В предыдущей главе я утверждала, что существование генетических причин социального неравенства не подразумевает каких-либо жестких границ для возможности перемен. Напротив, имеются многочисленные доказательства того, что средовые изменения — от коренных политических вроде распада Советского Союза до интимных и личных, например курса семейной терапии, — способны повлиять на связь между ДНК и жизненными результатами человека. Долгая причинная цепочка между генетикой с социальным неравенством, может быть, приведет в отчаяние ученого, которому предстоит разобраться в этой головокружительной сложности, но родителям, чиновникам и политикам она же дает целую гамму вариантов.
Поскольку генетический фактор не помеха социальным реформам, у их сторонников может появиться искушение думать, что генетику можно спокойно игнорировать. Несомненно, многие мои коллеги по научному сообществу полагают, что психогенетика в лучшем случае не имеет отношения к их деятельности, а в худшем — пагубно отвлекает их от работы над поиском социальных причин общественных явлений. Однако это не так. В этой главе я объясню, почему генетика — важный союзник, а не враг и не отвлекающий фактор в борьбе за улучшение человеческих жизней, и за нежелание ее учитывать приходится дорого платить.
Отражая убеждение, будто бы генетика только отвлекает нас от постижения «истинных» причин социального неравенства, биоэтик Эрик Паренс жаловался в Scientific American по поводу финансирования исследований на эту тему. «Мы продолжаем тщетно возлагать надежды на генетику, — писал он. — Но инструментарием генетических исследований <…> не уменьшить и уж тем более не устранить различий в здоровье, порожденных несправедливостью социальных условий»[267].
Те, кто, подобно Паренсу, видят в генетике разрекламированную помеху в изучении социальных детерминант, часто утверждают, что генетические методы и открытия использовать не обязательно, ведь мы и так знаем, что делать для борьбы с неравенством в образовании, здоровье и богатстве. Педагог Джон Уорнер, в частности, в ответ на мою работу написал в Inside Higher Education, что генетические данные не только мешают, но и вредны[268]: «Мне сложно представить тему, о которой мы знаем больше [sic], чем о средах, благодаря которым дети лучше учатся. <…> Мы знаем, как помочь учащимся. <…> Это не секрет».
Опираясь на тот же аргумент, социолог Руха Бенджамин в своей книге Race After Technology[269] возмущалась, что проблема людей, стремящихся улучшить детские жизни, «не в недостатке знаний». «Нам не хватает не фактов, а несгибаемой приверженности справедливости», — заверяет Бенджамин. По ее мнению, генетики, желающие включить в средовые исследования новые источники информации, занимаются «датификацией несправедливости, и погоня за все большим объемом данных не дает нам действовать исходя из того, что уже известно».
Читая такие заявления, можно вообразить, будто в наших руках есть большой репертуар мер и стратегий, уже доказавших свою эффективность в устранении социального неравенства в образовании и здравоохранении, и они лишь ждут своего часа и достаточной политической воли. На самом же деле специалисты в области образования, коррекции поведения и социальной политики раз за разом напоминают нам о том, что попытки улучшить жизни людей при всех благих намерениях не дают вообще никакого результата, а иногда и портят дело.
Чтобы увидеть, как мало у нас исследований успешных вмешательств в сфере образования, достаточно внимательно изучить ресурс What Works Clearinghouse[270], курируемый Институтом образовательных наук (IES) — отделением Министерства образования США по науке и оценке. Институт провел обзор рандомизированных контролируемых исследований (РКИ) и обнаружил четкую закономерность: «Положительный эффект значительного большинства оцениваемых вмешательств по сравнению с обычной школьной практикой был слаб или отсутствовал»[271]. В 2019 году был проведен аналогичный обзор 141 РКИ из США и Великобритании. Он показал, что средний размер эффекта — меньше одной десятой (0,06) стандартного отклонения. Авторы предлагают возможное объяснение: «Исследования, на которых базируются образовательные вмешательства, ненадежны, <…> и меры, которые основаны на результатах таких базовых исследований, вряд ли будут эффективны даже в случае качественного планирования, успешного внедрения и надлежащего испытания»[272].
В отчете благотворительной организации Laura and John Arnold Foundation (теперь она называется Arnold Ventures), занимающейся поиском научно обоснованных решений социальных проблем, говорится: «Исследования позволили выявить ряд по-настоящему эффективных вмешательств, <…> но это исключения, найденные в результате тестирования гораздо большего пула. В основном эффект был невелик или отсутствовал, и это касается даже тех мер, которые после первых проверок казались многообещающими»[273]. Дэвид Йегер, один из моих коллег по Техасскому университету, изучающий такого рода вмешательства, с этим согласен: «Почти все испробованные программы для старшеклассников — репетиторство, перепланировка в школах и так далее — не показали значимых преимуществ с точки зрения объективных исходов»[274].
Вывод прост: большинство средств не работают или никто еще даже не проверял, работают ли они. Это касается не только успеваемости. Специалист по психологии развития Ларри Стейнберг провел обзор эффективности школьных программ, призванных снизить риск потребления алкоголя и наркотиков, популярность незащищенного секса и другие поведенческие риски в подростковом возрасте. По некоторым оценкам, 90% подростков в США прослушивает как минимум один такой курс. «Даже лучшие программы, — делает вывод Стейнберг, — достигают успеха прежде всего в просвещении подростков, но не в изменении их поведения». Дальше он отмечает, что эти неудачи не бесплатны: «Большинство налогоплательщиков удивились бы и обоснованно возмутились, узнав, что их доллары активно инвестируют в <…> программы, которые либо не работают, <…> либо в лучшем случае имеют недоказанную или неизученную эффективность»[275].
Поучительны отзывы тех, кто изучает эту тему профессионально и искренне хочет изменить мир к лучшему. Стоит два раза подумать, прежде чем заявлять, что мы уже знаем, как помочь людям. Надо осознать, что нехватка знаний и скудность данных на самом деле — один из элементов этой проблемы. И нельзя забывать, что понять человеческое поведение, не говоря уж о его исправлении, очень и очень сложно.
Психолог Санджай Шривастава ведет блог The Hardest Science[276]. Это название — игра слов. Фраза hard science — «твердые» науки — обычно подразумевает естественные науки (физику, химию, биологию и так далее). Они, как правило, воспринимаются как более строгие и «чистые», чем, например, психология, социология, экономика, политология и другие «мягкие» науки, занимающиеся устройством человеческого общества и поведением индивидов в нем. «Слово “мягкая“ <…> слишком охотно интерпретируют как “аморфная” и “несерьезная”, хотя на самом деле науки об обществе являются одними из самых сложных дисциплин и с методологической, и с интеллектуальной точки зрения», — говорилось в одной редакторской статье в Nature[277]. Блог Шриваставы посвящен исследованиям в области психологии, и название должно обратить внимание читателя на ее методологические сходства с так называемыми твердыми дисциплинами (в том числе применением контролируемых экспериментов) и на тот факт, что она — как и другие социальные науки — сосредоточена на трудных проблемах. Почему, скажем, некоторым детям легче дается школьная программа и как нам помочь тем, кому в школе приходится туго? Многообещающие меры, призванные добиться реальных изменений в образовании, очень часто терпят крах. Это еще одно свидетельство, что мы имеем дело с нелегкими вопросами и сложными ответами.
Шривастава указывает три особенности, из-за которых проблемы психологии плохо поддаются решению. Во-первых, человеческое поведение встроено в сложные системы на многих уровнях анализа. Сложен головной мозг, сложно устроено общество. Мы часто хотим выделить воздействие какого-то одного элемента этих систем: что будет, если изменить X? На этот вопрос непросто ответить даже с помощью рандомизированного эксперимента (например, исследования румынских приютов из главы 5), а когда поставить эксперимент невозможно по этическим или прагматическим соображениям, сложность буквально взлетает (вскоре у нас будет пример ситуации, где экспериментировать фактически невозможно). Во-вторых, правила, от которых зависят функционирование общества и поведение людей в нем, определяются местными условиями: это не законы природы, которые верны повсеместно и во все времена. (Кстати говоря, неспособность психологии и наук об обществе сформулировать всеобщие законы сильно раздражает биологов.) Наконец, некоторые понятия человеческой психологии и поведения сложно оценить количественно. По какой шкале измерить счастье? Удовлетворенность жизнью? Ум?
Из-за сложности поведения и социальных структур организовать хорошее исследование в области наук об обществе было бы нелегко даже в том случае, если бы генетические различия не имели значения для жизни людей и не влияли на социально значимые черты. А такие различия есть, и их повсеместность делает психологию еще «тверже».
Вспомните первую причину сложности психологии по Шриваставе: человеческое поведение встроено в сложную систему взаимодействующих элементов, а нам часто интересно выделить один из них и определить, что будет, если его изменить. Что, например, произойдет, если родители будут больше говорить с детьми в первые три года жизни, но больше ничего не изменится? Появятся ли позитивные изменения в жизни детей — в частности, в их когнитивном развитии и успеваемости, — если потянуть только за этот рычаг средовых изменений? Ответить на этот вопрос нелегко, ведь родители, которые много общаются с маленькими детьми, могут выделяться и целым рядом других факторов. Они могут быть богаче, могут иметь более упорядоченный рабочий график, могут устраивать детей в другого рода дошкольные учреждения. Наконец, они могут иметь другую ДНК и передать ее детям. Из-за этого переплетения факторов более активное общение с маленькими детьми может коррелировать со школьными успехами, но это не означает, что изменение характера общения повлияет на результат. Мы в очередной раз возвращаемся к идее, что корреляция не означает причинности.
Мысль о том, что генетические различия между людьми переплетены со средовыми различиями, которые стремятся понять и изменить науки об обществе, иногда встречают в штыки. Когда я писала в The New York Times, что для поиска средовых подходов к изменениям было бы полезно провести генетические исследования в сфере образования[278], социолог Руха Бенджамин обвинила меня в «хитроумном скольжении между генетическими и средовыми факторами, которым гордились бы основатели евгеники»[279]. Но это скольжение — не плод евгенической идеологии, а скорее побочный продукт того факта, что люди существуют на границе природного и социального миров. Да, генетические и средовые факторы переплетены друг с другом. Это просто описание реальности.
Из-за так называемого спора о природе и воспитании, длящегося вот уже целое столетие, люди видят в генах и среде что-то конкурирующее и воспринимают эти дебаты как игру с нулевой суммой: любое внимание к биологии непременно должно сопровождаться уменьшением внимания, уделяемого общественным вопросам. Но для разработки социальных вмешательств и политики улучшения жизней людей спрашивать надо о другом: «Что будет, если в среде изменить X и только X?» Для ответа на такого рода вопросы нужно учитывать все факторы в жизни человека, которые обычно сопутствуют X. Их очень много, и ДНК есть в этом списке.
Здесь будет неплохо привести конкретный пример. Где средовые и генетические факторы «скользят» вместе в ходе человеческого развития и чем генетические исследования могут помочь нам в понимании средового воздействия?
В Техасе, где я родилась и живу, кодекс об образовании предписывает в любых материалах курсов, связанных с половой жизнью человека, обязательно подчеркивать, что «единственным способом полностью предотвратить <…> эмоциональную травму, связанную с сексуальной активностью у подростков, является последовательное и правильное воздержание от такой активности»[280]. Вы правильно поняли: техасские ученики по закону обязаны знать, что секс вызывает эмоциональную травму у не состоящих в браке подростков.
На первый взгляд кажется, что литература по психологии развития подтверждает позицию штата. У подростков, которые в более раннем возрасте занимаются сексом, меньше продолжительность обучения, они чаще жалуются на стресс, у них сильнее депрессия, они склонны к развитию вредных привычек, участию в правонарушениях и криминальном поведении. У девочек чаще проявляется беспорядочное пищевое поведение[281]. В среднем у подростков более ранний возраст первого полового акта коррелирует с плохими последствиями, и на основе этой корреляции Техас сразу перешел к выводам о причинах и потребовал от всех государственных школ преподавать, что секс вызывает депрессию и другие проблемы с психическим здоровьем, а воздержание страхует от всего этого.
Конечно, с перепрыгиванием от корреляций к причинности не все так гладко. Подростки, которые в четырнадцать лет уже занимаются сексом, не такие, как их сверстники, остающиеся девственниками в двадцать два, и дело далеко не только в сексуальном опыте. Здесь как раз наблюдается характерное для человека «скольжение между генетическими и средовыми факторами». Половой акт — это средовой социальный фактор, который может оказывать причинное воздействие на последующее развитие. (Когда произошла потеря девственности? Сложилась бы жизнь по-другому, если бы человек подождал или сделал это раньше?) Одновременно половая инициация — это элемент многолетнего процесса развития, в ходе которого ребенок превращается в готового к размножению взрослого, и на время и темпы репродуктивного созревания влияет куча других факторов, в том числе гены. Те самые гены, которые предрасполагают человека к более раннему или быстрому репродуктивному развитию, могут вызывать и предрасположенность к проблемам с психическим здоровьем. В частности, огромное исследование лиц обоего пола, учтенных в UK Biobank, показало, что гены, ассоциированные с ранним возрастом первого полового акта, повышают риск СДВГ и курения[282].
Как же в таком случае интерпретировать наблюдение, что подростки, раньше начавшие половую жизнь, чаще имеют проблемы в эмоциональной и поведенческой сфере? Для упрощения давайте сосредоточимся всего на двух альтернативных объяснениях. Первое: половой акт может оказывать причинное воздействие на последующее развитие психики. Второе: гены, которые ускоряют репродуктивное развитие у подростков, могут одновременно повышать риск проблем с психическим здоровьем.
Как я объясняла в главе 5, для проверки причинной гипотезы можно провести рандомизированное контролируемое исследование. Однако нельзя напрямую рандомизировать возраст потери девственности. («Привет! Мы тут вытянули твое имя из шляпы, так что жди до двадцати пяти лет».) Было бы возможно произвольно распределить подростков по программам сексуального просвещения, разработанным для поощрения полного воздержания, но нет доказательств, что эти программы, на разработку и распространение которых в США ушло более 2 млрд долларов федерального финансирования, как-то меняют сексуальное поведение[283]. Еще можно провести эксперимент на лабораторных животных и контролировать у них возраст первого полового акта, но ожидать, что какие-то результаты будут верны и для людей тоже, — как играть в кости. (Могут ли крысы перестать разговаривать друг с другом?) Эта непростая ситуация прекрасно известна ученым, занимающимся изучением общества: мы хотим проверить причинную гипотезу («подростковый секс вызывает эмоциональную травму»), но очевидного способа поставить эксперимент нет.
Одно из моих первых исследований на старших курсах было посвящено как раз этой проблеме. Мы использовали данные о близнецах[284]. Однояйцевые близнецы совпадают и генетически, и по многим средовым переменным (например, бедность района, отношение родителей к вопросам секса, процент сексуально активных одноклассников, расстояние до ближайшего учреждения, предоставляющего услуги в области репродуктивного здоровья), которые могут влиять на половое поведение и на риск проблем с психикой. Ключевой вопрос — есть ли у однояйцевых близнецов, отличающихся возрастом первого полового акта, еще и различия в риске психопатологии? Если, согласно техасской образовательной политике, более ранний половой акт — средовой фактор, который вызывает психическую патологию, то близнецы, занимавшиеся сексом в более раннем возрасте, будут в среднем иметь и более высокий риск психопатологии по сравнению со своими сиблингами. Если же более ранний секс — фенотипический маркер набора генетических рисков, генетически идентичные однояйцевые близнецы должны иметь тот же риск психопатологии независимо от возраста начала половой жизни.
Мы с коллегами провели ряд исследований в США, Швеции и Австралии. Нас интересовал ровно этот вопрос[285]: отличаются ли последующие результаты жизни у однояйцевых близнецов, отличающихся возрастом первого секса? В целом ответ — ничуть. Когда благодаря близнецовым исследованиям ученые делали поправку на генетические различия между людьми, корреляция между ранней половой инициацией и наркоманией, депрессией, уголовными преступлениями, недисциплинированностью, правонарушениями и рискованным сексуальным поведением во взрослом возрасте исчезала полностью. Лучшее объяснение этого паттерна заключается том, что возраст первого полового акта может коррелировать с психическим здоровьем и поведенческими проблемами у подростков, но не вызывает этих проблем.
Проведенный анализ иллюстрирует три более общих соображения.
Во-первых, средовой опыт (сексуальные отношения в какой-то момент в жизни подростка, подход родителей к воспитанию, проживание в определенном районе) может коррелировать с жизненными исходами, но не обязательно является их причиной.
Во-вторых, политические меры, построенные на искаженном понимании истинных средовых причин, приводят к растрате средств и могут навредить. Если брать конкретно этот пример, даже если бы в Техасе удалось задержать сексуальную инициацию подростков, это изменение не улучшило бы их психического здоровья, а из-за повышенного внимания к таким программам могут остаться без финансирования те образовательные инициативы, которые принесли бы пользу. (Поборники сексуального воздержания могут возразить на это, что девственность ценна сама по себе, но этот аргумент не связан с эмпирическим подтверждением, что воздержание повышает подростковое благополучие.)
В-третьих, генетические данные, будь то сравнение однояйцевых близнецов или людей с аналогичными полигенными индексами, помогают ученым решать первую проблему и тем самым избежать второй. Генетические данные убирают один из источников человеческих различий, и среда становится виднее.
Конечно, на поспешной и вольной интерпретации корреляций, не дающей точной картины подлинных причин, базируется совсем не только политика в области полового просвещения. Посмотрите, например, на знаменитый словарный разрыв — различие в числе слов, которые, как оценивают, слышат до трехлетнего возраста дети бедных и состоятельных родителей. Исходное исследование этого явления было основано на выборке из сорока двух семей: ученые записывали разговоры около часа в неделю в течение нескольких лет и пришли к выводу, что бедные дети к указанному возрасту слышат на 30 млн слов меньше[286].
Этот разрыв стал излюбленной темой ученых и лиц, определяющих политику. В 2013 году Clinton Foundation объявила о начале соответствующей общественной кампании. Они сняли рекламные ролики с мамами — звездами кинематографа и лозунгом: «Нехватку слов надо обсуждать так же страстно, как нехватку еды»[287]. В 2014 году на эту тему высказался президент Барак Обама. Он упомянул 30 млн слов и объявил, что устранение этой проблемы для него — один из высших приоритетов и что необходимо достичь этой цели, «если мы и правда собираемся выполнить обещание нашей страны и дать возможности каждому»[288]. Примерно в то же время стартовала программа Providence Talks, поддержанная многомиллионным грантом Bloomberg Philanthropies[289]. В Провиденсе в штате Род-Айленд участвующим в программе родителям дают аудиометры для оценки количества разговоров с детьми и обучают их повышать этот показатель.
В случае этого разрыва никто не просил дополнительных данных, за дело взялись на основе уже имеющейся, как тогда казалось, информации. Проблема в том, что никакого консенсуса нет: почти все выводы исследования о словарном разрыве и необходимости что-то с ним делать вызывают у ученых разногласия. Некоторые считают, что этого явления вообще не существует, поскольку исходные результаты далеко не всегда получается воспроизвести[290]. Другие не возражают, что дети из разных групп населения действительно слышат разное число слов, но отказываются называть это разрывом. Почему мы должны считать лингвистические нормы, характерные для белых представителей среднего класса в Соединенных Штатах, стандартом, к которому всем надо стремиться? Может, это просто очередной способ несправедливо стигматизировать бедняков, а они не хуже и просто имеют другую культуру?
При этом на поверхности лежит фактор, который мало кого интересует. Родители генетически связаны со своими детьми, а гены, которые у взрослых ассоциированы с уровнем образования, доходом и профессией, в детском возрасте ассоциированы с моментом появления речи и с показателями чтения в семилетнем возрасте[291] — теми самыми показателями словарного запаса, которые, как утверждается, являются следствием более активного общения родителя с ребенком. И у нас крайне мало исследований речи на ранних этапах развития, которые хотя бы намекают на возможное генетическое объяснение того факта, что у родителей, которые больше говорят, дети тоже говорят больше.
Эффективны ли меры по сокращению словарного разрыва? Пока вопрос открытый. Однако сама предпосылка, на которой они основаны, очень шаткая: мы наблюдаем корреляцию между родителем и ребенком и исходим из предположения, что она представляет собой причинное воздействие среды, создаваемой родителями. А что, если это не так? Мне кажется, прежде чем выложить в буквальном смысле миллионы долларов на изменение родительского поведения в надежде улучшить результаты ребенка, было бы разумно хотя бы проверить сохранение корреляции после поправки на наличие общих генов. Например, не усыновляют ли люди, которые больше разговаривают с детьми, более начитанных детей? Если нет, данный результат заставил бы серьезно усомниться в том, что число слов, которые слышат дети, вызывает различия в грамотности и что меры по устранению словарного разрыва эффективно улучшат детские показатели.
Любое политическое решение требует компромиссов: если мы во что-то вкладываемся — например, в решение проблемы словарного разрыва, — времени и денег не останется на другие подходы, которые могли бы эффективнее достичь желаемых целей. В конце концов, все меры и средства построены на мировоззренческой модели «если изменить X, будет Y». Модель, согласно которой люди генетически одинаковы и наследуют от своих родителей только среду, — это неправильная модель. Мир устроен по-другому. И чем чаще мы совершаем мировоззренческие ошибки, тем чаще мы будем терпеть неудачи при разработке вмешательств и мер, направленных на достижение наших целей, и тем чаще будут появляться нежелательные последствия недостатка инвестиций во что-то более действенное.
Очень жаль, что многие специалисты по образованию, психологии и социологии не занимаются этой проблемой и прикидываются, будто бы она их вообще не касается. Социолог Джереми Фриз подытожил ситуацию следующим образом:
Сейчас во многих науках об обществе продолжает действовать своего рода эпистемологический сговор. Привлечение генетики может подвергнуть выводы серьезному сомнению, но ученые ею не занимаются и не используют ее для оценки чужих работ. Такая практика базируется на желании исходить из собственных представлений о том, все наследуется в нашем мире или нет[292].
Фриз писал эти строки в 2008 году, но с тех пор ничего не изменилось. Откройте почти любой номер научного журнала об образовании, психологии развития или социологии, и вы найдете череду статей о новых корреляциях между чертами родителей и результатами развития ребенка. Семейный доход и структура детского головного мозга. Материнская депрессия и детские умственные способности. Все эти исследования поглотили уйму публичных средств и времени ученых, но все они имеют, по словам Фриза, «острый, существенный и легко объяснимый изъян»: различия в среде, где растет ребенок, переплетены с генетическими различиями, и не прилагается никаких серьезных усилий, чтобы распутать этот клубок.
Я уверена, что за негласным решением многих ученых, занимающихся обществом, игнорировать генетику стоят благие намерения. Они боятся — конечно, ошибочно, — что само рассмотрение возможности генетического влияния подразумевает биодетерминизм или генетический редукционизм, который они считают неприемлемым. Они опасаются, что генетические данные неизбежно будут использованы не по назначению, чтобы классифицировать людей и тем самым лишить некоторые группы прав и возможностей. Безусловно, генетическими данными можно злоупотребить, и от этого нужно защищаться. Я вернусь к этой теме в главе 12. Однако, несмотря на все добрые намерения, практика игнорировать генетику, широко распространившаяся в науках об обществе, дорого нам обходится.
В последние несколько лет в психологии бушует кризис повторений: обнаружилось, что многие яркие открытия, о которых писали ведущие журналы, не получается воспроизвести. Вероятно, они не соответствуют действительности. В статье о методологической практике, приведшей к массовому производству иллюзорных результатов (так называемый пи-хакинг), психолог Джозеф Симмонс и его коллеги писали: всем было известно, что так поступать неправильно, но это казалось проступком вроде перехода улицы в неположенном месте, а на самом деле оказалось тяжким преступлением вроде ограбления банка[293].
Подобно пи-хакингу, существующий в некоторых социологических дисциплинах сговор игнорировать генетические различия между людьми тоже нельзя сравнить с нарушением правил дорожного движения. Ученые не только безобидно упрощают себе жизнь, игнорируя какие-то данные (генетику), имеющие слабое отношение к их работе. Ограбление банка — более уместное сравнение. Это кража. Кража чужого времени, потому что из-за штамповки статей с серьезнейшими изъянами другим ученым приходится идти по следу, который ведет в никуда. Кража денег, потому что налогоплательщики и частные фонды вкладываются в стратегии, основанные на шатких причинных выводах. Неумение принять генетику всерьез вошло в научную практику, и это повсеместно подрывает наши заявленные цели: понять общество и улучшить его.
Есть и другая опасность. «Хотя некоторые области бывают довольно продуктивны и дают библиографию, позволяющую сказать, что “многочисленные исследования показали X“, в других дисциплинах ими нередко хронически и огульно пренебрегают», — продолжает Фриз[294]. Его тревожило игнорирование со стороны ученых, работающих вне социологии, которой он занимался. Однако меня больше беспокоит пренебрежение исследованиями в области наук об обществе со стороны политических экстремистов.
Поскольку ученые в этих дисциплинах привыкли не включать генетику в свои модели человеческого развития, они оставляют пространство для ложных нарративов, согласно которым генетические открытия — это ящик Пандоры, полный «запретных знаний»[295]. Все чаще слышны голоса, что ученые намеренно цензурируют и «отменяют» любые исследования генетических различий по той причине, что эти данные неизбежно докажут детерминистическую идею: результат жизни человека зависит исключительно от ДНК.
Более того, тем, кто инвестирует в сохранение статус-кво — социального неравенства, — становится легче критиковать исследования негативного воздействия среды. Достаточно указать, что они в значительном большинстве не делают строгой поправки на тот факт, что среда, в которой живут люди, переплетена с генетическими различиями между ними. Зачем отдавать противникам социального равенства мощное риторическое оружие — повсеместное и понятное обывателю искажение в методологии социальных исследований? Если в науках об обществе будут серьезнее относиться к генетике, негативное воздействие средовых условий можно будет продемонстрировать даже четче.
Стоит еще раз подчеркнуть, что ни один серьезный ученый не считает неравенство полностью генетическим явлением. Смысл исследований, о которых я рассказывала вам в первой половине книги, не в том, что Среда — с большой буквы — не вызывает различий в жизнях людей. Скорее из них вытекает необходимость разобраться в том, какие конкретно особенности среды приводят к различиям, у кого, в какой момент жизни. Это более сложная проблема, чем может показаться на первый взгляд, ведь большинство средовых различий переплетены с генетикой.
Многие ученые рады полногеномным и близнецовым исследованиям, полигенным индексам и изучению усыновленных детей, потому что это дает возможность заняться данной проблемой. Им хочется иметь в руках инструменты, благодаря которым генетика отступит на задний план, уйдет с дороги. Эта мотивация очень заметна во время моих бесед с коллегами. Часто их больше всего оживляют не кликбейтные фразы вроде «отбора эмбрионов» и «персонализированного обучения», а сухое статистическое понятие «управляющая переменная». Именно к ней они возвращаются.
Посмотрите, например, на обширный раздел вопросов и ответов, составленный Social Science Genetics Association Consortium к публикации о полногеномном исследовании уровня образования, проведенном ими в 2018 году[296]. Он полон пессимизма в отношении применения полигенных индексов, ассоциированных с образованием, для «каких-либо практических целей», так как они «недостаточны для оценки риска в любом конкретном случае». Какое же использование одобряют авторы? «Результаты нашего исследования могут пригодиться ученым, занимающимся науками об обществе, — в частности, для вычисления полигенных баллов, которые можно использовать как управляющие переменные».
Аналогичным образом Сэм Трехо и Бен Доменг из Стэнфордского университета, изучавшие вопросы образования, во введении к одной из научных статей пишут о больших перспективах полигенных индексов. В чем же заключаются эти перспективы? В том, что их «можно использовать как управляющие переменные в исследованиях средовых воздействий»[297]. Или посмотрите на сайт Дэлтона Конли, социолога из Принстона. Он открыто признает, что полигенные индексы его очень интересуют, но дело опять же в том, что их включение в статистический анализ в качестве управляющих переменных позволяет «получить более специфичные и менее предвзятые оценки параметров для [средовых] переменных»[298].
Пока в средствах массовой информации обсуждают психогенетические исследования с точки зрения проектирования детей и надзорного капитализма, ученые, которые создают полигенные индексы и работают с ними для изучения образования и подобных вопросов, занудствуют на тему управляющих переменных и уменьшения систематической ошибки при оценке параметров. Разговоры об управляющих переменных лишены мрачной привлекательности, характерной для обсуждения перспектив производства детей с заданными характеристиками, но потенциал генетики для улучшения жизни людей во многом кроется именно здесь, в размышлениях о том, как более качественно изучать наше общество.
Одно из важных исследований, показавших мощь генетических данных для изучения среды, провели Дэн Бельский и его коллеги. Выше я уже кое-что рассказала вам об их выводах: дети, унаследовавшие больше связанных с образованием генетических вариантов, во взрослом возрасте оказываются богаче и работают в более престижных профессиях по сравнению с братьями и сестрами[299]. Ученые в данном случае сравнивали людей, которые отличаются генетически, но находятся в общей домашней среде. Но можно взглянуть и на тех, у кого ассоциированный с образованием полигенный индекс тот же, а отличается социальный класс семей, где они росли. В таком случае в свете прожекторов оказывается именно среда: дети с высокими полигенными индексами, родители которых имели самый низкий социально-экономический статус, во взрослом возрасте все равно достигали меньшего, чем дети с более низкими полигенными индексами, но богатыми родителями.
Экономисты Кевин Том и Николас Папагеорге в своем анализе высшего образования[300] пришли к аналогичному заключению: колледж оканчивало 27% богатых детей с низкими полигенными индексами и 24% бедных детей с наивысшими (рис. 9.1).
Рис. 9.1. Доля окончивших колледж белых американцев, родившихся с 1905 по 1964 год, в зависимости от отцовского дохода и полигенного индекса, вычисленного на основе полногеномного исследования уровня образования. Данные любезно предоставлены Николасом Папагеорге и Кевином Томом. Результаты описаны в Nicholas W. Papageorge and Kevin Thom, Genes, Education, and Labor Market Outcomes: Evidence from the Health and Retirement Study, NBER Working Paper 25114 (Национальное бюро экономических исследований, сентябрь 2018 г.), https://doi.org/10.3386/w25114
Такие результаты исследований генетики и социальной мобильности — как иллюзия с лицом и вазой: если сосредоточиться на одной части картины, другая часть как будто отступает, но, если переключить внимание, ее можно вернуть на передний план. На всех ступенях социальной лестницы дети с определенным созвездием генетических маркеров имеют большую вероятность продвинуться, чем те, кто этих маркеров не унаследовал. Однако из-за рождения в бедной семье даже самые генетически одаренные все равно имеют во взрослом возрасте пониженный социально-экономический статус по сравнению с теми, кто лишен генетических преимуществ, зато родился богатым. Как подытожил Бен Доменг, специалист по наукам об обществе, «генетика полезна для понимания, почему люди со сравнительно схожим прошлым заканчивают по-разному, <…> но она плохо объясняет, почему в одинаковых положениях могут оказаться люди, имеющие совсем разные отправные точки»[301].
Еще одна линия исследований ловко использовала генетические данные детей и их родителей для подсветки средовых эффектов. Как вы помните, у каждого родителя все гены присутствуют в двух экземплярах, и лишь один из них передается ребенку. Для каждой пары «родитель — ребенок», таким образом, родительский геном можно разделить на переданные аллели (те варианты, которые ребенок унаследовал) и непереданные аллели (их ребенок не наследует). В сущности, это означает разделение генома на часть, которая по отношению к ребенку будет как у приемного родителя (ничего общего), и часть, которая будет как у однояйцевого близнеца (точно такая же).
Критическая проверка в таком случае будет следующей: связаны ли все-таки непереданные гены родителя с жизненными результатами ребенка?[302] Если да, значит, между родительскими генами и фенотипом ребенка есть ассоциация, которая не может быть вызвана генетическим наследованием. Эта ассоциация должна возникнуть из-за какого-то элемента среды, который обеспечивает родитель.
Одно из самых крупнейших исследований с таким проектом было проведено в Исландии, маленькой стране, которая, однако, играет видную роль в генетических исследованиях благодаря однородному происхождению жителей, великолепным медицинским и генеалогическим архивам и генотипированию более чем трети населения[303]. Были рассмотрены такие физические признаки, как ИМТ и рост, и оказалось, что родительские гены делают человека более высоким или тучным, только если он их фактически унаследовал. Непереданные аллели не коррелировали с фенотипом ребенка. В то же время гены родителей продолжают быть связаны с достигнутым уровнем образования, даже если ребенок их не получил. Исключение биологической наследственности из механизмов корреляции между родительскими особенностями с результатами детей показало тем самым, что на путь ребенка в системе образования обязательно должна влиять среда, которую создает семья. Если принимать генетику всерьез, мы гораздо четче увидим воздействие средовых привилегий, а это — прямое опровержение евгенического аргумента, будто бы детерминанты неравенства, которые кажутся социальными, «на самом деле» представляют собой неизмеренные генетические различия.
Прежде чем начать более последовательно учитывать генетические данные в форме полигенных индексов при разработке стратегий и вмешательств, нам придется преодолеть ряд практических сложностей. На момент написания книги самой большой из них является отсутствие индексов, которые были бы статистически полезны для изучения здоровья и достижений у людей неевропейского генетического происхождения. Как я говорила выше, в Соединенных Штатах более половины учащихся государственных школ не считают себя белыми, поэтому разумно предположить, что по своему генетическому происхождению они как минимум отчасти не европейцы. Из-за этого дети, которые нередко больше всех нуждаются в улучшенных мерах содействия образованию, — это те самые дети, для которых у нас в запасе меньше всего генетических инструментов. «Чтобы объективно оценить весь потенциал [полигенных индексов], мы обязаны отдавать приоритет повышению разнообразия генетических исследований, <…> иначе усугубится отставание тех, кто и так получает меньше всего медицинской помощи», — подытожила эту проблему специалист по статистической генетике Алисия Мартин[304].
Генетические исследования становятся все более глобальными, так что эту проблему можно решить. Я предполагаю, что ученые еще разработают полигенный индекс, который будет статистически связан с успеваемостью темнокожих учащихся так же сильно, как и светлокожих. Скорее всего, значительный прогресс в этой области будет достигнут задолго до того, как появятся более качественные стратегии и инструменты для надежного повышения частоты окончания средней школы подростками, испытывающими трудности с математикой, или для снижения числа дорожно-транспортных происшествий среди подростков с СДВГ. Как я упоминала в главе 4, было бы научно и этически неправильно использовать такие полигенные индексы для сравнения разных расовых групп. Более того, конкретные гены, ассоциированные с достижениями в учебе, и степень этой ассоциации могут зависеть от генетического происхождения человека. Когда-нибудь революция полногеномных исследований выйдет за пределы популяций европейского происхождения, ученые проведут строгие исследования внутри каждой группы и выявят конкретные средовые причины важных результатов развития.
Поскольку разработка мер и стратегий улучшения жизни людей — задача невероятной сложности, от любой отдельно взятой методологии не следует ожидать слишком многого. Безусловно, более обширное применение генетических данных в науках об обществе не решит всех проблем, но оно может помочь нам в этом деле. Как я уже говорила, выбор политических средств отражает определенную модель мироустройства. Если основополагающие исследования на тему образования или развития ребенка искажены или ненадежны, улучшить результаты становится сложнее. Самый большой вклад, который может внести генетика в науки об обществе, — это расширить арсенал ученых путем измерения и статистического учета новой переменной — ДНК. Я надеюсь, что с удешевлением и популяризацией генетической информации мы перестанем обманывать себя и заявлять, будто бы мы и без нее знаем, как помочь детям, и вместо этого научимся использовать все инструменты в нашем наборе.