем зависящими от человека и не связанными с моральной ответственностью. Коэффициент e2 для роста, например, составляет меньше 0,1, то есть человек, родившийся в определенной семье, с определенным геномом, в определенной точке времени и пространства, имеет мало «свободы маневра» для своего роста. Но это рост. А что с социальными и поведенческими результатами вроде образования?
Итак, исходя из предположения, что степень отличия друг от друга однояйцевых близнецов указывает на степень потенциальной власти человека над жизненными результатами[322], давайте посмотрим на наблюдаемые в реальности различия между ними в отношении социальных и экономических результатов и психологических фенотипов, которые (в современных индустриализированных капиталистических обществах) награждают социальным и экономическим успехом.
Теркхаймер отмечает, что в случае IQ коэффициент e2 во взрослом возрасте составляет 0,2, а в детстве — 0,25. Это лишь немногим больше, чем приведенный выше e2 для роста (0,1), но даже это маргинальное отличие может быть связано со сложностью надежного определения IQ — в исследованиях, где ошибку измерения корректировали статистическими методами, e2 в случае интеллекта был ближе к 0,1. В классическом исследовании близнецов, разделенных при рождении и выросших в разных семьях, различие в баллах умственных способностей было примерно равно среднему различию между двумя подходами к тесту одного человека[323].
Это когнитивные способности в целом. Можно проверить и более фундаментальные процессы. Общая исполнительная функция, о которой я рассказывала в главе 6, отвечает за фокусировку и распределение внимания. Среди детей и подростков e2 для этого параметра был едва выше нуля (< 0,05), а для скорости обработки информации — 0,15, снова похоже на показатель для роста[324].
Если говорить об учебе, e2 иногда бывает выше, чем в случае когнитивных способностей, но непоследовательно. В нашей выборке техасских близнецов коэффициент в детстве было около 0,3 для навыков чтения и математики[325], но в Великобритании, где оценивали результаты тестов детей и подростков, результат оказался меньше 0,15. Последнее верно и в случае результатов британского общенационального стандартизированного тестирования General Certificate of Secondary Education (GCSE), на основании которого принимают в университеты: e2 равен 0,13[326].
Коэффициенты для образовательных достижений сильно варьируют в зависимости от страны и изучаемой когорты (от 0,11 до 0,41 в разных исследованиях), но среднее значение по всем выборкам — 0,25. В скандинавских когортах он ниже (0,17), но опять же немногим больше, чем в случае роста у взрослых[327]. Для усредненного дохода мужчин за двадцать лет e2 составляет примерно 0,4[328]. Это похоже на показатели для, например, депрессии, но по-прежнему ниже, чем для черт личности.
Если смотреть на близнецовые исследования под этим углом и замечать исключительно e2, спор о природе и воспитании исчезает. Можно не пытаться понять, почему у воспитанных вместе близнецов такие похожие жизни, — дело в мощном совокупном влиянии социально-экономической лотереи или природной лотереи генетического наследования. Важнее то, что с учетом этих лотерей непредсказуемость психологических особенностей и социально-экономического положения оказывается невелика, и после учета удачи — средовой и генетической — остается совсем мало места для личной ответственности.
В конце концов, ответственность человека за жизненные результаты подразумевает, что теоретически он мог бы поступить иначе. Так ли это? В целом на этот вопрос ответить невозможно. У нас всего одна жизнь, поэтому не поддается эмпирической проверке то, насколько можно было поступить по-другому или иначе себя повести. Однако наблюдение за воспитанными вместе однояйцевыми близнецами свидетельствует о том, что на практике люди, начавшие жизнь в одной стартовой точке, в том же районе, с теми же родителями и теми же генами, редко достигают разных результатов в области образования. У них почти одинаковы навыки исполнительной функции и баллы на серьезных экзаменах при поступлении в университет и довольно похожий уровень образовательного успеха.
Генотип, как и социальный класс семьи, — это случайность рождения, над которой у человека нет власти. И то и другое — просто вопрос удачи. И литература на тему однояйцевых близнецов показывает, что природная и социальная лотереи в совокупности оказываются сильнейшими предикторами социального положения человека во взрослом возрасте, особенно его образования.
Исследования в области социальной психологии говорят о том, что ваша реакция на предыдущий абзац будет зависеть от политических взглядов. Одно из них показало, что консерваторы чаще либералов не согласны с заявлениями вроде «успешным людям, скорее всего, везло в жизни» и соглашаются с такими заявлениями, как «чтобы преуспеть в жизни, везение не обязательно»[329]. В другом эксперименте те же ученые просили участников прочитать фрагмент напутственной речи писателя Майкла Льюиса в Принстонском университете[330]. В одной версии были его оригинальные слова о роли везения («Людям очень не нравится, когда успех списывают на везение. В особенности успешным людям»). В другой версии вместо везения говорилось о помощи других. Политические консерваторы особенно часто не соглашались с вариантом, приписывающим успех везению. (При этом и либералам, и консерваторам автор фразы казался менее приятным, мудрым и достойным восхищения, когда речь шла про связь успеха с везением, а не с помощью окружающих.)
Недавний опрос Gallup показал, что американцы, поддерживающие Трампа, реже, чем его оппоненты, соглашались с тем, что богатым больше везет (соответственно 27 и 38%)[331]. Примерно та же доля сторонников Трампа (26%) полагала, что разница в доходе между богатыми и бедными несправедлива. Это поразительно мало по сравнению с мировой статистикой: опрос в шестидесяти странах показал, что большинство (69%) считает такие различия нечестными.
Консерваторы с неприязнью относятся к роли везения и в других областях. Хизер Макдональд, написавшая в том числе книги The Diversity Delusion («Иллюзия разнообразия») и The War on Cops («Война с полицейскими»), в авторской статье в The Wall Street Journal настаивала, что «для успеха сегодняшних титанов бизнеса и их предшественников не хватило бы случайного броска костей» — скорее «их жизненная траектория была определена поведенческими решениями»[332]. Она утверждала также, что «лишь драконовская государственная уравниловка может убрать последствия неравного распределения прирожденного дара». Это пример пессимизма по поводу социальных реформ, связанного с восприятием наследуемости. Я обсуждала его в главе 8.
Та же тема была поднята в 2011 году в ходе избирательной кампании Элизабет Уоррен в сенат США. Одна из ее речей на тему необходимости общественных вложений в успех частного бизнеса стала вирусной. На нее отреагировал консервативный комментатор Дэн Маклохлин, посчитавший такие взгляды опасными для консервативной повестки. По его мнению, это могло бы стать оправданием большего распределения средств. «Убеждать, будто бы успех мало связан с работой и заслугами, — значит оправдывать увеличение бремени, которое несут на своих плечах успешные люди», — написал он в сети Twitter[333].
Констатация нежелания консерваторов приписывать результаты жизни удаче помогает нам осмыслить два факта, которые удивили бы, если привычно думать, что генетические исследования непременно подкрепляют аргументы правых. Во-первых, консерваторы реже либералов связывают жизненные результаты с генетикой, в особенности это касается таких морально окрашенных тем, как сексуальность и развитие зависимостей[334]. Во-вторых, консерваторы реже либералов признают, что богатые родились с большими возможностями[335].
Маклохлин возражал против идеологии удачи из опасений, что акцент на роли везения повысит поддержку перераспределения ресурсов, — и его интуитивная догадка верна. Люди действительно больше поддерживают перераспределение, когда видят корень неравенства не в сознательном выборе, а в случайных факторах, над которыми у человека нет власти.
Связь между источником неравенства — выбором либо случайностью — и готовностью перераспределять средства была доказана благодаря захватывающим экспериментам, проведенным командой норвежских экономистов[336]. Многие из этих экспериментов были вариацией на тему двухэтапной экономической игры.
Сначала в «производственной фазе» участники выполняют какую-то задачу — например, печатают слова — и «зарабатывают деньги». В игре несколько переменных. На одни из них — такие как время набора текста — человек в целом влияет. Другие явно вне его власти, в том числе установленные экспериментатором расценки за слово. Влияние на некоторые переменные — например, число правильно набранных слов в минуту — неоднозначно. Наконец, часть переменных подпитывает разногласия между индивидом и коллективом: набранные баллы в конце игры стоят дороже, если человек в конце игры согласится на более неравное распределение «всего пирога».
Во второй части игры самих игроков или зрителей просили решить, сохранят ли участники ровно столько, сколько они заработали, или же часть денег надо перераспределить. Предпочтения оказались разные. Кто-то предпочитал делить все поровну независимо от источника неравенства: это радикальные эгалитаристы. Кто-то хотел оставить всем ровно то, что они получили, независимо от того, как был достигнут результат. Такие люди — либертарианцы.
Но чаще всего люди все-таки проводят различие между «честным» и «нечестным» неравенством на основе того, возникло ли оно из-за случайности или по выбору. Если в конце игры у человека оказывалось меньше денег, потому что ему не повезло со ставкой, вероятность выбора в пользу перераспределения ради исправления неравенства была выше.
Чувствительность к роли удачи, проявившаяся в экономических играх, отражается и в тематических опросах[337]. В Норвегии почти половина (48%) жителей выступают за устранение неравенства в доходах, связанного с факторами за пределами власти человека. Американцы в целом терпимее к неравенству, чем норвежцы, а политические консерваторы — терпимее, чем политические либералы, но вообще люди больше готовы к перераспределению ради выравнивания ситуации, которая, по их мнению, возникла случайно, а не из-за самого человека.
В экономических играх и опросах, разработанных для оценки предпочтений людей в этой области, несправедливыми случайностями люди признают внешние события, которые произошли с человеком и мешают ему влиять на социальные и экономические результаты: экспериментатор установил низкие расценки за выполненную работу, мать не смогла получить среднее образование.
Как мы видели, однако, неравенство тех же самых социально-экономических результатов вытекает также из другого не зависящего от человека, но внутреннего фактора — генетики.
Во введении я писала об исследовании в области социальной психологии, где участникам рассказывали про вымышленного доктора Карлссона, обнаружившего, что генетика определяет малую (4%) или большую (26%) долю дисперсии результатов на математических тестах. В последнем случае доктора воспринимали как менее объективного и имеющего менее эгалитарные взгляды, особенно это касалось политических либералов. То есть, когда доктор Карлссон сообщал о более сильном генетическом влиянии на экзамен по математике, это воспринималось как признак того, что он считает нормальным, если общество позволяет кому-то иметь больше власти и успеха, и не считает, что общество должно стремиться к равным правилам игры, чтобы все было по-честному.
Результаты этого исследования созвучны моему собственному опыту. Я пишу и выступаю на тему психогенетики и могу сказать, что признание генетического воздействия на значимые в социальном отношении результаты — например, баллы на тестах по математике или уровень образования — очень многие воспринимают как нечто противоречащее эгалитаризму. Конечно, на то есть веские причины, ведь исторически подобными заявлениями идеологические экстремисты оправдывали глубоко антиэгалитарную социальную политику — например, ограничение иммиграции из определенных регионов мира, насильственную стерилизацию и так далее вплоть до лишения свободы и убийств.
Но даже если знать о причинах связи — исторической и в представлении общества — некоторых видов генетических исследований с экстремистскими взглядами о превосходстве и неполноценности людей, описанное в этой главе исследование указывает на совершенно другие рамки восприятия. Генотип человека — это случайный выбор из возможных вариантов, который он мог бы унаследовать от родителей. Это вопрос везения. В среднем политические консерваторы не хотят признавать роль везения в успехе. Аналогичным образом люди чаще отвергают информацию о генетическом воздействии, когда желают обвинять за (ненадлежащее) поведение, признать кого-то ответственным. Но когда неравенство считается последствием случайных факторов, над которыми у человека нет власти, как консерваторы, так и либералы чаще видят в нем несправедливость и поддерживают перераспределение ресурсов для ее устранения.
В совокупности эти факты могут стать ингредиентами для нового синтеза. Генетика — это вопрос случайности. Если отдать должное роли генетического везения в образовании и финансовом успехе, это помешает винить людей в том, что они мало достигли, и поможет поддержать аргументы в пользу более равного распределения ресурсов.
С другой стороны, отказ использовать информацию о генетическом воздействии на социально-экономические исходы может иметь непредусмотренный побочный эффект в виде большей склонности винить любого, кто не сумел получить хорошего образования и плохо справляется в экономической системе, дающей преимущества только квалифицированным. Стигматизация и порицание бедных заботили британского социалиста Майкла Янга, который для описания антиутопического будущего придумал термин «меритократия». Спустя сорок лет после первого использования этого слова он с сожалением рассуждал о том, что тех, кто плохо учился в школе, считают виноватыми в собственном неуспехе: «В обществе, которое так превозносит заслуги, трудно приходится тем, у которых заслуг не находят. Еще никогда в истории низшие слои не подвергали такому моральному обнажению»[338].