Кубанские политики все больше раздражали командование Добровольческой армии. Летом 1919 года им пришлось вынести безудержную риторику, последовавшую за убийством Рябовола; в Париже они не могли принять меры против дипломатов, агитировавших против армии; они со смятением наблюдали за переговорами казаков относительно организации движения; что важнее всего, они слушали все более нетерпеливые требования о независимой армии.
В то же время в Раде выросла озлобленность в адрес армии. Это был результат не только бескомпромиссно централистской политики Особого совещания; сыграла роль и бестактность Деникина. Когда атаман Филимонов вспоминал в изгнании о событиях осени 1919 года, он осуждал не столько поступки Деникина, сколько его нечувствительность к настроениям казаков. Трудно понять значимость примеров Филимонова, но мы должны поверить ему на слово и принять тот факт, что поведение Деникина приводило казаков в ярость. Например, 19 июня Деникин встретился с представителями казачества в Екатеринодаре и предложил им определиться, «с Россией они или против неё». Поскольку многие казаки считали себя хорошими россиянами, эта формулировка расстроила и оскорбила их. Тем же вечером во время обеда, данного в честь прибывших атаманов, Деникин говорил об «ужасном вчера, странном сегодня и прекрасном завтра». Казаки интерпретировали слова Деникина о «странности сегодня», справедливо или нет, как нападки на их автономию. Согласно Филимонову, Деникин также выказал раздражение, увидев флаг Кубани.
Растущая враждебность между штабом армии и Радой сделала положение умеренных безвыходным. Влияние Филимонова на Раду непрерывно уменьшалось. Что важнее всего, Рада сняла Науменко с поста военного министра, потому что он не работал над созданием независимой армии.
Некоторые представители штаба предлагали использовать силу. Генерал Покровский, последний командир Кубанской армии и примитивный политик, неоднократно предлагал использовать свои войска против Рады. В ноябре 1918 года, когда Рада приняла программу Быча, которую генералы сочли оскорбительной, Деникин некоторое время обдумывал возможность принять предложение Покровского. В итоге он отклонил идею интервенции, и инцидент был сглажен компромиссом. Главнокомандующий одобрил бы переворот, осуществлённый атаманом, но Покровский напрасно предлагал свои услуги Филимонову.
Сентябрь и октябрь 1919 года, период крупных побед над Красной армией, казался удобным моментом для того, чтобы позаботиться о внутренних противоречиях и усилить тылы. В конце сентября в Ставке появился таинственный полковник Н. и предложил организовать линейцев в поддержку конституционной реформы, что сделало бы атамана сильнее в противостоянии с Радой. Полковник Н. получил некоторую сумму денег, что означало, что штаб был готов к вторжению; но ничего не вышло, и деньги были потрачены впустую.
В ходе дискуссий с Врангелем Деникин решил осуществить более амбициозный план. Врангель, который в тот момент возглавлял Кавказскую армию, почти целиком состоящую из кубанских казаков, был особенно озабочен политической жизнью этого казачьего региона. Он считал, что боевой дух его солдат снизился, и винил сепаратистскую агитацию. Поскольку его армия зависела от Кубани в вопросах продовольствия, его тревожило, что политическая нестабильность может также подорвать систему снабжения. Деникин и Врангель понимали, что в местной Раде, заседание которой по графику должно было вскоре состояться, у черноморских казаков будет самое крупное большинство за всю её историю. Ходили слухи, что новая Рада потребует отставки Филимонова и изберёт вместо него Быча. Ни Врангель, ни Деникин не были высокого мнения о Филимонове; они считали его нерешительным и потеряли к нему доверие. Но избрание Быча было бы неприкрытым вызовом армии.
Военный план отличался простотой. 6 ноября, в день открытия Рады, Покровский соберёт надёжных солдат в Екатеринодаре. Врангель прибудет и своей речью к Раде поддержит проект конституционной реформы, уже представленный на рассмотрение проармейским депутатом. Если Рада уступит этому давлению, проблема будет с лёгкостью решена, но если Рада воспротивится, тогда Врангель обратится к своим войскам и «объяснит им ситуацию».
Первой задачей было создать план конституционной реформы для представления в Раду. 22 октября Деникин дал К.Н. Соколову поручение разработать подобный план, проконсультировавшись с Врангелем. Соколов, непреклонный централист и человек с опытом написания законодательных актов в сжатые сроки, был очевидным выбором для этой работы.
Проект Соколова — Врангеля включал следующие пункты: 1) Законодательная рада должна быть упразднена, а её функции — распределены между краевой радой и атаманом; 2) когда краевая рада совещается, она обладает верховной властью. Только атаман имеет право созывать раду, но он должен это делать как минимум один раз в год; 3) атаман несёт ответственность перед Радой, но правительство несёт ответственность только перед атаманом; 4) независимой армии быть не должно. Однако Добровольческая армия заплатит за всё взятое на Кубани; Кубань получит долю трофеев, взятых Кавказской армией; правительство Кубани может призывать иногородних на службу в казацкие части; а кубанские казаки будут обязаны служить в армии, за исключением Кавказской, только с разрешения войска. Деникин внёс два изменения. Он не принял рекомендацию, чтобы Кубань получила долю трофеев, потому что это бы поощряло мародёрство. Он также отверг идею службы иногородних в казацких частях, потому что он лучше, чем Врангель, понимал озлобленность, разделявшую эти две группы людей.
Когда 6 ноября Рада открылась, её состав и первые действия превзошли худшие опасения Деникина и Врангеля. Было избрано большее число федералистов, чем когда-либо ранее; кроме того, многие линейцы, осознав свою беспомощность, решили отсутствовать. Рада избрала председателем И. Макаренко, а не кандидата из линейцев Сушкова, и решила посвятить всё заседание памяти Рябовола, что предсказуемо послужило поводом для ряда антидобровольческих речей. Ещё больше усилили враждебность к армии доклады Сахим-Гирея о Юго-Восточном союзе и Иваниса, министра торговли, о «блокаде» Кубани.
В этот раз Врангель повёл себя нерешительно. В письме к Лукомскому он сообщал, что был не уверен в надёжности своих войск. Его силы содержали большой процент новобранцев, и он не знал отношения этих людей, которые только недавно присоединились к армии. Он надеялся избежать военного противостояния, учитывая возможность губительных последствий не только на Кубани, но и в других казачьих районах.
В этой напряжённой ситуации выявилось новое обстоятельство, которое и воспламенило ситуацию. А.И. Калабухов, член делегации Рады в Париже, вернулся, чтобы сделать доклад. Как раз в этот момент стало широко известно (раньше об этом ходили лишь слухи), что Быч, Намитоков, Савицкий и Калабухов в июле заключили договор о дружбе с меджлисом, правительством чеченцев и ингушей, которые уже не один месяц сражались с Добровольческой армией.
Очевидно, что представители Рады не имели права заключать никаких договоров от имени своего правительства. Тот факт, что делегаты решили сохранить договор в секрете, доказывает: они это понимали. Конечно, секретный договор о дружбе был бессмысленным и не имел практической значимости. Делегаты Кубани повели себя безответственно и импульсивно, желая выразить неприязнь к Добровольческой армии. Грузины воспользовались этой ситуацией. Они поддерживали чеченцев и ингушей в борьбе с Добровольческой армией и узнали о договоре от представителей меджлиса. В октябре 1919 года грузины решили опубликовать его, предположительно чтобы поднять престиж своих протеже и ещё больше испортить отношения казаков с Добровольческой армией. Российская пресса подхватила эту новость из грузинских газет, и грузины добились большего успеха, чем рассчитывали.
Для Деникина это стало последней каплей. Он отправил Филимонову телеграмму, требуя объяснений. Атаман ничего не знал об этом и посоветовался с Сахим-Гиреем, председателем Законодательной рады. Сахим-Гирей не отрицал договора, но пустился в безыскусные объяснения. Он заявил, что соглашение было заключено против большевиков, на случай если Добровольческая армия потерпит поражение и Кубани придётся в одиночку противостоять Красной армии. Было сложно принять такое объяснение всерьёз, поскольку независимая Кубань вряд ли могла пережить поражение Добровольческой армии. Получив от Филимонова такое объяснение, Деникин решил принять немедленные и энергичные меры. 7 ноября он отдал приказ об аресте и отдании под трибунал подписавших договор за государственную измену.
Импульсивный поступок Деникина сделал мирное разрешение конфликта невозможным. Врангель и Соколов, планирующие дальнейшие действия, были абсолютно застигнуты врасплох. Врангель испугался, что Деникин форсировал события, вместо того чтобы ждать подходящего момента для действий. Больше, чем когда-либо, он беспокоился за надёжность войск. Будучи тщеславным человеком, он боялся потерять популярность среди казаков. Он признался Соколову, что выполнение приказа Деникина может вынудить его подать в отставку.
Но Врангель преувеличил опасность. В конце концов, преимущество численного превосходства было на его стороне. Деникин объявил о военном положении на Кубани, которое приостанавливает деятельность органов самоуправления и предоставляет власть военному губернатору генералу Покровскому. Покровский долго ждал этой возможности. Он предвосхищал вооружённое сопротивление и готовился к бою. Он очистил непосредственные окрестности здания Рады и был готов выступить.
Даже в этот последний момент атаман надеялся избежать конфронтации. С одной стороны, он уволил главу местной милиции Цибульского, потому что ожидал, что тот будет сражаться за Раду; и, с другой стороны, с председателем правительства Курганским написал Деникину, умоляя его отозвать приказ. Он доказывал, что в Париже в действительности не совершено предательства, и даже если совершено, только у Рады есть право судить своих собственных представителей. Но ни Рада, ни Деникин не были заинтересованы в примирении. Рада отменила приказ Филимонова об увольнении Цибульского и отклонила предложение атамана направить к Деникину миротворческую делегацию. Ответом Деникина на просьбу были телеграмма Врангелю и приказ ему игнорировать атамана.
Сам Врангель не отправился в Екатеринодар. Он остался в Кисловодске и использовал для грязной работы Покровского. Покровский предъявил Раде ультиматум, требуя выдачи 33 ведущих представителей оппозиции, в том числе Калабухова. Атаман и некоторые центристы пытались убедить Покровского дать им больше времени и ещё раз посоветоваться с Деникиным до истечения срока ультиматума. Покровский отказался продлить срок, но сократил требования с 33 членов до 11 лидеров. Он отдал своим войскам распоряжение разоружить Таманские казачьи части, которые защищали Раду. В этот момент Рада поняла, что сопротивление бесполезно, и лидеры оппозиции, за исключением И. Макаренко, который скрылся, сдались. На следующее утро Калабухов предстал перед военным трибуналом, был признан виновным в государственной измене и немедленно повешен.
Когда Врангель узнал об этом, он отправил Покровскому телеграмму: «Сердечно благодарю вас за блестящее и убедительное решение сложной задачи». Теперь Врангель был готов войти в Екатеринодар, обратиться к Раде и проявить великодушие. Он обещал сохранить жизнь арестованным, если Рада будет «вести себя должным образом». Сопротивление провалилось. В то время как солдаты Покровского окружали здание, Рада без споров лишила парижскую делегацию мандатов; приняла резолюцию, в которой подчёркивалось единство с Добровольческой армией; избрала председателем Скобцова вместо И. Макаренко и внесла изменения в конституцию Кубани. Эти изменения были не настолько радикальными, как ранее хотел Соколов, но их оказалось вполне достаточно, чтобы удовлетворить Деникина и Врангеля. Важные пункты плана Соколова: аннулировать законодательную Раду, усилить власть атамана, позволив ему распускать Раду, и сделать правительство ответственным только перед ним — теперь воплотились в жизнь. Врангель использовал возможность решить ещё два вопроса. Он хотел закрыть оппозиционную газету «Кубанская воля», которая часто бывала бельмом в глазу армии. Он забрасывал штаб телеграммами о необходимости избавиться от Филимонова, который, по его мнению, проявил слабость в кризисной ситуации. Филимонов, который понимал, что его примиренческая политика провалилась, был готов в любом случае уйти.
Рада избрала нового атамана 24 ноября. Покровский очень сильно стремился получить этот пост и теперь рассчитывал на поддержку Добровольческой армии в награду за свои достижения. Он просил Врангеля поддержать его кандидатуру, но ни Врангель, ни кто-либо из штаба не посчитал необходимым вмешаться, поскольку для армии был приемлем любой кандидат. То, что Покровскому не хватало понимания политики на Кубани, демонстрирует его просьба К.Н. Соколову остаться в Екатеринодаре, чтобы помочь составить манифесты и своим присутствием обозначать поддержку штаба армии. Соколов объяснил ему, что в Екатеринодаре нет политика более непопулярного, чем он сам, и что его присутствие только снизит шансы на успех. Действительно, у Покровского не было поддержки в Раде, которая избрала Н.М. Успенского, доброжелательно относившегося к Добровольческой армии, но не вовлечённого в предшествовавшие события. Когда после выборов Врангель попросил Покровского описать, что случилось, Покровский в ответ сказал, что не хочет говорить об этом, потому что рана ещё слишком свежа и сильно болит.
На короткое время казалось, что армия успешно решила кубанскую проблему. Линейцы сохранили все ответственные посты. Новое правительство Сушкова и Рада внесли изменения в экономическую политику Кубани, а армия отреагировала снятием блокады. Добровольческая армия чувствовала себя настолько в безопасности, что могла освободить всех арестованных политиков при условии, что они покинут район. И. Макаренко вышел из укрытия и пообещал уйти из политики.
Однако ситуация улучшилась лишь на месяц. Поражения на фронте подорвали силу и престиж армии, и её недруги снова вышли из тени. Атаман Успенский подхватил тиф и скончался после короткой болезни. В декабре федералисты в Раде выразили ненависть к Добровольческой армии, избрав атаманом человека, у которого не было никакого опыта для этого поста, кроме истории конфликтов с Деникиным: атаман Букретов обладал непримечательной военной репутацией и был известен теневыми финансовыми сделками. Черноморские казаки снова заняли правительство. Но к этому моменту, казалось, ничего не имело значения; Белое дело погибло.
Когда пересматриваешь историю взаимоотношений Добровольческой армии и кубанских казаков, накал эмоций с обеих сторон потрясает. Почему эти антагонисты так сильно друг друга ненавидели? Можно только предполагать. Генералы считали казацкий федерализм особой угрозой, потому что федералисты нападали на идею объединённой и великой России; это стало волшебным лозунгом, оправдывавшим борьбу. Псевдосоциализм казаков сделал их эклектичную идеологию ещё более отталкивающей. Со своей стороны, казакам не нравилась зависимость от реакционных офицеров. Их пугали большевики, которые хотели отнять их привилегии, но в то же время они считали себя демократами, социалистами и прогрессивными. В этих условиях неизбежный альянс с реакционными офицерами был источником душевного дискомфорта.
Интервенция не пошла на пользу Добровольческой армии. Боевой дух кубанских войск начал снижаться во второй половине 1919 года, а разгон Рады ускорил процесс. Решение Деникина отдать Калабухова под трибунал было продиктовано скорее гневом, чем соображениями политических выгод и издержек. Его армии терпели сокрушительные поражения, и Деникин нанёс ответный удар тем, кого считал своими врагами и ответственными за неудачи. Врангель, весьма вероятно, был прав, утверждая, что, не будь казни Калабухова, использования силы можно было бы избежать, а политические издержки — минимизировать. Лидер национального движения не мог позволить себе роскошь действовать сгоряча. Врангель, напротив, действовал с примечательным знанием дела. После некоторого начального колебания он в полной мере использовал все преимущества ситуации и в то же время смог избежать непосредственной вовлечённости в наиболее неприятные задания. Ему посчастливилось иметь прекрасный инструмент — Покровского, который был так наивен, что даже не понимал, что его используют. Врангель испытывал к Покровскому только презрение и бросил его немедленно, как только тот начал угрожать стать обузой. Кубанские федералисты ещё раз проявили свою истинную сущность: провинциалы, играющие в политику, у которых отсутствовало чувство ответственности, они не могли оценить свои силы и не умели отличить важное от несущественного.