Главнейшие движущие силы революции и контрреволюции и их относительное значение. Угнетённые нации. Соотношение внутренних сил в лагере революции и основные моменты внутренней политики Советского правительства. Группировки внутренних сил в стане белых и основные линии внутренней политики белых правительств. Правительство Колчака, его возникновение, эволюция, политическая физиономия, режим, падение. Взаимоотношения с прочими белогвардейскими правительствами.
Основными движущими силами в гражданской войне явились пролетариат, буржуазия и крестьянство. Последний слой являлся колеблющимся элементом громадного удельного веса, бросавшимся из одной стороны в другую и в конечном итоге определявшим собою окончательное соотношение сил обеих, сторон.
Класс пролетариата и класс буржуазии являлись наиболее активными силами русской революции, боровшимися за своё дальнейшее государственное существование.
На стороне первого были революционный энтузиазм, энергия, стремление к победе и, наконец, численное превосходство; на стороне второго — материальные и интеллектуальные возможности, организационный опыт, поддержка держав капиталистического мира, энергия отчаяния, поскольку вопрос шёл о сохранении себя как правящего класса.
Оба класса являлись в общем и целом слишком малочисленными для страны с более чем 100-миллионным крестьянским населением для того, чтобы самостоятельно бороться за разрешение тех исторических задач, которые были поставлены в порядок дня Октябрьской революцией. Для продолжения борьбы они искали расширения своего базиса в многомиллионной крестьянской массе.
Экономическая неоднородность крестьянства в целом обусловила наличие двух слоёв среди него самого; зажиточный слой крестьян-кулаков идеологически тяготел к лагерю буржуазии и сделался её опорой в момент, когда обеим борющимся сторонам пришлось заботиться об укреплении своего базиса; крестьянская беднота сделалась революционным попутчиком пролетариата с самых первых дней Октябрьской революции.
Но между двумя этими слоями находился третий, весьма многочисленный слой среднего крестьянства, массы которого могли образовать те тяжёлые резервы, могучая волна которых смела бы сопротивление той или иной из борющихся сторон.
Наконец, известным слагаемым в общую группировку движущих сил той или другой стороны должны были войти угнетённые нации. Не представляя ничего специфического в отношении только что рассмотренных факторов под экономическим и социальным углом зрения, они стояли на различных ступенях в отношении культурного уровня и политической сознательности, почему привлечение их на ту или другую сторону зависело от национальной политики борющихся сторон, оттого, насколько они шли навстречу пробудившимся экономическим, политическим и культурным потребностям этих наций, угнетённых при царизме.
Поскольку территории, населённые ранее угнетёнными нациями, неоднократно служили в процессе гражданской войны театром военных действий, их отношение к происходящим событиям имело своё влияние на ход гражданской войны.
Победа Октябрьской революции была обеспечена, в лице многочисленной армии, совместными усилиями пролетариата и крестьянства, руководимых партией пролетариата РКП.
Продолжение борьбы за плоды Октябрьской революции требовало сохранения союза рабочего класса с крестьянством. Таким образом, вопрос шёл о том, чтобы и в дальнейшем сделать крестьянство попутчиком революции, опираясь на те его слои, которые были близки к пролетариату.
Обстановка гражданской войны делала возможным и неизбежным присутствие на территории Советской власти и классовых врагов в лице буржуазии и примыкающих к ней элементов. Этот класс, лишённый политических прав и возможности легальной борьбы, направлял все свои усилия на борьбу с Советской властью подпольными путями.
Многочисленные тайные общества, из которых наиболее широкое распространение и лучшую организацию получили так называемые «Национальный центр», «Союз возрождения» и др., поддерживали оживлённые сношения со своими сторонниками по ту сторону фронта и за границей; они вербовали агентов, старались насадить своих сторонников в войсковых частях и советских учреждениях, и при их непосредственном участии и содействии летом 1918 г. произошёл целый ряд восстаний в более или менее крупных центрах Советского Союза, например в Ярославле, Муроме и других городах.
Политическая окраска всех этих организаций колебалась от чисто монархической до буржуазно-республиканской.
Несмотря на разницу политических программ деятельными помощниками этих организаций в их разрушительной работе являлись партии соглашательского толка в лице меньшевиков и эсеров. Этим партиям в процессе нашей гражданской войны суждено было сыграть ту же роль, какую в сложной машине играет система передачи: посредством этих партий буржуазия пыталась действовать на массы, не имея возможности непосредственно руководить ими из-за неприемлемости для них её политической физиономии. Интересно остановиться несколько на позиции и тактике обеих партий в лице их руководящих органов в отношении к Советской власти. ЦК партии меньшевиков, начиная с чехословацкого мятежа и до германской революции конца 1918 г., проводил политику «нейтралитета», опасаясь, чтобы активность партии не пошла на пользу реставрации[68]; результатом такой позиции ЦК меньшевиков было то, что их местные организации оставались без всякого идейного руководства и в большинстве случаев действовали на собственный риск и страх, составляя либо безобидную оппозицию белогвардейскому режиму, либо плетясь у него в хвосте. Партия социалистов-революционеров вскоре после Октябрьского переворота перешла одной из первых в лагерь активнейших противников Советской власти. В той борьбе, которую повели эсеры против рабоче-крестьянской власти, они не пренебрегали решительно никакими способами, вплоть до террористических актов. Однако главной целью партии являлась организация широкого вооружённого выступления, чтобы при помощи «массового действия» опрокинуть Советскую власть.
Покушения на виднейших вождей пролетариата, непрерывный ряд заговоров, восстания в войсках и в населённых центрах — всё это не обошлось без видного участия партии эсеров. Эта же партия не менее буржуазных организаций была замешана в деятельных сношениях с агентами и посольствами Антанты. Против разрушительной тактики контрреволюционного подполья Советское правительство вынуждено было применить красный террор.
Будущий историк отметит, по справедливости, что пролетарская революция использовала его не как оружие нападения, а как оружие самозащиты, причём продолжительность его действия была поставлена в строгую зависимость от действительной в нём необходимости.
Железной рукой обуздав контрреволюционные выступления буржуазии и примыкающих к ней элементов внутри страны, Советское правительство, укрепив тем самым своё внутреннее положение, могло приступить к разрешению неотложной задачи по расширению базиса революции в стране и выявлению своего отношения к тем главным факторам внутренней динамики, о которых мы говорили выше.
Тов. Ленин на VIII съезде РКП, происходившем в марте 1919 г., нисколько не скрывал сложности предстоящей задачи.
Существующее взаимоотношение сил он выпукло характеризовал следующими краткими словами своей вступительной речи на съезде: «Если по отношению к буржуазии задача наша формулируется словами «борьба», «подавление», если по отношению к пролетариям и полупролетариям деревни эта задача формулируется словами «наша опора», — то здесь задача (говоря в отношении крестьянства. — Н.К.), несомненно, более сложная»[69].
В дальнейшем сквозь все заседания съезда красной нитью проходит вопрос об установлении отношения руководящей партии к среднему крестьянству, причём попутно ставится вопрос и об отношении к мелкой буржуазии.
«Главный урок, — говорит тов. Ленин, — быть чрезвычайно осторожным в нашем отношении к среднему крестьянству и мелкой буржуазии… От нас потребуется частая перемена линии поведения, что для поверхностного наблюдателя может показаться странным и непонятным»[70].
Практически это отношение к среднему крестьянству, по мысли тов. Ленина, должно было выразиться в целом ряде конкретных мер, «непосредственно хоть что-нибудь дающих среднему крестьянству».
Эти меры требовались и интересами «самосохранения, и интересами борьбы против всех наших врагов»[71].
В тесной связи с первым вопросом стоял и вопрос о самоопределении наций, т.е. о политике в отношении угнетавшихся царизмом наций. По мнению тов. Ленина, в национальном вопросе добиваться единства надлежало проповедью, агитацией, добровольным союзом.
«В этом деле, — говорил тов. Ленин, — мы должны быть очень осторожны. Осторожность особенно нужна со стороны такой нации, как великорусская, которая вызвала к себе во всех других нациях бешеную ненависть, и только теперь мы научились это исправлять, да и то плохо»[72].
Как одна из конкретных мер, долженствующих установить правильные взаимоотношения с мелкобуржуазной крестьянской стихией, съездом была выдвинута мера по улучшению личного состава советского административного аппарата на местах[73].
Главенствующим из всех вопросов на съезде явился вопрос о среднем крестьянстве, во всём его объёме. В своей резолюции по вопросу о работе в деревне съезд признал, что «в настоящий момент особо важное значение имеет более правильное проведение партийной линии по отношению к среднему крестьянству, в смысле более внимательного отношения к его нуждам, устранения произвола со стороны местных властей и стремления к соглашению с ним»[74].
В плоскости практической вновь устанавливаемая линия политики в отношении среднего крестьянства должна была найти выражение в том, чтобы тяжесть чрезвычайного налога целиком ложилась на кулаков, на немногочисленных представителей эксплуататорского крестьянства, нажившего себе особые богатства за время войны[75].
Далее резолюция съезда указывала, что «социалистическое государство должно развернуть широчайшую помощь крестьянству, заключающуюся, главным образом, в снабжении средних крестьян продуктами городской промышленности и, в особенности, улучшенными сельскохозяйственными орудиями, семенами и всяческими материалами для повышения сельскохозяйственной культуры и для обеспечения труда и жизни крестьян»[76].
В отношении угнетавшихся царизмом наций устанавливались принципы полного равноправия наций и федеративного объединения государств, организованных по советскому типу.
Правильность руководящих линий поведения в отношении среднего крестьянства и национального вопроса подтвердилась дальнейшим ходом событий.
Мероприятия, указанные VIII съездом РКП, определили сосредоточение центростремительных сил революции вокруг руководящей партии и влитие тяжёлых крестьянских резервов в русло революции в момент решительной схватки, что определило конечную победу.
Диктатура пролетариата обеспечивала надлежащее единство действенных сил революции и чрезвычайно упрощала схему внутренних взаимоотношений; эта диктатура в результате постановлений съезда приобрела себе прочный и обширный базис не только в пролетарских и полупролетарских слоях населения, но и в многомиллионном слое среднего крестьянства. Наконец, политика в отношении национального вопроса также способствовала увеличению сил пролетарской революции.
Таким образом, внутреннее соотношение сил на стороне красных складывалось целиком в их пользу.
Внутренние взаимоотношения в стане белых рисуются несравненно более сложными. Здесь приходится остановиться не только на внутренних взаимоотношениях, но и на их оттенках, поскольку каждая из окраин, на которых утверждались временно белые правительства, в этом отношении представляла свои местные особенности, а внутренняя политика белых правительств осложнялась их взаимоотношениями и борьбой партий и течений, происходившей внутри них самих и вызывавшей известную эволюцию этих правительств, что, в свою очередь, влекло за собою изменения в их линии поведения во внутренней политике. Поэтому представляется необходимым при рассмотрении соотношения внутренних сил в стане белых остановиться особо на возникновении различных белых правительств, их эволюции, политической физиономии и их взаимоотношениях.
Мы уже указывали, что буржуазия, оценивая масштаб предстоящей борьбы, в свою очередь искала приращения своих классовых вооружённых сил путём союза с эксплуататорскими слоями крестьянства — кулаками.
Население казачьих областей давало в этом отношении более благоприятные перспективы. Среди казачества кулацкий слой был более многочислен и более равномерно распространён по территория казачьих областей, чем в остальных губерниях бывшей России. Поэтому далеко не случайно буржуазия стремилась обосновать очаги своего сопротивления именно на территории казачьих областей.
Попутно буржуазия приобрела и другую крупную выгоду. Области эти, будучи расположены на окраинах, обеспечивали более лёгкие сношения отечественной контрреволюции с внешней контрреволюционной коалицией.
Правда, и в этих цитаделях внутренней контрреволюции имелись те внутренние силы, которые политически и экономически тяготели к лагерю революции и являлись источником внутренней слабости для контрреволюционных правительств.
Силами этими являлись рабочий класс и малоземельное и безземельное крестьянство казачьих областей, особенно же в Донской и Кубанской областях, известное под названием иногородних.
Иногородние не пользовались правами самоуправления в казачьих областях и не участвовали в войсковых органах управления; благодаря своему малоземелью они являлись поставщиками дешёвой рабочей силы для кулацких хозяйств; это был тот элемент, который наиболее выигрывал от утверждения Советской власти на территории казачьих областей.
Рабочий класс, достаточно многочисленный в Донской области, являлся тем слоем населения, который наиболее страдал от режима белых и, само собой разумеется, более тяготел к советскому режиму, чем к какому бы то ни было из режимов, устанавливаемых на территориях, занимаемых белыми.
Если в окраинных казачьих областях являлось возможным, опираясь на кулацкие элементы, насильственно нейтрализовать крестьян — середняков и бедняков, то по мере расширения своего плацдарма контрреволюция должна была встретиться лицом к лицу с крестьянской стихией, и от позиции этой стихии зависели дальнейшие судьбы контрреволюции.
Такая именно обстановка сложилась для контрреволюции весною и летом 1919 г.
Мы проследили уже линию поведения в отношении крестьянства, принятую РКП на VIII её съезде.
Посмотрим теперь, как складывались те же отношения в стане белых.
Наш обзор мы начнём с внутренней политики правительства Колчака во всех этих вопросах, поскольку остальные с большим или меньшим уклоном, в сущности, повторяли ту же политику.
Вопрос о земле был практически и исчерпывающим образом разрешён Октябрьской революцией. Белые правительства могли либо признать его как совершившийся факт, либо попытаться в этом отношении, как и во всех прочих, повернуть колесо истории обратно.
Средний путь, как всегда бывает в великих исторических кризисах, не мог привести к цели, но белые правительства попытались пойти первоначально именно по этому пути.
Весною 1919 г. правительство Колчака издало декларацию по земельному вопросу, в которой было объявлено о праве крестьян, обработавших чужую землю, снять с неё урожай. Давая в дальнейшем ряд обещаний о наделении землёй безземельных и малоземельных крестьян, правительство указывало на необходимость возврата захваченных земель мелких земельных собственников, обрабатывавших их своим трудом, и заявляло, что «в окончательном виде вековой земельный вопрос будет решён национальным собранием»[77].
Эта декларация была таким же топтанием на месте, как и политика Временного правительства в земельном вопросе, и являясь, по существу, безразличной для сибирского крестьянина, не имевшего дела с помещиками, она не давала ничего конкретного и определённого крестьянству приволжских губерний.
Правительство юга России, возглавляемое генералом Деникиным, ещё менее могло удовлетворить крестьянство своей земельной политикой, потребовав предоставления владельцам захваченных земель трети всего урожая; некоторые агенты власти этого правительства пошли ещё дальше, начав водворить изгнанных помещиков на старых пепелищах[78].
Таким образом, две наиболее крупные контрреволюционные группировки не смогли в силу самой сущности своей классовой природы наладить свои взаимоотношения с многомиллионной массой крестьян-середняков, что и предопределило собою их последующее падение.
В отношении рабочего класса политика всех белых правительств и теории не шла дальше туманных обещаний, а на практике выражалась в ряде репрессий по отношению к рабочему классу, подавлении профессиональных союзов, разгроме рабочих организаций и пр.
Поскольку колыбелью белых правительств преимущественно явились окраины бывшей Российской империи, этим правительствам в большей или меньшей мере пришлось столкнуться с фактором, который нашёл своё выражение именно там как протест против многовекового национального и бюрократического гнёта центра. Фактор этот был — стремление к самостийности и автономии отдельных областей, нашедший поддержку в кругах интеллигенции и отчасти мелкой буржуазии. Там, где этот фактор осложнялся ещё национальным моментом, как, например, на Украине, на Кубани, в Закавказье, автономно-сепаратистские тенденции приобретали особо резко выраженный характер. Будучи естественной реакцией против гнёта царизма, эти тенденции отмёрли при Советском правительстве, которое сумело направить их в русло широкой политической и культурной автономии на общей базе единения всех трудящихся; но белогвардейские правительства, подходившие к этим течениям со служебным лозунгом «единой и неделимой России» и накладывавшие свою тяжёлую руку на «обывательские» свободы, скоро разочаровали те мелкобуржуазные элементы и городскую интеллигенцию, которые первоначально пошли за ними.
Население не могло ожидать ничего лучшего от власти белых и и будущем, поскольку она непрерывно эволюционировала в сторону кристаллизации генеральских диктатур со всеми их последствиями в виде единоличного военного режима.
Соглашательские партии своей колеблющейся политикой открывали путь для этих диктатур, после чего бесцеремонно, как мавр, сделавший своё дело, выбрасывались из рамок законного существования, а буржуазия, с поощрения Антанты, выдвигала из своих рядов военного диктатора, который и присваивал себе всю полноту власти в военном и гражданском отношениях; вне зависимости от общих целей, преследуемых диктаторами и совершенно не отвечавших насущным интересам широких масс населении, устанавливаемый военными диктаторами режим сам по себе не мог внушить населению ничего, кроме ненависти и отвращения.
Но прежде чем подойти к характеристике этого режима, нам необходимо проследить возникновение белогвардейских правительств и их эволюцию до превращения их в генеральские диктатуры.
Наше обозрение мы опять-таки начнём с востока, поскольку Поволжье и Сибирь явились колыбелью правительств, претендовавших на «общегосударственное» значение.
Мы опускаем моменты образования маленьких самочинных белых правительств на окраинах Сибири, имевших место ещё с самого начала 1918 г. главным образом на территории Восточно-Китайской железной дороги, поскольку они не сыграли сколько-нибудь значительной роли в ходе нашей гражданской войны и не были признаны Антантой.
Несравненно большее значение принадлежит тем правительствам, которые возникли как следствие чехословацкого мятежа летом 1918 г., кроме существовавших уже на востоке России мятежных казачьих правительств Оренбургского и Уральского казачьих войск.
Центрами этих вновь образовавшихся правительств явились Самара и Омск.
Самара была захвачена чехами 8 июня 1918 г., и в тот же день на чешском автомобиле и под чешской охраной в здание городской думы были доставлены пять членов распущенного Учредительного собрания, находившиеся в то время в наличности в Самаре, которые и объявили себя «правительством» под именем «самарского комитета членов Учредительного собрания», начавшего со следующего дня именоваться просто «комитетом членов Учредительного собрания» в знак всероссийского характера вновь образовавшейся власти.
Не имея первоначально никакой собственной вооружённой силы, «комитет» мог существовать, лишь опираясь на чехословацкие штыки, почему первой задачей эсеров, входивших в состав «комитета», было обеспечение за собой дальнейшего содействия чехов. Это было ими достигнуто при усиленной поддержке трёх самозваных французских «консулов» Гине, Жанно и Комо, не имевших, между прочим, никаких полномочий от своего правительства. Однако, отчасти под влиянием их настояний, чехи согласились продолжить своё пребывание на волжском фронте, пока «комитет» не сформирует собственной армии, что и дало ему возможность просуществовать пять месяцев до падения своего под ударами сибирского диктатора Колчака.
Образование «комитета» являлось первым шагом к тому «массовому действию», о котором мечтала партия эсеров, поэтому интересно познакомиться с политической физиономией и дальнейшими судьбами этого детища эсеров.
В своей политической программе «комитет» ставил две основных цели:
1) созыв разогнанного 5 января 1918 г. Учредительного собрания;
2) восстановление на Волге антигерманского фронта для ликвидации Брестского мира и доведения совместно с союзниками до победного конца борьбы против прусского милитаризма.
В отношении внутреннего устройства России «комитет» мыслил её в качестве федеративной демократической республики с широкой культурно-национальной автономией национальных меньшинств.
В области экономической политики «комитет» формально признавал национализацию земли, но практически он не доводил до конца своих начинаний в этой области, не конфискуя, например, тех поместий, которые ещё находились в руках своих прежних владельцев, и расплачивался полностью за приобретаемый им помещичий хлеб. Наконец, в области социальной и финансовой политики «комитет» проявил большую заботливость об интересах буржуазии.
Политика «комитета» обеспечила ему поддержку только со стороны меньшевиков.
Рабочие массы Самары недвусмысленно выразили своё отрицательное отношение к комитету на собранной вскоре после переворота общегородской рабочей конференции. Таково же было отношение к нему и прочей рабочей массы Поволжья и Урала, открыто стремившейся к восстановлению Советской власти.
Менее определённое и скорее безразличное отношение крестьянства к «комитету» скоро также ухудшилось, после того как крестьянство увидело в объявленной «комитетом» мобилизации двух призывных возрастов покушение на свою свободу.
Мобилизация проходила туго; «комитет» прибегал к репрессивным мерам, которые ещё более раздражали крестьянство.
Наконец, политическая программа «комитета», являвшаяся в сущности программой буржуазной демократии, не удовлетворяла и местную буржуазию; буржуазия территории «учредительного собрания» перешла в оппозицию к «комитету» с конца июля, а сибирская буржуазия сделала это ещё ранее.
Уже в конце июня 1918 г. на происходившем в Омске съезде торгово-промышленников открыто ставился вопрос о военной диктатуре.
Эти реставрационные течения местной буржуазии окончательно оформились на новом съезде торгово-промышленников, происходившем в Уфе, накануне государственного совещания; резолюция съезда явно высказывалась за военную диктатуру.
Таким образом, единственной социальной базой для «комитета» являлись городская интеллигенция и небольшие группы эсеров и меньшевиков.
В области армейского строительства «комитет» пошёл по пути, обеспечившему господство в армии черносотенных и реакционных элементов, явившихся преторианской гвардией «комитета», которая, главным образом, и содействовала его падению.
По мере расширения сферы действия чехословацких отрядов на территории, освобождаемой от советских войск, плодились новые правительства, из которых некоторые номинально признавали власть «комитета», а некоторые оспаривали её.
Так, во второй половине июли 1918 г., после занятия города Екатеринбурга чехословаками, в нём образовалось «областное правительство Урала», претендовавшее на территорию Пермской губернии и часть горнозаводского Урала. Кроме правительств, построенных по территориальному признаку, появились правительства, построенные по признаку национальному. Башкиры претендовали на собственное башкирское государство с собственным советом министров. Киргизы образовали свою «Алаш-Орду», которая всё время колебалась между Омском и Самарой.
Наконец, на роль экстерриториального правительства претендовало ещё пребывавшее в Уфе «национальное управление тюркотатарских племён», возникшее в результате трёх всероссийских мусульманских съездов, происходивших в Казани летом 1917 г.
Но главным соперником «комитета», впоследствии поглотившим его, являлось сибирское областное правительство[79].
Оно возникло тем же путём, как и «комитет», т.е. в результате чехословацкого переворота, в Сибири в июне 1918 г. Опираясь на более мощно развитые в Сибири офицерские контрреволюционные организации и мобилизованные казачьи части, оно явилось более реакционным по природе, почему процесс кристаллизации реакционных сил в Сибири пошёл быстрее, и сибирское областное правительство вскоре вступило в скрытую борьбу с сибирской областной думой, собравшейся в Томске и стоявшей на платформе буржуазной демократии. Расширение территории и практические неудобства, вытекавшие из обилия различных правительств, вызвали попытку двух главных претендентов на власть договориться о конструкции «всероссийской» власти[80].
После двух предварительных попыток, сделанных летом 1918 г., в сентябре и октябре того же года в городе Уфе состоялось совещание делегатов различных местных правительств по вопросу о сформировании единой власти. Это совещание присвоило себе название «государственного», и в результате его под сильным давлением чехословацких представителей, на что мы указывали в своём месте, была образована Уфимская директория в составе пяти членов[81], из них трое из состава бывшего «комитета Учредительного собрания».
Пока белые заняты были организацией верхушки своего правительства, неудачи на фронте вынудили Уфимскую директорию искать более безопасное местопребывание, и в принципе был решён вопрос об её переезде в Омск.
Там в совете министров директории пост военного и морского министра занял адмирал Колчак, незадолго до этого прибывший в Омск с Дальнего Востока, откуда он думал было пробраться в Англию и поступить на английскую службу, но, по указаниям представителей Антанты, повернул обратно[82].
Не менее симптоматичным явилось прибытие в Омск вскоре вслед за этим и английского отряда под командой полковника Уорда[83].
Коалиционная директория с её эсеровской окраской, очевидно, внушала мало доверия Антанте, и она подготовила уже на её место своего диктатора.
В ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. кучка заговорщиков из состава офицеров казачьих частей, расквартированных в Омске, арестовала трёх социалистических членов директории: Зензинова, Аргунова и Авксентьева, которые были через два дня высланы за границу, а вся полнота власти была предложена советом министров адмиралу Колчаку, который принял звание «верховного правителя».
Омский переворот носил на себе все типичные черты военного переворота, и теперь очевидно, что он был задуман и подготовлен державами Антанты. Однако этот переворот обошёлся не без шероховатостей.
Остатки уфимского правительства, в лице совета управляющих ведомствами, протестовали против переворота, требуя освобождения арестованных членов директории и угрожая в противном случае «выделить необходимые силы для подавления преступного мятежа»[84].
Чехословацкий национальный совет, являвшийся политическим руководителем чехословацких войск на территории России, также протестовал, считая, что омский переворот противоречит началам народоправства и свободы и нарушает начала законности, «которые должны быть положены в основу всякого государства».
Мотивом иного порядка руководствовался забайкальский властитель, атаман Семёнов, — у него были с Колчаком личные счёты; он не возражал принципиально против диктатуры, но на месте диктатора желал видеть либо генерала Деникина, либо оренбургского атамана Дутова.
Протест и непризнание диктатуры Колчака со стороны чехословаков не могли иметь для него особого значения. Во-первых, чехословаки слишком зависели от Антанты, а во-вторых, на фронте ко времени омского переворота оставалось уже слишком ограниченное количество их; тем не менее, подчёркивая своё отрицательное отношение к новой власти, последние чешские части начали усиленно покидать фронт и направляться в тыл.
Более существенное и вредное значение для Колчака имел исход из его лагеря партии социалистов-революционеров.
Если эта партия в борьбе с Советским правительством заранее была осуждена на неудачу благодаря тому, что первое гораздо шире и радикальнее шло навстречу жизненным интересам широких народных масс, являлось действительной производной этих масс и не было запятнано соглашательством с Антантой и буржуазными партиями, то по отношению к Колчаку и его правительству эсеры являлись всё-таки до некоторой степени партией революционной, почему их пропаганда могла найти отклик в массах, недовольных режимом Колчака.
Последующие события показали, что разрушительная работа эсеров имела своё значение в сокрушении власти Колчака. Таким образом, эсерам пришлось платить теперь за ту роль, которую они сыграли предварительно, маскируя в глазах широких народных масс авторитетом своей «революционности» зарождавшиеся генеральские диктатуры.
Проделывая обратный путь в этом отношении, эсеры и учредиловцы бросили открытый вызов Колчаку.
В обращении «Ко всем народам России» один из членов самарского комитета Учредительного собрания, Вольский, писал:
«17 ноября в Омске кучка заговорщиков арестовала членов всероссийского Временного правительства Авксентьева, Зензинова и Аргунова. Часть министров, во главе с членом правительства Вологодским, нарушила торжественное обязательство, подписанное ими самими, захватила власть и объявила себя всероссийским правительством, назначив диктатором адмирала Колчака. Съезд членов всероссийского Учредительного собрания берёт на себя борьбу с преступными захватчиками власти. Съезд постановляет: 1) Избрать из своей среды комитет, ответственный перед съездом, уполномочив его принимать все необходимые меры для ликвидации заговора, наказания виновных и восстановления законного порядка и власти на всей территории, освобождённой от большевиков. 2) Избрать в состав этого комитета: председателя Учредительного собрания Чернова, председателя съезда членов Учредительного собрания Вольского, тов. председателя съезда Алкина, членов Учредительного собрания Федоровича, Брушвита, Фомина и Иванова. 3) Поручить комитету, для выполнения возложенных на него задач, войти в соглашение с непричастными к заговору членами всероссийского Временного правительства, областными и местными властями и органами самоуправления, чешским национальным советом и другими руководящими органами союзных держав. Всем гражданам вменяется в обязанность подчиняться распоряжениям комитета и его уполномоченных»[85].
Однако попытка открытой борьбы окончилась для эсеров неудачей. Вновь образовавшийся комитет был опять-таки свергнут путём местного военного выступления в Екатеринбурге.
Чернов и некоторые другие члены Учредительного собрания были арестованы. Чернов был освобождён вскоре чехами; ему вместе с некоторыми товарищами удалось бежать, и они были великодушно приняты Советским правительством на его территории, за что вскоре отплатили ему новыми интригами и заговорами; прочих же арестованных и доставленных в Омск членов Учредительного собрания постигла более печальная участь; заключённые в омскую тюрьму, они были самочинно там убиты офицерским отрядом во время восстания рабочих в Омске зимою 1918 г.
Колчак, в ответ на брошенный ему вызов, не признал законности первого учредительного собрания и приказал подчинённым ему войскам силою оружия вести борьбу со всеми, кто не признает и не подчиняется его власти.
Свою дальнейшую линию поведения уже в подпольной борьбе эсеры выявили в постановлении, в котором призывали все партийные организации употребить свои силы на борьбу с диктатурой Колчака. Это постановление предусматривало также необходимость ведения противоправительственной агитации среди чехословаков и народной армии.
Однако если антиколчаковекая работа эсеров захватила верхушки городской интеллигенции и кулацкие элементы крестьянства, то несравненно глубже проникала в массы и охватывала их работа конспиративных большевистских центров и организаций.
Большинство крупных крестьянских восстаний в Сибири протекало именно под большевистскими лозунгами, что свидетельствовало об удельном весе и значении этой партии в среде сибирского крестьянства и о продуктивности работы большевистских организаций.
Подобно тому как официальные декларации Антанты далеко не отражали сущности их истинных намерений в отношении России, так и официальные декларации белых правительств далеко не отвечали их действительной политике.
Все они начинали с заявлений о борьбе за свободное волеизъявление народа и демократический строй, но, будучи ставленниками буржуазии и опираясь на самые реакционные элементы общества, они очень скоро сбивались на путь ничем не прикрытой реставрации.
Поэтому об истинной политической физиономии белых правительств следует судить не по словам, а по делам их и по тем тенденциям, которые они проявляли в области внутренней политики.
В беседе с представителями печати, происходившей 28 ноября 1918 г., адмирал Колчак заявил, что он «не пойдёт ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности». «Государства наших дней, — говорил Колчак далее, — могут жить и развиваться только на прочном демократическом основании». Однако созыв национального собрания, по существу долженствовавшего явиться тем же учредительным собранием, откладывался до «воцарения в стране закона и порядка». Ближайшие цели, которые ставил себе адмирал Колчак, заключались в создании сильной и боеспособной армии для «беспощадной, неумолимой борьбы с большевиками», в соглашении с другими государственными образованиями, стремящимися охранить государственность России, чему должна была способствовать «единоличная форма власти». Все экономические и социальные реформы откладывались, таким образом, до конца борьбы с большевиками[86].
Нам остаётся теперь обратиться к «делам» правительства Колчака, чтобы посмотреть, какими мерами оно восстанавливало законность и порядок, подготовляя спокойные условия работы для будущего национального собрания.
Случаи для этих дел представились скоро. 22 декабря 1918 г. в Омске произошло восстание рабочих, подавленное войсками. Вслед за тем начались репрессии и расправы. Начальник омского гарнизона, генерал Бржезовский, издал приказ о возвращении всех незаконно освобождённых из тюрьмы, причём в приказе было указано: «всех неявившихся и задержанных после этого — расстреливать на месте». В то же время самочинно действовавшим отрядом были уведены из тюрьмы и зверски убиты несколько членов Учредительного собрания и редактор челябинской газеты[87].
Правительство Колчака ни в чём не реагировало на эти проявления военного произвола, чуждого всякой законности, которые далее росли, ширились и принимали всё более уродливые формы.
Омское восстание не было единственным в своём роде; революционные вспышки в стране не прекращались; более значительных размеров они достигли в районах Енисейска, Томска и Бодайбо; в дальнейшем по всей стране прокатилась волна крестьянских восстаний[88].
С первых же шагов своего существования правительство Колчака вступило на путь исключительных законов, введя смертную казнь, военное положение и учреждая военные генерал-губернаторства.
Положение, которое создавалось в связи с этим, неоднократно цитируемый нами автор характеризует следующим образом:
«Стоило переправиться из Омска на левый берег Иртыша, чтобы попасть под действие о полевом управлении войск. Командующие армиями имели здесь своих агентов, которым было подчинено всё. Нормальный суд уступал здесь место военно-полевому, гражданские власти были подчинены военным. Свобода экономической жизни стала условной: в полосе военного управления были возможны и безграничные реквизиции, и всевозможные повинности»[89].
Не ограничиваясь этим, 14 марта 1919 г. Колчак, даже без ведома своего совета министров, издал приказ, в сущности вводившим военное положение во всей Сибири, объявив на военном положении все железные дороги и крупнейшие населённые пункты Сибири[90].
Таким образом, на всех гражданских и в значительной мере на экономических свободах был поставлен крест.
«Военный, так называемый прифронтовой, суд обнажил свой жестокий, беспощадный меч в самом центре страны, где население привыкло к свободе и где оно не понимало сущности борьбы»[91].
Население городов под влиянием испытываемого гнёта начало враждебно относиться к власти ещё с весны 1919 г.
«Гнёт цензуры, царство военщины, аресты, расстрелы — всё это разочаровало даже ту умеренную демократию, которая раньше поддерживала адмирала Колчака, и возбуждало население, которое раньше безразлично относилось к формам власти»[92].
В конце концов, произвол военных властей, всё увеличиваясь от центра к периферии, достиг таких размеров, что возмущал даже самих представителей власти Колчака. Один гражданский администратор правительства Колчака так характеризовал административную работу военных властей:
«Незакономерность действий, расправа без суда, порка даже женщин, смерть арестованных «при побеге», аресты по доносам, передача гражданских дел военным властям, преследование по кляузам и проискам, — когда это проявляется на гражданском населении, — начальник края может быть только свидетелем происходящего. Мне не известно ещё ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном, а гражданских сажают в тюрьму по одному наговору»[93].
Тот же автор рисует далее безотрадную картину состояния продовольственного, финансового, торгово-промышленного дела и состояния рабочего вопроса и земского и городского самоуправлении.
Крестьянство, наиболее сильно испытывавшее на себе весь гнёт этого режима, начинало бороться с ним путём восстаний. Правительство Колчака боролось с восстаниями путём карательных экспедиций. «Крестьян секли, обирали, оскорбляли их гражданское достоинство, разоряли. Среди ста наказанных и обиженных попадался, может быть, один виновный. Но после проезда экспедиции врагами омского правительства становились все поголовно»[94].
Вскоре крестьянские восстания сплошным морем разлились по всей Сибири; они подходили к самому Омску, захватив большую часть Алтая и огромные пространства Енисейской губернии.
В городах происходили дикие расправы с представителями демократии и интеллигенции социалистического направления; так, в Канске один из участников переворота 18 ноября повесил на площади городского голову этого города[95].
В Восточной Сибири в то же время всё сильнее выявлялась работа центробежных сил. Ещё весною 1919 г. забайкальский атаман Семёнов замышлял создание «монголо-бурятского княжества», ведя самостоятельные переговоры с китайскими властями о захвате полосы отчуждения Восточно-Китайской железной дороги и об устранении оттуда ставленника правительства Колчака — генерала Хорвата.
Уссурийский атаман Калмыков, которого само правительство считало уголовным преступником, организовавшим убийства нескольких своих политических врагов, также оказался маленьким царьком[96].
Таким образом, омское правительство являлось лишь фикцией для собственных атаманов и генералов, творивших собственную политику и преследовавших собственные цели.
По мере неудач на фронте и падения авторитета правительства во всех слоях населения страны в самом правительстве начался процесс распада власти. Колчаковский совет министров, перебравшийся в Иркутск, пытался ещё что-то делать, пытался реконструировать власть на более демократических началах, но ставка Колчака совершенно уже потеряла связь с этим органом и стремилась перейти на путь единоличной военной диктатуры, возглавляемой адмиралом Колчаком.
В качестве исполнительного органа при «верховном правителе» должно было состоять «верховное совещание», состоящее из представителей высшего фронтового командования и некоторых министров.
Вместе с тем Колчак обращался с многочисленными воззваниями ко всему «имущему» населению Сибири, призывая его к самозащите и формированию добровольческих частей.
Эти воззвания являлись не более как жестом отчаяния и никаких практических результатов не дали.
Наоборот, к концу 1919 г., под влиянием успехов красных войск, повстанческое движение, охватившее Сибирь, приняло поголовный характер. В это время в Иркутской губернии создался так называемый «политический центр»[97], объединивший центральный комитет эсеров, комитет бюро земств, профессиональные союзы и с.-д. меньшевиков.
Согласно директивам этого центра, серьёзное выступление было намечено не в самом Иркутске, а на одном из важных пунктов магистрали, чтобы изолировать часть правительства Колчака, перебравшуюся к этому времени в Иркутск. Таким пунктом являлся район станции Черемхово с его каменноугольными копями, по составу населения являвшийся жизненным центром для революции.
21 декабря 1919 г. там произошёл переворот: власть в Иркутске к тому времени была настолько уже парализована, что не могла предпринять ничего решительного против повстанцев в Черемхове, опасаясь за своё существование в Иркутске.
События в тылу вызвали со стороны Колчака назначение атамана Семёнова главнокомандующим всеми войсками Дальнего Востока, что автоматически влекло за собой введение военного положения на всей территории Сибири, находившейся ещё во власти Колчака, и лишало его совет министров всякой власти и влияния. Назначение атамана Семёнова только подлило масла в огонь; его политическое лицо было ненавистно для всех слоёв населения, кроме контрреволюционной верхушки. «Политический центр» объявил его ещё раньше «врагом народа», и управляемое им Забайкалье считалось цитаделью реакции.
Вместе с тем назначение Семёнова главнокомандующим являлось неприемлемым и для чехословацких войск, стремившихся к портам Дальнего Востока, захватывая подвижные составы и нарушая эвакуацию войск и грузов сибирского правительства.
Семёнов грозил чехам обрушиться на них всеми своими силами; эта угроза представляла для них тем большее значение, что все туннели Круго-Байкальской железной дороги находились тогда в руках Семёнова.
Назначение Семёнова должно было, таким образом, побудить повстанцев к более скорым и решительным действиям и обеспечивало им благожелательный нейтралитет чехословацких войск, что было весьма важно для успеха революционного выступления в Иркутске.
Таким образом, в конце декабря 1919 г. в Сибири создалась новая группировка политических сил: с одной стороны — партия военной реакции, опирающаяся исключительно на силу штыков, с другой стороны — все слои населения, не исключая и соглашательских элементов, при благожелательном отношении к ним столь внушительной реальной силы, как чехословацкий корпус.
Восстание в Иркутске началось вечером 24 декабря 1919 г. Повстанцам удалось утвердиться на окраине города, но центр был ещё в руках колчаковских войск, которые готовились к наступлению на повстанцев, когда было получено уведомление от французского генерала Жанена, командовавшего всеми союзными силами в Сибири, что он не допустит обстрела расположения повстанцев и в свою очередь откроет огонь по городу[98], вместе с тем железнодорожная полоса, на которой сосредоточились все восставшие, была объявлена нейтральной. Эти обстоятельства вынудили представителей омского правительства отказаться от мысли о вооружённой борьбе и искать выход путём переговоров с повстанцами и представителями союзников.
Совещание «высоких комиссаров союзных держав» прежде всего наложило свою руку на Сибирскую железную дорогу от города Красноярска до станции Мысовой и её полосу отчуждения для облегчения пропуска чехословацких и союзных эшелонов, причём контроль и управление ею поручались чехословацким войскам.
Переговоры с представителями земств, как связующим звеном между правительством и повстанцами, не привели к решительным результатам, и бои в городе продолжались без особых результатов, но с усиливающимся ожесточением с обеих сторон до конца декабря. Отряд, присланный Семёновым на помощь Иркутску, потерпел неудачу. Постепенно в колчаковский гарнизон проникало разложение. Наконец, при энергичном побуждении со стороны союзников, видевших в партии эсеров «деятелей государственного направления, ничего общего не имеющих с большевиками»[99], представители омского правительства, после неудачных попыток выторговать себе возможность отступления далее на восток, пытались продолжать ещё переговоры с «политическим центром», настаивавшим на полной капитуляции. Оставление правительственными войсками фронта и полное разложение в стане сторонников Колчака повело к тому, что эти переговоры так и не закончились, ибо к вечеру 4 января 1920 г. колчаковское правительство самоликвидировалось, разойдясь кто куда, и утром 5 января на улицах Иркутска были уже расклеены объявления о принятии власти «политическим центром»[100].
Тем временем поезд «верховного правителя» был задержан в Нижнеудинске; отказавшись от власти по представлению своего совета министров, Колчак, по предложению союзников, отдался под покровительство чехов и в Иркутске был выдан ими представителям «политического центра»[101].
«Политический центр» предал Колчака суду, причём следствие выяснило картину попустительства Колчака убийцам членов Учредительного собрания и своих политических противников. В начале февраля 1920 г., ещё до вступления советских войск в Иркутск, Колчак был расстрелян.
Промежуточно-соглашательские партии в лице «политического центра» явились лишь переходной ступенью к подлинной власти широких народных масс, которая водворилась в восточной Сибири с 21 января 1920 г. с переходом всей полноты власти к местному Совету рабочих и крестьянских депутатов[102].
Из краткого изложения истории существования и падения омского правительства Колчака, претендовавшего на звание «всероссийского», видно, что оно являлось, в сущности, игрушкой в руках целого ряда мелких военных диктаторов, в свою очередь бывших ставленниками самой определённой реакции.
Поэтому официальные декларации этого правительства о его политической программе и целях имеют лишь чисто историческое значение, потому что практически в жизнь они никогда не проводились, да и вряд ли были бы проведены им. Однако для того чтобы резче подчеркнуть разницу между словами и делами всех белогвардейских правительств, мы приведём ту декларацию правительства Колчака, которою оно отвечало на декларацию пяти держав, заявивших о своём сочувствии омской власти и желавших получить разъяснения по некоторым политическим вопросам.
В своей ответной декларации 3 июня 1919 г. Колчак заявил:
«Правительство, мною возглавляемое, было счастливо осведомиться, что цели держав в отношении России находятся в полном соответствии с теми задачами, которые себе поставило российское правительство, стремящееся прежде всего восстановить в стране мир и обеспечить русскому народу право свободно определить своё существование через посредство Учредительного собрания. Глубоко ценя интерес, проявленный державами к русскому национальному движению, и признавая вполне справедливым их желание ознакомиться с политическими убеждениями российского правительства, я готов подтвердить неоднократно мною уже сделанные заявления, за которыми я всегда признавал безусловно связывающую силу.
1) 18 ноября 1918 года я принял власть и не намерен удерживать её ни на один день дольше, чем это требуется для блага страны. В день окончательного разгрома большевиков моей первой заботой будет назначение выборов в Учредительное собрание. Ныне спешно работает комиссия по подготовке выборов, которая установит их условия и порядок на основах всеобщего избирательного права. Признавая себя ответственным перед этим Учредительным собранием, я передам ему всю власть, дабы оно свободным решением определило будущую судьбу государства. В этом была мною принята присяга перед высшим российским судом — хранителем законности нашего государства. Все мои усилия направлены к тому, чтобы закончить возможно скорее гражданскую войну сокрушением большевизма и предоставить наконец русскому народу возможность действительного свободного волеизъявления. Всякая задержка борьбы лишь отложила бы этот день, ибо правительство не считает возможным заменить неотъемлемое право законных и свободных выборов восстановлением Учредительного собрания 1917 года, избрание которого происходило под большевистским режимом насилия и большая часть членов коего находится ныне в рядах большевиков. Лишь законно избранному Учредительному собранию будет принадлежать верховное право окончательно решить все основные государственные задачи, как внешние, так и внутренние.
2) Я высказываю вместе с тем готовность уже теперь обсудить с державами все связанные с Россией международные вопросы в свете тех идей сокращения вооружений, предотвращения войн и миролюбивой и свободной жизни народов, завершением которых является Лига Наций. Правительство, однако, считает долгом отметить, что окончательная санкция всех решений от имени России принадлежит Учредительному собранию. Россия в настоящее время является и впоследствии может быть только государством демократическим, в котором все вопросы, касающиеся изменения территориальных границ и международных отношении, должны получить ратификацию представительного органа.
3) Признавая естественным и справедливым последствием великой войны создание объединённого польского государства, правительство считает себя правомочным подтвердить независимость Польши, объявленную российским Временным правительством 1917 года, все заявления и обязательства которого мы на себя приняли. Окончательная санкция размежевания между Польшей и Россией должна, согласно принципам пункта второго, быть отложена до Учредительного собрания. Уже теперь мы готовы признать фактически существующее финляндское правительство, обеспечив ему полную независимость во внутреннем устройстве и управлении Финляндией. Окончательное же решение вопроса о Финляндии принадлежит Учредительному собранию.
4) Мы охотно готовы ныне подготовить решения, связанные с судьбою национальных группировок: Эстонии, Латвии, Литвы, кавказских и закаспийских народностей, и рассчитываем на быстрое решение этих вопросов, так как правительство уже теперь обеспечивает автономные права национальностей. Пределы же и характер этих автономий должны, конечно, каждый раз быть определены отдельно. В случае же затруднений в решении этих вопросов правительство охотно воспользуется миролюбивым сотрудничеством Лиги Наций.
5) Вышеуказанный принцип ратификации соглашений Учредительным собранием, конечно, должен быть применён и к вопросу о Бессарабии.
6) Российское правительство подтверждает ещё раз своё заявление от 27 ноября 1918 г., которым оно приняло на себя все национальные долги России.
7) Переходя к вопросам внутреннего устройства, могущим интересовать державы, поскольку они являются показателями политического направления российского правительства, я повторяю, что не может быть возврата к режиму, существовавшему в России до февраля 1917 года. То временное решение земельного вопроса, на котором остановилось моё правительство, имеет в виду удовлетворение интересов широких кругов населения и исходит из сознания, что только тогда Россия будет цветущей и сильной, когда многомиллионное крестьянство наше будет в полной мере обеспечено землёй. Равным образом при управлении освобождёнными частями России правительство не только не ставит препятствий свободной деятельности земских и городских учреждений, но видит в их работе и в укреплении начал самоуправления непременное условие возрождения страны и помогает этим органам самоуправления всеми имеющимися у него средствами.
8) Поставив себе задачей водворить в стране порядок и правосудие и обеспечить личную безопасность усталому от насилий населению России, правительство признаёт, что все сословия и классы равны перед законом. Все они, без различия религий и национальностей, получат защиту государства и закона. Напрягая все силы и ресурсы страны к достижению указанных выше задач, правительство, мною возглавляемое, высказывается в эти решительные дни от имени всей национальной России. Я уверен, что после сокрушения большевизма мы сможем в полном согласии разрешить все вопросы, в которых одинаково заинтересована каждая из народностей, связанных своею государственной жизнью с Россией. Адмирал Колчак»[103].
Таким образом, тенденции внутренней политики Колчака можно охарактеризовать лозунгом «Сначала успокоение, потом реформы». Методы же, какими проводилось это успокоение, шли совершенно вразрез, как это может усмотреть и сам читатель, с благими пожеланиями и обещаниями декларации Колчака.
Что касается вопроса внешней политики и отношения к новым государственным образованиям, то здесь Колчак нисколько не сдвинулся вперёд с позиции, которую занимало Временное правительство в этом же вопросе, и с такою же готовностью, как и оно, спешил признать все векселя, выданные Антанте старым русским правительством.
Антанта, очевидно, учла это обстоятельство. 24 июня 1919 г. конференция держав уведомила правительство Колчака о своём удовлетворении его декларацией и о своей готовности предоставить свою помощь адмиралу Колчаку и всем присоединившимся к нему[104].
Правительство, власть которого являлась весьма относительной, а часто фиктивной в пределах той самой территории, на которой пребывали его вооружённые силы, само собою разумеется, не могло её фактически ничем проявить на территориях других белогвардейских правительств, отделённых от него и значительными пространствами, и боевыми линиями красных фронтов. Поэтому-то взаимоотношения колчаковского правительства с прочими белогвардейскими правительствами сложились очень просто. Дело не пошло дальше формального признания и тех общих директив, которые правительство Колчака сочло нужным преподать им, но которые так и остались творчеством на бумаге.
По случаю омского переворота Деникин писал Колчаку: «Признаём верховную власть, принятую вашим превосходительством, в уверенности, что вы солидарны с основными началами политической и военной программы Добровольческой армии. Начала эти следующие: восстановление единой, неделимой России, не предрешая будущей окончательной формы правления; борьба против революционной организации большевиков до полного уничтожения; военные действия сибирских армий согласуются с общими планами кампании и главного командования Добровольческой армии»[105].
Ещё раньше Деникина архангельское правительство поспешило признать Колчака как верховного правителя[106].
Лишь в дальнейшем омское правительство попыталось определённее установить свои взаимоотношения с правительством юга России.
Совет министров Колчака выработал положение о главнокомандующем вооружёнными силами юга России, предоставлявшее последнему чрезвычайно широкие полномочия, не исключая и внешней политики. Однако в области денежного обращения и земельной политики омское правительство оставляло главное руководство за собой.
Тем не менее Деникин требовал себе полной самостоятельности и в этой области[107].
Фактически руководство омского правительства деятельностью прочих белогвардейских правительств выразилось лишь в ряде директивных указаний, запоздалых во времени и не выполняемых теми, кому они предназначались.
Так, например, омское правительство было заинтересовано в том, чтобы генерал Деникин не вступал во враждебные отношения с войсками Украинской директории, возглавляемыми Петлюрой, когда предвиделось боевое их соприкосновение с войсками Добровольческой армии на Правобережной Украине. Соответствующая телеграмма была послана Деникину, но он ответил по поводу телеграммы о Петлюре, что, поскольку дело касается Польши, он готов сотрудничать с этой нацией, но с Петлюрой он сотрудничать не желает; в действительности в скором времени столкновения петлюровских войск с Добровольческой армией приняли форму настоящей войны[108].
Несравненно более сложною в этом отношении представлялась обстановка на юге России, где над местными, областными белогвардейскими правительствами в лице правительств Дона и Кубани явилось возглавлявшее их экстерриториальное правительство в форме военной диктатуры генерала Деникина, опиравшейся на штыки Добровольческой армии, признанной правительствами Антанты. Для правильного уяснения взаимоотношений между всеми этими правительствами и причин их разногласий нам необходимо предварительно бросить взгляд на возникновение, организацию, политическую физиономию и цели областных казачьих правительств юга России.