Донское, кубанское, астраханское и терское правительства. Их возникновение, организации, политическая физиономии. Правительство Добровольческой армии, его характеристика, режим, эволюция. Правительство Северной области (архангельское) и северо-западное. Выводы. Соотношение внутренних сил на Украине. Правительство Украинской директории. Белые правительства Закаспийской области, Кавказа и Туркестана.
После Октябрьского переворота Дон и Кубань вместе со своим «младшим братом» Тереком не признали Советской власти и приступили к организации собственных правительств на началах самостоятельности до Учредительного собрания. Эта задача требовала установления известных отношений с неказачьей — иногородней частью населения, тянувшей в силу экономических и политических причин к Советской власти; поэтому выборные учреждения этих областей: Донской войсковой круг и Кубанская рада, куда пришлось на первых порах допустить иногородних, раскололись на два крыла, из которых левое определённо стало в оппозицию к казачьим правительствам.
В Кубанской раде положение осложнялось ещё тем обстоятельством, что часть её, представлявшая казаков-черноморцев — потомков бывших запорожцев, придерживалась тенденций более широкой автономии либо унии с самостийной Украиной, тогда как казаки-линейцы, великорусского происхождения, не считали нужным отделяться от России.
Организацию казачьих областей юга России предполагалось завершить созданием «юго-восточного союза казачьих войск, горных племён Дагестана и вольных народов степей».
Быстрое расширение плацдарма Октябрьской революции в пространстве, приведшее к установлению Советской власти на Дону, Кубани и Тереке в начале 1918 г., положило временный предел всем этим начинаниям.
Им суждено было, однако, вскоре возродиться в иных формах и под другими лозунгами, почему мы и сочли нужным дать предварительно эту краткую историческую предпосылку.
Однако и в этот кратковременный период зарождения и оформления белогвардейской власти на юге России выявилась разница в целях между местными политическими деятелями, среди которых сильны были лозунги автономии, более или менее широкой, и белогвардейскими деятелями «российского» масштаба, в изобилии стекавшимися со всех концов Советской России и мечтавшими о её восстановлении в «великодержавных» формах. Наиболее яркими выразителями этой идеи явились генералы Алексеев, Корнилов, а затем и Деникин — первые организаторы Добровольческой армии, которая, таким образом, с первых же шагов своего существования складывалась как целостный военно-политический организм.
Влияние германской оккупации в связи с внутренним повстанческим движением в Донской области весною 1918 г. вновь развязало силы контрреволюции на юге России, и их организационная работа пошла в направлениях, наметившихся ещё до занятия юга России советскими войсками.
Весною 1918 г. «круг спасения Дона» избрал на пост донского атамана генерала Краснова, наделив его почти диктаторскими полномочиями, что дало ему возможность в течение лета и осени 1918 г. явиться единоличным выразителем политики Дона.
В условиях сложившейся политической и стратегической обстановки генерал Краснов, не колеблясь, сделал ставку на Берлин, за что получил от германцев сильную политическую поддержку, позволившую ему задавить всякую оппозицию на Дону и в обмен на донские продукты получать от них боевое снаряжение и огнеприпасы.
В области внутренней политики Краснов рассматривал возрождение «единой и неделимой» России как эвентуальную цель, пока же его заботы сосредоточивались на создании сильной и временно самостоятельной области всевеликого войска Донского, которое мыслилось им как совершенно самостоятельное государство, от имени которого он завязывал «внешние» сношения с Берлином, Киевом и Екатеринодаром.
Отправив посольство в Берлин к императору Вильгельму, он добился возвращения Дону Таганрогского округа, на который претендовала Украина, и хлопотал перед ним же о признании за Доном права на южную часть Воронежской губернии и на Царицын по стратегическим соображениям.
Такое выдвижение Краснова на первый план объясняется, с одной стороны, поддержкой немцев, тогдашних фактических властителей юга России, а с другой стороны — отсутствием на донской территории достаточно внушительной силы, которая могла бы с ним конкурировать.
Добровольческая армия, возглавляемая уже генералом Деникиным, покинула пределы Донской области, отправившись «освобождать» Кубань. Это сделано было вопреки мнению генерала Алексеева, который считал, что обстановка зовёт её на Волгу и что центр тяжести событий, решающих судьбы России, перемещается на восток[109], но, очевидно, на решения командования Добровольческой армии влияли мотивы не только стратегического, но и политического порядка.
Официально Добровольческая армия продолжала держаться антантовской ориентации, что заставляло её быть подальше от немцев во избежание могущих возникнуть конфликтов.
Это обстоятельство позволяло и Краснову рассматривать Деникина как величину, равную себе, с которой он также стремился перейти на путь дипломатических сношений.
Так, в сентябре 1918 г. Краснов вновь обратился к Деникину с предложением предоставить кубанцев собственным силам для окончательного очищения их области, а самому совместно с ним двинуться на Царицын; однако и на этот раз Деникин отказался[110].
Тогда Краснов, озабочиваясь безопасностью левого фланга своего фронта, начал искать более тесного сближения с Украиной, и 20 октября 1918 г. между ними и гетманом Скоропадским состоялось политическое свидание, на котором обсуждался вопрос о союзе между Доном и Украиной, причём Скоропадский обещал принять на себя содержание особой русской «армии» в юго-восточной части Харьковской губернии для обеспечения левого фланга Донского фронта[111].
Конец империалистической войны, революция в Германии и начало эвакуации немцами оккупированных областей в связи с появлением эскадр Антанты на Чёрном море положили предел «внешней» политике Краснова, заставив его переменить германскую ориентацию на союзническую, что не избавило его от поглощения новой политической силою, выдвинутой союзниками в лице генерала Деникина. Под давлением союзников, угрожавших лишить Донскую армию источников боевого и материального снабжения, Краснов в начале 1919 г. пошёл на полное подчинение Деникину в военном и политическом отношениях, сохранив за собою некоторые автономные права в отношении управления Донской областью. В области внутренней политики Краснов проявил себя крайним консерватором; при нём на Дону подняли головы представители самых крайних правых течений, его администрация душила всякую оппозицию и всякое проявление свободной мысли[112].
Поскольку самостийные тенденции на Дону представлял, главным образом, генерал Краснов, а он, благодаря своей реакционной политике, не мог иметь широкой опоры в массах, борьба с ним не представила особых затруднений для генерала Деникина, особенно же когда последнему была обеспечена политическая поддержка держав Антанты.
Иначе слагалась обстановка на Кубани. Там внутренняя политическая обстановка была сложнее, и оппозиционные течения разного рода могли найти себе источники питания и поддержку в сильно развитых представительных учреждениях.
Согласно кубанской конституции, наряду с краевой радой, органом основного законодательства, стояла законодательная рада для текущих законодательных дел и для контроля над правительством. Хотя обе рады должны были избираться самим населением, но, благодаря обстоятельствам гражданской войны, в 1918 г. законодательная рада была выбрана просто из состава краевой рады и пополнилась главным образом представителями автономистского, вместе с тем в политическом отношении более левого направления, непримиримо настроенного в отношении политического руководства Добровольческой армии.
Это обстоятельство предопределило дальнейший ход всей внутренней политики на Кубани, характеризующейся, с одной стороны, борьбой двух течений в самой раде: линейского примирительного и черноморского — непримиримого, а с другой стороны, трениями между Кубанской радой и командованием Добровольческой армии, вылившимися в дальнейшем в открытую борьбу.
В политике кубанского правительства следует различать два момента: один когда оно, лишённое собственной территории, вынуждено было скитаться с обозами Добровольческой армии, согласившись на все условия, поставленные ему командованием этой армии, и другой — когда, опираясь на собственную территорию, оно стремилось восстановить свою самостоятельность; этот второй период завершился открытой борьбой между командованием Добровольческой армии и радой с временной победой первого.
Первоначально, чувствуя свою зависимость в военном отношении от Добровольческой армии, Кубанская рада стремилась удержать её на своей территории. Так, 15 мая 1918 г. рада пригласила Добровольческую армию остаться на Кубами для совместной борьбы с большевиками, причём тогда же она в общих чертах выявила свои стремления во внешней и внутренней политике.
Рада считала, что для успешности предстоящей борьбы и установления общих отношений с Украиной и Германией необходимо полное единение Кубанского края с Доном и другими южными областями[113].
По мере освобождения кубанской территории в раде начинали господствовать мирные настроения, выражавшиеся в заявлениях: «Мы ни с кем воевать не хотим, а хотим замяться мирным строительством»[114].
Как результат этих настроений, кубанское правительство уже с августа 1918 г. начало усиленно добиваться полной самостоятельности Кубанской армии, находившейся в оперативном управлении командования Добровольческой армии.
Наконец, 10 августа 1918 г. идея юго-восточного союза вновь возродилась в проекте правительства Дона, Кубани и Терека о создании суверенного союза, включая в него и горцев Кавказа. Командование Добровольческой армии требовало включения в этот проект пункта о временном характере этого союза до восстановления единой и неделимой России, а также включения представителя Добровольческой армии в состав правительства этого союза и объединения командования всеми вооружёнными силами союза в руках генерала Деникина, чему энергично противился донской атаман Краснов[115].
1 ноября 1918 г. Кубанская рада окончательно оформила тенденции своей внешней и внутренней политики, приняв несколько постановлений относительно образования на федеративных началах союза с другими государственными образованиями юга России. Эти постановления опять-таки встретили возражения со стороны представителей Добровольческой армии. Дело затянулось согласительными комиссиями, так как обе стороны не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы вступить на путь открытой борьбы и открыто порвать друг с другом. Иначе дело обстояло в 1919 г., когда добровольческое командование, пользуясь, с одной стороны, успехами на фронте, а с другой стороны, поддержкой Антанты, более решительно наложило руку на все начинания Кубанской рады в области внешней и внутренней политики.
Левое крыло Кубанской рады не могло мириться с таким положением и вступило на путь открытой борьбы с правительством юга России, возглавляемым генералом Деникиным. Эта борьба закончилась временной победой генерала Деникина, который, в сущности, произвёл на Кубани маленький государственный переворот в стиле омского переворота адмирала Колчака.
25 октября 1919 г. Деникин арестовал некоторых видных представителей оппозиции в Кубанской раде и предал их военно-полевому суду за подписание с меджлисом горских народностей союзного договора, в котором были усмотрены признаки государственной измены; вслед за тем Кубань была включена в тыловой район кавказской армии. Краевая кубанская рада вынуждена была пересмотреть конституцию, уничтожить законодательную раду и усилить прерогативы войскового атамана, причём атаманом был избран генерал Успенский, всегда благожелательно относившийся к Добровольческой армии.
Оппозиция этими мероприятиями была, однако, лишь подавлена, но не раздавлена. Подобно эсерам в Сибири и Поволжье, она повела деятельную кампанию на фронте и в стране, что совпало с рядом неудач вооружённых сил юга России против деникинского режима, и результаты её агитации сказались на массовом оставлении кубанскими частями фронта, что отразилось гибельным образом на окончательной судьбе белых армий юга России.
Разгром вооружённых сил юга России, окончательно выявившийся к началу 1920 г., вновь выдвинул вопрос о ставке на казачество, но на этот раз уже в его совокупности, поскольку правительство Дона в это время вновь вынуждено было покинуть свою территорию. Но на этот раз было уже поздно.
5 января 1920 г. в Екатеринодаре открылись заседания верховного казачьего круга, который приступил к выработке конституции союзного «казачьего государства». На этом круге кубанцы выдвигали идею прекращения гражданской войны на основе признания советским правительством независимого казачьего государства[116].
Вообще, на круге преобладали более левые течения. Воспользовавшись этим обстоятельством, Кубанская рада поспешила восстановить утраченную было ею самостоятельность; она вновь восстановила законодательную раду, сменила правительство из сторонников Деникина и не удовлетворялась уже признанием самостоятельности Кубанской армии, на которое пошёл, наконец, генерал Деникин.
Этот последний период существования белого кубанского правительства не имеет для нас особого исторического значения, поскольку он совпал вообще с агонией белой власти на юге России, сменившейся вскоре подлинной народной властью Советов, с появлением которой фактически, а не на бумаге установилось трудовое единство на территории столь любезного сердцу буржуазной казачьей верхушки юго-восточного союза.
Нам остаётся сказать ещё два слова о роли и значении терского и астраханского казачьих правительств. Оба они, не обладая большой реальной силой и чуждые сепаратистских стремлений, не имели самостоятельной политической физиономии и являлись наиболее покорными добровольческому командованию.
Мы не останавливаемся на оттенках внутренней политики обоих главнейших казачьих правительств, поскольку она в значительной мере являлась отображением политики той политической силы, рука которой в течение всего 1919 г. тяготела над ними и в значительной мере направляла все их действия.
Поэтому мы непосредственно переходим к политической роли и значению правительства юга России, возглавляемого генералом Деникиным, и его политического окружения, сыгравших выдающуюся роль в событиях нашей гражданской войны.
Мы уже отметили ту характерную особенность в устройстве Добровольческой армии, что она с самых первых шагов своего существования являлась целостным военно-политическим организмом. Это предопределяло тот характер власти, которая впоследствии должна была выйти из её недр; власть эта явилась не чем иным, как военной диктатурой в её чистом виде. Прежде чем услужливые буржуазные юристы оформили соответствующими «положениями» бытие этой власти, она уже существовала фактически. Командование Добровольческой армии самостоятельно распоряжалось ценными средствами, издавало административные акты и даже законодательные[117].
Лишь впоследствии это фактическое положение оформилось в виде своего рода «гражданской конституции» Добровольческой армии, к которой руку приложил известный реакционер, киевский журналист Шульгин. Эта конституция сводилась к созданию совещательного органа при командующем Добровольческой армией под названием «особое совещание»[118].
Положение об «особом совещании» достаточно определённо формулировало внешние и внутренние цели политики командования Добровольческой армии, почему мы полностью приведём их в редакции авторов положения.
Статья первая положения об «особом совещании» от 18 августа 1918 г. так определяла задачи этого совещания:
«Особое совещание имеет целью: а) разработку всех вопросов, связанных с восстановлением органов государственного управления и самоуправления в местностях, на которые распространяется власть и влияние Добровольческой армии; б) обсуждение и подготовку законопроектов по всем отраслям государственного устройства как местного значения по управлению областями, пошедшими в сферу влияния Добровольческой армии, так и в широком государственном масштабе по воссозданию великодержавной России в её прежних пределах; в) организацию сношений со всеми областями бывшей Российской империи для выяснения истинного положения дел в них и для связи с их правительствами и политическими партиями, для совместной работы по восстановлению великодержавной России; г) организацию сношений с представителями держав Согласия, бывших в союзе с нами, и выработку планов совместных действий в борьбе против коалиции центральных держав; д) выяснение местонахождения и установление тесной связи со всеми выдающимися деятелями по всем отраслям государственного управления, а также с наиболее видными представителями общественного и земского самоуправления, торговли, промышленности, финансов, для привлечения их в нужную минуту к самому широкому государственному строительству; е) привлечение лиц, упомянутых в пункте «д», к разрешению текущих вопросов, выдвигаемых жизнью»[119].
Дух этого документа говорит сам за себя: из-за него глядело подлинное лицо реставрации, не прикрашенное никакими «демократическими» уступками, хотя бы для приличия, как это делалось Колчаком. Пункт «единой и неделимой» России определял собою и дальнейшем линию поведения деникинского правительства в отношении государственных новообразований на территории бывшей Российской империи. Эта линия, проводимая с крайней резкостью и непримиримостью, поставила деникинское правительство в определённо неприязненные отношения со всеми лимитрофами и оставила его в полном одиночестве в момент катастрофического крушения его фронта.
Добровольческая «ориентация», принимаемая прочими белыми армиями, например Северо-Западной армией Юденича, ставила их в такие же отношения с лимитрофами, что отрицательно сказывалось на их оперативной свободе действий.
Принцип сурового начала последовательно проводимой военной диктатуры нашёл ещё более яркое выражение в разработанном позднее «Временном положении об управлении областями, занимаемыми Добровольческой армией».
Как показала дальнейшая борьба между добровольческим командованием и Кубанской радой, первое ни разу не отказалось от притязаний на военно-политическое верховенство, черпая их в военном отношении из самого существа командной власти, а в политическом — из идеи единой русской государственности.
Эти тенденции командования Добровольческой армии сразу же создали почву для конфликтов между ним и отлившимся в довольно отчётливые формы своеобразным казачьим парламентаризмом Кубани. Конфликты скоро приняли форму скрытой, а затем и явной борьбы, которая ослабила и разложила обе стороны.
Интересно остановиться на том политическом окружении, которое создалось вокруг «особого совещания» и в некоторых случаях являлось вдохновителем его политики.
Наиболее влиятельной являлась группировка Национального центра.
Национальный центр был построен на группировке от кадетов вправо. По признанию одного из видных членов партии к.-д. и крупного деятеля в деникинском правительстве, «он (и Национальный центр. — Н.К.) не был ни в какой степени организацией «массовой» и сохранял всё время характер интеллигентской группы, которая содействовала правительству, возбуждая программные вопросы, подготовляя законодательный материал и выдвигая персональные кандидатуры»[120].
Правее этой центральной группировки стоял «Совет государственного объединения», левее — социал-соглашательские элементы, тяготевшие к «Союзу возрождения».
Осуществление объединительных планов добровольческого командования в области гражданского управления подвигалось медленно; все свои усилия оно первоначально сосредоточило на объединении военной власти и международного представительства, что ему удалось достигнуть, но отношения с «краевыми образованиями» не налаживались.
Даже крымское правительство, образованное либеральными и соглашательскими кругами общественности и не претендовавшее ни на какой суверенитет, находилось в постоянных трениях с командованием Добровольческой армии.
Ознакомившись с целями и методами проведения внешней политики Добровольческой армии, мы остановимся теперь на тенденциях её в области земельного и рабочего вопросов. Декларация по этим вопросам появилась с запозданием только 24 марта 1919 г., причём в появлении её сыграли немаловажную роль настояния представителей правительств Антанты при ставке Деникина, напуганных реакционным курсом политики этой ставки[121].
Таким образом, заявления генерала Деникина по этим вопросам надлежит рассматривать как безобидное творчество буржуазного либерализма, предназначавшееся к экспорту за границу, а не как заявления, которым фактически суждено было претвориться в жизнь.
Декларация, подписанная главнокомандующим и всеми членами «особого совещания», состояла из 7 пунктов. В первых двух определялись цели вооружённой борьбы — уничтожение большевистской анархии, водворение в стране правового порядка и восстановление «могущественной, единой и неделимой России», в последующих пяти кратко излагалась в самых неопределённых и гуманных выражениях программа будущего «государственного строительства»: созыв народного собрания на основах всеобщего избирательного права, областная автономия и широкое местное самоуправление, гарантия полной гражданской свободы и свободы вероисповедания, немедленный приступ к земельной реформе для устранения земельной нужды трудящегося населения, немедленное проведение рабочего законодательства, обеспечивающего трудящиеся классы от эксплуатации их государством и капиталом[122].
Объявление этой декларации совпало с усилением правого, реакционного крыла в составе самого правительства Деникина, опиравшегося на успевшую сорганизоваться в это время реакционную политическую группу из бывших сановников царского режима, известную под именем «Совет государственного объединения».
Эти обстоятельства определили постоянный крен внутренней политики Деникина в сторону реакции со всеми вытекавшими отсюда последствиями, а каковы были эти последствия, нам красноречиво повествует в своих воспоминаниях начальник отдела пропаганды Деникинской армии профессор Соколов. «Хорошего управления, — говорит он, — которое могло бы завоевать симпатии населения к национальной диктатуре, нет, да, пожалуй, нет и вовсе никакого управления. Провинция оторвана от центра. Интеллигенция недоверчива, рабочие угрюмо враждебны, крестьяне подозрительны. Население по-прежнему не даётся в руки власти и реагирует на её административные опыты более или менее бурными движениями. Вместо земельной политики бесконечные аграрные разговоры. Центральные ведомства работают вяло и явно не справляются с чудовищно огромными задачами, выдвигаемыми жизнью. Всякое общее политическое руководство отсутствует. Особое совещание барахтается в безвоздушном пространстве, ни на кого не опираясь и нигде не встречая настоящей поддержки»[123].
Действительно, ставка на рабочих определённо не удалась правительству Деникина, несмотря на его попытки заигрывать с ними. Организованные рабочие определённо заняли позицию, враждебную деникинской власти[124].
Так же неудачны были попытки и сделать ставку на крестьян. Проект земельной реформы Деникина, появившийся в развитие его декларации от 24 марта 1919 г., совершенно не мог удовлетворить крестьянство. Его основные положения сводились к следующему: сохранение за собственниками их прав на землю, установление для каждой отдельной местности тех или иных земельных норм и переход остальной земли к малоземельным «путём добровольных соглашений или путём принудительного отчуждения, но обязательно за плату», причём «полное разрешение земельного вопроса для всей страны» возлагалось в дальнейшем на «законодательные учреждения, через которые русский народ выразит свою волю»[125].
В результате таких тенденций в области земельной политики и явился приказ главнокомандующего о правах на сбор урожая, содержание которого мы привели выше[126] и применение которого в своеобразном толковании агентов местной власти Деникина ещё более раздражило крестьян.
Вообще следует отметить, что деморализованность агентов власти являлась характерной чертой режима Деникина. «Пьянство, порки, погромы составляли бытовое явление»[127]. Неоднократно цитированный нами видный деятель деникинского правительства пишет: «Правилом было беспрепятственное и систематическое ограбление жителей, в котором принимали участие лица разных рангов и положений»[128].
Понятно, почему вскоре тыл Добровольческой армии начал так же сотрясаться от волн крестьянских восстаний, как сотрясался тыл белых армий Колчака. Это грозное для добровольцев явление особенно сильно начало сказываться в пределах Украины, где анархо-кулацкая стихия нашла себе незаурядного руководителя в лице Махно, который в октябре 1919 г. угрожал даже ставке Деникина в Таганроге.
Махновские банды отвлекли значительные силы с фронта, однако возглавляемое им движение было лишь подавлено, но не уничтожено и с новою силою обнаружилось при начале общего отступления белых армий юга России. Полное одиночество правящих кругов Добровольческой армии во внешней и внутренней политике заставило их искать выход в реконструкции правящего аппарата путём соглашения главного командования Добровольческой армии с «южно-русской конференцией», на которой были представлены Дон, Кубань, Терек и которая работала ещё с июня 1919 г. над проектом федерирования этих областей. Совместные заседания обеих сторон начались в сентябре 1919 г. Однако дело о «сговоре» с казачеством находилось на мёртвой точке, а тут подоспела катастрофа на фронте и переворот на Кубани, произведённый генералами Добровольческой армии и фактически лишивший Кубань всякой самостоятельности.
Только катастрофический развал фронта и перемена курса английской политики, где верх взяла точка зрения против активной интервенции в русские дела, побудили Деникина пойти на решительную перемену курса своей политики тогда, когда было уже поздно. «Особое совещание» было упразднено. После некоторых колебаний Деникин пошёл на все уступки требованиям верховного круга, после чего от его военной диктатуры не осталось и следа; это соглашение было оформлено в 20-х числах января 1920 г., но, пока формировалась новая власть «на началах народоправства», боевые события шли своим чередом, и когда она в 20-х числах февраля того же года попыталась вступить в исполнение своих обязанностей, в её распоряжении оставался только клочок территории в районе Новороссийска, который ей пришлось также вскоре покинуть.
История обоих этих правительств и их эволюция в общем и целом подобны только что описанным двум главнейшим белогвардейским правительствам; их политическая физиономия, режим и цели разнятся лишь в оттенках от таковых же их старших собратьев. Поэтому здесь мы остановимся лишь кратко на главнейших моментах существования этих правительств.
Правительство севера России образовалось после высадки десанта держав Антанты в августе 1918 г. Оно состояло первоначально из нескольких членов Учредительного собрания и общественных деятелей.
Однако месяц спустя даже такая соглашательская физиономия правительства не понравилась фактическим господам положения — британским военным властям, и в сентябре первоначальный состав правительства был разогнан, причём во главе его номинально по-прежнему остался «социалист» Чайковский, а генерал-губернатором и заместителем его был назначен генерал Миллер. Когда Чайковский уехал на конференцию в Париж, генерал Миллер фактически остался во главе правительства.
В отношении конструкции власти архангельское правительство являло ту оригинальную особенность, что во главе правительства стоял генерал-губернатор, который по своему служебному положению должен был являться лицом, подчинённым правительству.
Архангельское правительство наиболее полно из всех белогвардейских правительств зависело от держав Антанты, главным образом от Англии благодаря условиям экономическим, так как, согласно указаниям англичан, оно выпустило свои денежные знаки по курсу 40 руб. за фунт стерлингов, которые имели хождение только на английских рынках и внутреннем, так как на фронте и в тылу до осени 1919 г. было гораздо больше английских, чем русских белогвардейских войск. Таким образом, по существу это правительство являлось тою же военной диктатурой.
Как только этому «правительству» удалось войти в связь с омским правительством Колчака, последнее поспешило исправить отмеченную нами ненормальность, обратив его в военное генерал-губернаторство с особым советом при нём вместо министерств[129].
В создании всех перечисленных нами белогвардейских правительств всё-таки участвовали те или иные слои населения, и они возникали частью самостоятельно, частью лишь при поддержке держав Антанты. В лице северо-западного белого правительства Лианозова мы имели белогвардейское правительство, явившееся исключительно продуктом творчества генералов Антанты. Сложность внешней политической обстановки Прибалтики, где Англия боялась возрождения влияния Германии, с одной стороны, бездарность и полнейшая политическая безграмотность военных руководителей белогвардейской Северо-Западной армии — с другой стороны, вызвали к жизни это правительство, появившееся на свет гораздо позднее всех прочих своих собратьев.
Обстоятельства его возникновения характерны для обрисовки отношения Антанты к русским белогвардейцам. 10 августа 1919 г. английский генерал Марш собрал у себя нескольких кандидатов в министры будущего правительства и стоя обратился к ним со следующей речью: «Союзники считают необходимым создать правительство Северо-Западной области. Его нужно создать, не выходя из этой комнаты. Теперь шесть с ¼ часа, я вам даю время до семи часов, так как в семь часов приедут представители эстонского правительства для переговоров с тем правительством, которое вы выберете. Если вы этого не сделаете, то мы, союзники, бросим вас. Вот лист членов правительства, которые желательны союзникам, — поговорите о сказанном мною»[130].
Вполне понятно, что правительство, возникшее на таких началах, являлось не более как фикцией. Это правительство сидело в Ревеле, на эстонской территории, терпимое там эстонским правительством исключительно благодаря настояниям Англии; собственные его войска, дравшиеся на клочке русской территории, в районе Нарвы и Пскова, вперемежку с эстонскими частями, грозили либо арестовать его членов при появлении их на фронте, либо разогнать их.
Фиктивными являлись все распоряжения и декларации этого правительства, так как фактически вся власть на местах, а следовательно, и руководство внутренней политикой сосредоточивались в руках генералов и атаманов Северо-Западной армии, которая тов. Троцким в одной из его речей была охарактеризована как собрание кондотьеров XVI–XVII вв. Полезно привести несколько фактов из деятельности этих лиц для характеристики тех крайностей, в которые обращается режим невежественной военной диктатуры — той формы власти, в сторону которой эволюционировали, как видно из предшествовавшего изложения, все русские белогвардейские правительства. Руководящие деятели Северо-Западной армии представляли пёструю смесь военных авантюристов, начиная от ставленников помещичье-баронской реакции и кончая дезертирами из Красной Армии вроде Булака-Балаховича, которые свою бандитскую сущность прикрывали ультрадемагогическими лозунгами.
В этом чёрном стане не могло быть и не было внутреннего единства; взаимные интриги и заговоры господствовали в среде Северо-Западной армии, но раздираемые внутренними раздорами авантюристы являли трогательную картину единения, когда дело касалось насилий над местным населением, пленными, слабыми и беззащитными.
Во главе этой армии стоял генерал Юденич, проявивший полную бездарность во всех отношениях; но, по словам одного из бывших министров северо-западного правительства, в окружении генерала Юденича «царило безнадёжное черносотенство»[131].
Наиболее колоритной фигурой в лагере белых являлся дезертир Красной Армии Булак-Балахович. При занятии Пскова белыми он проявил действительно кондотьерскую жестокость. «Людей вешали днём в центре города на фонарях, причём адъютант Балаховича предлагал казнимым самим вешаться»[132].
Вереницы повешенных украшали все улицы города; на некоторых столбах висело по три человека[133]. В конце концов, против белого террора в городе восстали представители союзников, и тогда Балахович перенёс место своих казней за город. В отношении национальных меньшинств заправилы Северо-Западной армии проводили явно погромную политику, выразителем которой являлась издаваемая ими газета «Белый Крест».
В области аграрной политики военные белогвардейцы издали приказ, на основании которого землевладельцы получали посев, покос, усадьбу и инвентарь, земля же до Учредительного собрания переходила к крестьянам; но без покоса крестьяне в пределах района действий Северо-Западной армии ничего не могли сделать с пашней, так как земля требовала обильного удобрения; поэтому крестьяне вновь попадали в кабалу к помещикам, которые либо продавали крестьянам покосы, либо сдавали их в аренду. Один из белогвардейских наблюдателей характеризовал режим Северо-Западной армии как «смесь чёрной сотни с тепловатым октябризмом»[134].
Более определённую оценку получили заправилы Северо-Западной армии от взятого ими в плен и казнённого ими бывшего генерала Николаева, сражавшегося в рядах Красной Армии, который на суде назвал их «преступниками, идущими на Русь с самозваными генералами».
Наибольшим вымогательствам подвергалось еврейское население. Под угрозой погромов Балахович заставлял его вносить крупные денежные суммы в свою пользу и в пользу предводительствуемых им бандитов.
Излишне делать какие-либо комментарии или давать выводы к только что изложенному; факты говорят сами за себя.
Мы дали краткий очерк возникновения и эволюции всех белогвардейских правительств, зародившихся на пространствах бывшей империи под знаком Учредительного собрания и единой, неделимой, великодержавной России; мы видели в процессе их возникновения работу центростремительных сил контрреволюции, результатом которой явилась кристаллизация генеральских диктатур.
Действительно, те из белогвардейских правительств, как, например, правительства востока России и Сибири, которые возникали под лозунгами соглашательских и буржуазных партий, в дальнейшем насильственным или естественным путём скатывались к тому же режиму.
Нетрудно видеть, что дальнейшим шагом в этой эволюции в обратном порядке была бы реставрация в более или менее чистом виде с теми последствиями, образчики которых дала белая Северо-Западная армия в пределах занятых ею территорий. Но этому не суждено было случиться. Генеральские диктатуры являлись «гиппократовыми чертами» белого режима; их наиболее резкое проявление совпадало или предшествовало развалу белых фронтов.
Так случилось в Сибири, когда Колчак в дни гибели сибирской контрреволюции пытался остановить колесо истории при помощи штыков своих разбитых армий и банд атамана Семёнова.
Такова же была участь Деникина, пытавшегося укрепить своё внутреннее положение полным уничтожением буржуазно-мещанского парламентаризма кубанской рады. Белогвардейский режим в самом себе носил источники своей гибели.
Крах белогвардейского режима явился вместе с тем и крахом соглашательской демократии. Её судьба и эволюция в стане белых доказали наличие только двух реальных сил на арене гражданской войны в России: революционного пролетариата, которому принадлежало будущее, и кулацко-буржуазной реакции, стремившейся к восстановлению прошлого.
Наиболее активные и сознательные слои крестьянства, вначале шедшие за соглашательскими партиями, использовали полученный урок, безоговорочно перейдя в лагерь революции и усилив её боевые кадры. Те же, кто из этого урока не сделал надлежащих выводов, разделили вместе с белой эмиграцией её судьбу, являясь до сих пор жалкими подголосками в стане мировой контрреволюции.
Мы рассмотрели те белогвардейские правительства, объединяющей платформой для которых являлся лозунг единой и неделимой России в области внешней политики и принцип учредительного собрании в их внутренней политике; в связи с ним мы рассмотрели и те контрреволюционные группировки, политические устремления которых предусматривали как идеал достижения самостоятельность временную и постоянную, но которые, вовлечённые силою вещей в орбиту более крупных белогвардейских образований, поневоле должны были воспринять их политическую физиономию. Эти образования мы можем охарактеризовать как промежуточные между правительствами определённой, белогвардейской, окраски и между правительством, занимавшим в течение гражданской войны совершенно своеобразную и обособленную от прочих позицию.
Таковым явилось правительство Украинской директории, к которому тяготело соглашательское крыло кубанской рады, шовинистически настроенное.
Однако, прежде чем перейти к украинским правительствам эпохи гражданской войны, нам необходимо в нескольких словах остановиться на характеристике соотношения внутренних сил на Украине, поскольку оно представлялось более сложным и своеобразным по сравнению с таковыми же на прочих территориях бывшей Российской империи.
Учитывая рамки нашего труда, мы не будем останавливаться на истории возникновения предшествующих украинских правительств и их политической физиономии. Правительство гетмана Скоропадского, поставленное немцами, в области внешней политики ничем не могло проявить себя, поскольку, не имея собственной вооружённой силы, оно являлось послушным орудием в их руках; в области внутренней политики оно, опять-таки следуя указке императорской Германии, стремилось к закреплению диктатуры помещиков и буржуазии в ущерб интересам рабочих и крестьян.
Гетманское правительство пало одновременно с падением военной и политической мощи центральных держав; уже первые отзвуки германской революции серьёзно потрясли основы гетманского строя. Правящие классы ценою перемены ориентации надеялись удержаться у власти.
Ослабление режима оккупации освободило общественные действующие силы. Кроме «украинского национального союза», уже ранее существовавшего политического центра украинских шовинистических кругов, образовался политический «рабочий центр», поставивший себе определённую задачу: путём массового выступления свергнуть гетманскую власть; в свою очередь, из гласных киевской Думы и избранного в мае 1918 г. «всеукраинского комитета земств и городов» образовался «демократический центр», тянувший в сторону соглашательской политики с гетманом. Все эти организации, за исключением украинского «национального союза», мало учитывали роль украинской деревни, которая между тем должна была быть значительной в предстоящем движении. Кроме них на Украине, в частности в Киеве, действовал также конспиративный большевистский центр. Свою работу большевики вели самостоятельно, но под лозунгом восстановления Советской власти на Украине, воздерживаясь от какого бы то ни было контакта с названными выше организациями.
Пока в течение нескольких дней все четыре центра бездействовали, готовясь к выступлению, власть в столице Украины — Киеве перешла к Добровольческой армии в лице генералов графа Келлера и Кирпичева, которые подчинили себе гетмана Скоропадского, после чего вновь сформированный кабинет министров из явных реакционеров поспешил покончить и с «самостийностью» Украины, и с германской ориентацией, определив направление своей политики на единую Россию и поставив ближайшей целью борьбу с советской Великороссией при содействии «старых друзей» России — держав Антанты.
Добровольческим генералам удалось арестовать «рабочий» и «демократический» центры, но «украинский национальный союз» успел выехать в Белую Церковь, где он выделил из себя Украинскую директорию и призвал крестьян к борьбе «за землю и волю».
Таким образом, на политической арене остались пока только две борющиеся силы: Украинская директория и сторонники генерала Деникина, опиравшиеся на немногочисленные белогвардейские отряды, но вскоре на арену борьбы выступила третья реальная сила в лице большевиков, опиравшихся на Советы.
Пока Украинская директория успешно оспаривала у гетмана власть почти на всей территории Украины, начиналась её борьба в восточной Украине с властью Советов: властями директории были уже распущены Советы в Харькове и Полтаве. Это обстоятельство сразу же выявило политическую физиономию директории. Она являлась производной организованных и объединённых националистической идеологией городских и деревенских мещанско-кулацких элементов, которые стремились использовать массовое крестьянское движение для создания национальной мелкобуржуазной государственности.
Открытие Дарданелл и появление антантовских флотов у берегов Чёрного моря делали Украину в этот момент весьма доступной международным влияниям, и ходом событий Украинская директория была поставлена в необходимость сделать выбор между Советской Россией и Антантой.
После некоторых внутренних колебаний, боясь потерять всё в случае неудачи Советской России, директория пошла по пути сближения с Антантой, что предопределило её враждебные отношения к Советской России. Вот предпосылки дальнейшего уклона директории вправо, в связи с чем слева направо перемещалась и равнодействующая всей внутренней украинской политики в пользу кулацких элементов, причём, в конце концов, директория выродилась в подлинную кулацкую диктатуру.
Это перерождение директории ознаменовалось её открытым наступлением на украинский пролетариат и его органы: начались разгоны Советов, аресты и расстрелы коммунистов, преследования профессиональных союзов.
Директория в своей внутренней политике разделила участь прочих белогвардейских правительств. Её дела далеко не отвечали её словам. Обещания же директории в отношении своего радикализма далеко оставляли за собою все декларации белогвардейских правительств.
Декларация директории провозглашала восстановление всех революционных завоеваний, передачу земли крестьянам, широкое социальное законодательство, однако «без анархических методов» и в формах, выработанных, «главным образом, западноевропейской рабочей демократией». Главнейшею же особенностью декларации являлось провозглашение идеи диктатуры крестьянства и пролетариата с лишением имущих классов политических нрав. Имеете с тем провозглашалась идея трудового конгресса из представителей рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции[135].
Однако последующими административными циркулярами и при посредстве органов местной власти и кулацких «спилок» директории удалось обеспечить большинство в конгрессе за кулацким элементом.
Таким образом, выдвигая диктатуру крестьян и рабочих, директория в действительности думала, с одной стороны, лишить большевиков агитационных возможностей, а с другой — обеспечить национально-украинскую диктатуру, опирающуюся на кулачество и связанную с ним интеллигенцию. В области внешней политики директория изъявляла желание жить в мире со всеми народами и государствами, придерживаясь принципа полного нейтралитета.
Однако продолжающиеся втайне и уже далеко зашедшие переговоры с Антантой продолжали толкать директорию вправо. А тем временем на Украине происходила новая перегруппировка социальных сил.
В процессе ожесточённой борьбы с гетманом в армию директории влились все слои крестьянства, от кулацких до полупролетарских и пролетарских его слоёв. С занятием войсками директории крупных промышленных и политических центров естественно обнаружилось тяготение левой части крестьянства из армии директории к городскому пролетариату, тогда как кулацкие элементы начали либо расходиться по домам, чтобы воспользоваться плодами победы революции, либо разлагались, вступив на путь грабежей и погромов; реальной силой в руках директории оставался лишь осадный корпус сечевиков, наполненный выходцами из Галиции и мелкобуржуазными украинскими элементами эсеровского толка.
Внутри украинских правительственных сфер также шла борьба, долженствовавшая окончательно определить ориентацию внешней, а под её влиянием и внутренней политики Украины.
Результатами этих колебаний в среде самой директории явилось стремление директории, не прерывая закулисных переговоров с Антантой, завязать переговоры с Советской Россией для ликвидации всех трений. Во главе украинской делегации предполагалось поставить Юрко-Мазуренко. Правительство директории канвой переговоров намечало следующие положения: полная свобода всех партий, в том числе и большевиков, но попытки вооружённого выступления против директории будут подавляться силою же оружия; полный нейтралитет в международных отношениях; директория не брала на себя обязанности воевать с Антантой, но решала бороться против десанта Антанты и против навязывания ей буржуазных порядков со стороны Антанты; подчёркивался преимущественно дипломатический характер борьбы с Антантой; борьба с Доном силою оружия мыслилась только до границ Украины и, наконец, от Москвы требовалось взаимное признание суверенитета[136].
Однако под влиянием хода событий директория вскоре опубликовала ноту с протестом против вступления советских частей в пределы Украины, причём нота была обращена только к правительствам стран Антанты, что косвенным образом являлось приглашением их активно вмешаться в украинские дела и прислать военную помощь против большевиков.
Хотя украинская делегация и отправилась в Москву, однако переговоры с нею явились излишними, так как вскоре ходом революционной борьбы директория была отброшена в лагерь открытых врагов Советской власти, а в Харькове к этому времени образовалось уже украинское Советское правительство, которое вошло в тесные отношения с правительством РСФСР.
В области внутренней политики директории обнаружилась ещё одна характерная особенность: она оказалась бессильной бороться с еврейскими погромами, которые широкой волной разлились по Украине, или глядела на них сквозь пальцы. Виновники погромов в войсковых частях оставались совершенно безнаказанными, так как директории было невыгодно рвать с погромными элементами: в них она видела свою единственную опору.
Наконец, ведя борьбу против Советов рабочих и крестьянских и депутатов, директория пыталась отвлечь социальное движение масс в русло узконационалистических задач, подготовляя почву для военной диктатуры против рабочих и крестьян.
Поскольку директория решительно вступала на путь диктатуры против Советов, её дальнейшими шагами в этом направлении, естественно, должны были явиться попытки мобилизации всех контрреволюционных сил, толкнувших её на соглашение с Антантой и на войну с Советской Россией.
Такова была обстановка, когда собрался трудовой конгресс, причём Коммунистическая партия объявила ему бойкот.
Наибольшее представительство на конгрессе получила «селянская спилка», представлявшая центр партии украинских эсеров.
Внешняя политика директории — борьба с Советской Россией и попытки компромисса с Антантой — вызвала резко отрицательное к себе отношение со стороны этой влиятельной части конгресса. Голосования конгресса выяснили полную изоляцию директории от всех слоёв и групп украинского крестьянства благодаря её внешней политике.
Вот причины, определившие, с одной стороны, успех и быстроту продвижения советских войск в пределах Украины и переход атамана Григорьева, возглавлявшего значительную часть армии директории, на сторону Советской власти, имевший своим результатом занятие Одессы и бегство французского десанта.
Украинская директория продолжала катиться вправо, вступив на путь открытого привлечения Антанты на свою сторону. 25 января 1919 г. было объявлено о переходе железнодорожной линии Одесса – Раздельная – Тирасполь, Одесса – Аккерман и Одесса – Колосовка – Николаев в сферу французского влияния. Директория в следующих выражениях мотивировала эту передачу: «Борьба на Украине ведётся только против реакционеров и анархистов, но не с республиканской Францией, которая не может идти против интересов Украины. Украина поэтому не воюет против Франции и оказывает ей дружеское гостеприимство»[137].
Левые фракции покинули конгресс, снимая с себя всякую ответственность как за его постановления, так и за последствия их.
Последние заседания конгресса происходили в тревожной обстановке прифронтовой полосы. Кое-как вотировав доверие директории, конгресс разошёлся, выделив из себя несколько совершенно безличных придатков власти наподобие парламентских комиссий.
По мере успешного продвижения советских войск директория, принужденная скитаться с места на место и выжатая, наконец, в пределы Галиции, всё более теряла признак территориальности, а вместе с тем и своё самостоятельное политическое значение; вместе с тем продолжалось её перерождение в подобие военной диктатуры. Но мелкомещанская стихия и здесь осталась верна себе: она выдвинула такую же мелкую военную диктатуру в лице Петлюры, которая представлялась для Антанты слишком малозаметной величиной, чтобы заняться ею серьёзно, и слишком беспомощную самое по себе, чтобы держаться самостоятельно, — она вынуждена была скатиться в сферу польского влияния.
Этот новый сателлит панской Польши некоторое время пытался выступать ещё на горизонте гражданской войны, пока силы красного Севера были целиком заняты борьбою с белым Югом, но окончательная победа красных автоматически выкинула Петлюру как самостоятельный фактор с арены политической борьбы.
Разволновавшаяся кулацкая стихия, идейно оторвавшаяся от директории, ещё долго не могла успокоиться и войти в русло советской идеологии и строительства.
Выразителями её чаяний и политических устремлений явились многочисленные атаманы и атаманчики вроде Григорьева, Махно, Тютюника, Зелёного и пр., банды которых в течение всей гражданской войны разгуливали по Украине, являясь случайными попутчиками той или другой из борющихся сторон.
Конец гражданской войны положил предел существованию и этих банд.
Правительство Украинской директории в его первоначальных формах явилось мелкобуржуазным правительством; во главе его стояли старые демократы-революционеры. Но, подобно такому же демократическому правительству Уфимской директории, и оно, вступив на путь борьбы с революционным пролетариатом, сыграло почти одинаковую с ним контрреволюционную роль, являясь предтечей буржуазной диктатуры, поддерживаемой международной контрреволюцией.
Пример Украинской директории ещё раз доказал несостоятельность мещанской демократии перед лицом мировой революции.
Опыты обеих директорий ясно показали, что для активных творческих сил мелкобуржуазных слоёв и партий не оставалось иного выхода, как присоединение к формуле политической гегемонии пролетариата.
Трёхмесячная борьба между этими двумя принципами закончилась победой коммунистического принципа, в то время как директория под давлением внешней и внутренней реакции быстро покатилась к союзу с мировой контрреволюцией.
Для полноты картины нам остаётся в двух словах остановиться на истории возникновения и политической физиономии правительств, возникших на самых отдалённых окраинах бывшей Российской империи.
12 июня 1918 г. в Закаспийской области власть захватил исполнительный комитет членов Учредительного собрания во главе с правым эсером Фунтиковым. Первым делом этого новоявленного правительства было обращение за помощью к англичанам, первые отряды которых появились в Закаспийской области в начале августа 1918 г. Постепенно усиливаясь, англичане захватили в свои руки все отрасли управления, сделав местную власть в лице эсеров и меньшевиков послушным орудием в своих руках. Правление англичан ознаменовалось их зверской расправой с 26 комиссарами бакинского Советского правительства, вывезенными ими из Баку. Как и везде, местное население оказалось враждебным к оккупантам и сочувственно настроенным к Советской власти. При таких условиях организация армии подвигалась слабо; удалось набрать 4–5 тысяч местных туркмен. Опираясь на эти силы и поддержку 2-тысячного отряда англичан, закаспийское белое правительство не могло долго держаться. Впоследствии оно передало свою власть генералу Деникину, приславшему в Закаспийскую область свои войска[138].
Из белых правительств Кавказа, кроме уже выше рассмотренных нами, следует упомянуть ещё о превращениях бакинского правительства.
29 марта 1918 г. власть в Баку перешла в руки пролетариата. В начале мая 1918 г. Грузия, Азербайджан, претендовавший на Баку, а вслед за ними и Армения объявили себя независимыми от России, и турецкие войска начали наступление на Баку и обложили его. Помощь Баку была оказана отрядом, образовавшимся из остатков русских войск в Персии, прибывшим оттуда в составе 18 сотен терских и кубанских казаков под начальством Бичерахова.
В конце июля бакинский Совет, под влиянием соглашателей, постановил пригласить на помощь англичан. Власть из рук большевиков перешла в руки меньшевиков, эсеров и родственных им армянских дашнаков. Во главе обороны стала организация каспийского флота — Центрокаспий. Небольшой английский отряд прибыл из Персии, однако после месячного пребывания вновь ушёл в Персию, и 1 сентября 1918 г. турки заняли Баку, после чего начали развивать наступление на Петровск, где утвердилось эсеро-меньшевистское правительство, принявшее название «прикаспийское правительство». Это правительство, опираясь на отряд Бичерахова, который пробрался в Петровск, претендовало на Терскую область, Северный Кавказ, Ставропольскую губернию, а кроме того, на объединение с Закаспийской и Муганской республиками. Однако отряд Бичерахова был разбит турками, после чего он сел на суда и ушёл по направлению к Персии. Разбежалось и прикаспийское правительство. Оно вновь появилось в Баку осенью 1918 г. с новым прибытием туда англичан, которые заявили, что не будут вмешиваться во внутренние русские дела. Там оно встретилось с местным азербайджанским правительством, которое претендовало на суверенитет в Баку и добилось его, после чего прикаспийское правительство исчезло как самостоятельная величина с горизонта гражданской войны[139].
С установлением Советской власти в Туркестане в Фергане образовалось областное правительство соглашательской окраски, в которое вошли мусульманские и русские кулацкие и буржуазные элементы. Это правительство вело борьбу с Советским правительством Ташкента. Впоследствии оно распалось, причём идеологическими преемниками его явились повстанческие организации, известные под именем басмачей, только недавно прекратившие нарушать мирную жизнь Туркестана.