Элен спрыгнула с подножки на перрон и подбежала к дежурному по вокзалу:

– Скажите, когда будет экспресс на Пекиньи?

– Да он уже час как отправился! – сказал тот.

– А когда будет следующий?

– Завтра, – ответил дежурный и ушел.

У Элен брызнули слезы: Жан сейчас стоит там, в Пекиньи, с двумя велосипедами, и с улыбкой смотрит на экспресс, подходящий к вокзалу; потом его улыбка гаснет… Она догнала дежурного и спросила:

– Скажите, автобусы туда ходят?

– Понятия не имею. – И, взглянув на Элен, добавил: – Но в девятнадцать часов вы можете сесть в экспресс, идущий в Ревиньи, а оттуда до Пекиньи всего пятнадцать километров. Может, вам повезет и вы найдете там машину.

– Спасибо, – ответила Элен.

Пятнадцать километров, с таким-то тяжеленным чемоданом… Она стиснула зубы. «Я хочу увидеть его сегодня вечером! Не завтра, а сегодня вечером!» Завтра может быть слишком поздно: она приедет, а старуха ей скажет: «Да они только-только уехали!» «Тогда я отправлюсь вслед за ним. Вслед за его полком. Проберусь ночью туда, где их расквартируют…» И она протянула чемодан служащему камеры хранения. Что, если он уже там: сидит в каком-нибудь окопе, а вокруг него рвутся снаряды… Нет, не завтра! Только сегодня вечером!

Над серыми улицами нависало серое небо; Элен шагала по длинному прямому шоссе. Все магазины были закрыты; ни живой души на тротуарах, ни одной машины на проезжей части. Как будто весь город куда-то эвакуировался. Улицы скрещивались под прямыми углами, дома напоминали казармы. Типичный восточный городишко, такой же убогий, как скучные равнины, по которым мчался ее поезд. На горизонте угадывались еще невидимые, но уже вполне реальные проволочные заграждения, оборонительные валы, пушки… Элен вздрогнула от внезапного, душераздирающего воя сирен. Неожиданно откуда-то, словно из-под земли, появились машины, пешеходы, солдаты. Элен изумленно смотрела на это неожиданное нашествие.

– Простите, мадам, вы не скажете, где тут у вас ресторан? – спросила она у какой-то женщины.

– Рестораны в это время уже закрыты, – ответила та и, ткнув пальцем куда-то в пространство, добавила: – Попробуйте заглянуть в «Брассери Модерн».

– А как же воздушная тревога? – спросила Элен.

– Да они тут каждый день, – сказала женщина, пожав плечами.

Элен пошла через площадь. Гарсон переставлял столики на террасе, которую ограждали кусты в зеленых деревянных кадках. В зале царила пустота. Элен села за столик со столешницей из искусственного мрамора.

– У вас найдется что-нибудь поесть? – спросила она.

Он хмуро посмотрел на нее и бросил:

– Это в такое-то время?

– Ну, может, яичница или холодное мясо?

– Сейчас ничего нет, – сказал он.

Элен встала.

– Ладно, поищу где-нибудь в другом месте.

На улице моросил мелкий дождик. Перейдя площадь, Элен вошла в кафе «Коммерция». Просторное помещение пустовало так же, как и кафе напротив; диванчики с волосяной набивкой были кое-где изрезаны, их начинка вылезала наружу.

– У вас найдется что-нибудь поесть? – опять спросила Элен. – Омлет или какао с хлебом?

– Омлет? – ответил гарсон. – Да у нас во всем городе не сыщешь ни одного яйца!

– Что же, у вас вообще ничего нет?

– Только пиво или кофе.

– Ну давайте кофе, – сказала Элен.

Она села и вынула из сумки сигареты. Сейчас он, наверно, мечется по деревне, сходя с ума от беспокойства. А она застряла здесь, в этом сереньком захолустном городишке, и нигде ей нет места. Даже сообщить ему о себе невозможно… «Остается только ждать… Как-то он расценит мое отсутствие?» Элен залпом выпила кофе и бросила на стол три франка.

Снаружи зарядил сильный дождь, но делать нечего – пришлось идти, шагать быстро, как можно быстрее, лишь бы унять терзавшую ее тревогу. «Завтра же он подпишет эту просьбу. Нужно, чтобы он подписал!» На какой-то миг ее паника улеглась: «Его переведут в Шартр, он будет смазывать моторы самолетов, там опасность пройдет, и я смогу с ним видеться». И Элен мысленно повторила: «Он подпишет!..» Она замедлила шаг. По улицам стайками бродили солдаты в ожидании момента, когда можно будет ворваться в кафе; другие стояли в очереди у кассы кинотеатра. Они будут валяться в грязи, с пулей в голове, всеми брошенные. И может быть, в эту минуту, как раз в эту минуту… Элен беспощадно искусала губы; она чувствовала, как застыл ее взгляд, застыл, как камень, до боли; если смотреть вот так пристально, в одну точку, страшным картинам будет куда труднее рождаться в воображении…

«Нужно все-таки хоть что-нибудь съесть», – подумала она и вернулась на центральную улицу. Ни единого фруктового магазина. Ни единой бакалеи. Она заглянула в кондитерскую: прилавки пусты, солдаты подъели все дочиста, и только на одном жестяном блюде сиротливо лежали три жалкие тарталетки. Элен сжевала их, запив стаканом воды, и пошла на вокзал. Оставалось одно: сесть где-нибудь в углу и ждать; она не спала всю ночь и была так измучена, что едва держалась на ногах.

Элен вошла в зал ожидания. Люди сидели на скамьях, на столах, на полу, среди огромных узлов. Это были беженцы, прибывшие с востока. Уронив руки на колени, тупо глядя в пространство, они ждали. С самого начала войны все ждали – без конца, сами не зная чего. Элен пристроилась на полу у двери, согнувшись в три погибели, задыхаясь от жары и вони.

– Они не хотят сообщать, – сказала одна из женщин. – Но у нас уже многие погибли.

– А к нам приходит столько похоронок, что мэр боится разносить их по домам, – сказала другая.

Мимо перрона с громкими гудками промчался поезд. В передних вагонах были только мужчины; некоторые солдаты, в касках, с вещмешками и ружьями, сидели на подножках; на хвостовых платформах стояли пушки в камуфляже цвета осенней листвы, с дулами, задранными к небу. Поезд шел на восток. Там, где кончались блестящие рельсы, война поджидала пушки и людей. Там, совсем близко отсюда… Впрочем, она уже была и здесь – в безнадежных взглядах людей, среди наспех собранных узлов, в тревожных гудках поездов. Элен закрыла глаза, уткнулась лбом в колени, и ее голову заволокла тьма.

…Наконец она села в пригородный поезд, в купе с деревянными перегородками, совсем закоченев от холода. По крыше вагона барабанил сильный дождь. Но зато в ней ожила надежда: «Я его увижу!» Каждый оборот колес приближал ее к нему. «Я найду машину. И через несколько часов буду в его объятиях. Он согласится! Он не может не согласиться!» – думала она, страстно надеясь на успех.

А вот и вокзал в Ревиньи, черный, убогий.

– Где тут у вас камера хранения? – спросила Элен.

– Оставьте свой чемодан вон там, – буркнул служащий, указав на часового, стоявшего у дверей. – Он за ним присмотрит.

– Хорошо, – ответила Элен и подошла к выходу.

– Ваши документы! – сказал часовой.

Элен достала пропуск и удостоверение личности. Ее пропуск был в порядке; но цель поездки не указана.

– Пекиньи? Но здесь не Пекиньи, мадам!

– Я знаю, но я хочу найти машину, чтобы добраться туда.

– Ладно, проходите, – сказал солдат.

Элен бережно сложила драгоценный документ. «Лишь бы ничего не случилось, лишь бы его не арестовали, не отняли у меня!» – с тоской думала она. Ночь была темная, хоть глаз выколи; дождь все еще лил. Элен ступила в черную лужу, потом в другую; ноги промокли до самых щиколоток. Куда же идти? Она побоялась спросить дорогу у жандарма, дежурившего на перекрестке. Прошла по мосту и наугад побрела по улице. А вот и гараж.

– Скажите, здесь можно взять машину напрокат?

– Нет, – ответил мужчина.

– А вы не подскажете, где я смогу ее найти?

– Попробуйте разузнать в «Майяре», на вокзальной площади.

Элен пошла назад. По улице неторопливо прогуливались группки солдат; кафе тоже были забиты солдатами, их гогот был слышен даже сквозь плотно закрытые двери.

Элен постучала в низенькую дверцу рядом с гаражом.

– Простите, пожалуйста, мне сказали, что я могу арендовать у вас машину.

Женщина мрачно взглянула на нее:

– Мужа нет дома.

– А вы не знаете, скоро ли он вернется?

– Он все равно не выведет машину в такой поздний час!

И снова черные улицы, хлюпанье воды под ногами, дождь, влага, пропитавшая даже пальто. Другая дверь. Нет. Третья. Снова нет. И наконец:

– Загляните в кафе «Спорт», это в конце улицы Нанси.

Элен приоткрыла дверь кафе, и у нее упало сердце: зал был полон под завязку, всюду сидели солдаты за бокалами красного вина; их смешки… их взгляды… Набравшись храбрости, она подошла к стойке. Хозяева заведения сидели за ужином, весело поедая тушеную фасоль с большого блюда.

– Простите, пожалуйста, месье, – сказала Элен; голос ее дрожал, она чувствовала, что вот-вот разрыдается. – Мне сказали, что у вас есть машина…

Мужчина продолжал есть; ему было жарко в толстом сухом свитере, его ждала мягкая постель.

– Я по ночам не езжу, – ответил он и добавил, пожав плечами: – Сейчас запрещено включать фары, так что сами понимаете… Никто теперь не ездит в темноте.

Элен закусила губы; она поняла, что все пропало. Оставалось только найти ночлег и забыть, смириться.

– А у вас тут можно снять комнату?

– Комнату?! Ну вы хватили! Да во всем городе не сыщется ни одного свободного тюфяка! Здесь же армия расквартирована.

– Спасибо, – прошептала Элен.

Она не чувствовала под собой ног. Значит, нынче вечером встреча не состоится. У нее брызнули слезы. Она прошла мимо гостиницы «Золотой лев». Заходить в нее и спрашивать номер было бесполезно. «Нет… Нет… Нет…» Любая мелочь стала теперь недоступной. Элен чудилось, что она продирается сквозь какие-то неприступные джунгли. Жан… Неужто она так и не встретится с ним?! Да кончится ли когда-нибудь эта кошмарная ночь – и эта ночь, и эта война, и это безгласное, смертельное отсутствие…

– В конце концов я вернулась на вокзал, – рассказывала потом Элен Жану. – Дежурный сжалился надо мной и указал вагон, где можно было поспать. – Она зевнула. – Но я так и не заснула. И теперь умираю, хочу спать!

– Бедняжка! – сказал Жан. – А я так переволновался! Боялся, что ты приедешь без пропуска и у тебя будут неприятности.

– Думаешь, у меня могут возникнуть неприятности?

– Вообще-то, здесь полно младших и старших офицеров, к которым приезжают жены, – ответил Жан. – Начальство закрывает на это глаза. Так что в худшем случае тебя отослали бы обратно в Париж.

– Но я не желаю возвращаться в Париж! – воскликнула Элен.

Она взглянула на пол, выложенный красной плиткой, на широченную сельскую кровать с пухлой периной, на чугунную печку. И сказала:

– Как здорово будет жить здесь вдвоем! – Потом открыла свой чемодан. – Смотри: все это для тебя! – Она выложила на стол бутылку коньяка, банки консервов, табак и шерстяные носки. – Это подарки от твоей матери. А я купила тебе книги! – Потом указала на тонкие блокноты в черных молескиновых обложках: – А это мой военный дневник. Здесь целая куча газетных вырезок, резюме бесед и статей; а еще мои собственные, личные мысли. Надеюсь, тебе это интересно?

– Конечно, – ответил Жан. – Как мило с твоей стороны!

Элен оглядела его: ему вполне подходил свитер цвета хаки, обтягивающий грудь; он совсем не изменился. И тем не менее за эти два месяца у него родилось немало мыслей, о которых Элен было неведомо. Жан наводил на нее робость.

– Я столько всего хочу тебе рассказать! – воскликнула она.

– Ну еще бы, – ответил Жан. Он надел гимнастерку, шинель и сказал: – Я вернусь в половине двенадцатого, и мы пообедаем вместе. А потом, с половины шестого до завтрашнего утра, уже не расстанемся.

– Прекрасно! – Элен кинулась в его объятия. – Возвращайся поскорее.

– Не бойся. Я принесу кое-какую жратву. Старайся не показываться в деревне; улочка перед нашим домом ведет в поля.

Он обнял ее и направился к двери, бросив:

– Ну, до скорого!

Элен подбежала к окошку. Две курицы что-то клевали во дворе; через площадь переходил солдат. Она легонько стукнула в оконное стекло. Жан повернул голову и улыбнулся. Она опустила занавеску. Теперь целых восемь, а то и десять дней она будет жить рядом с ним, как будто они женаты. «А ведь можно было бы и пожениться за эти дни», – подумала Элен и потянулась: ей хотелось спать, хотелось есть, но как же она была счастлива! Взяв книгу, она надела плащ и вышла. Небо было голубое, во дворе пахло мокрой листвой.

– Добрый день, мадам, – сказала Элен старухе, качавшей воду из насоса.

Та подняла голову:

– Ну что, нашли своего муженька? Вот небось обрадовался!

– Да, нашла, – ответила Элен. – Он спал.

Беззаботно улыбаясь, она зашагала по грязной тропинке. Местность была унылая, желтовато-серая, плоская, разве что кое-где встречались голые холмики, а Элен любила траву, небо, солнце и чистый, свободный горизонт. Взобравшись на очередной холмик, она села и положила рядом с собой книгу. Стоял погожий осенний денек. У Элен слегка сжалось сердце. «Я должна с ним поговорить». Это вроде бы представлялось совсем легким делом, но она уже не имела над ним прежней власти, а решение будет принимать Жан, а не она. «Он не сможет мне отказать, если любит; нет, не сможет!» Но тут она услышала чьи-то приближавшиеся шаги и обернулась. Это были два офицера, с тросточками в руках. Они миновали Элен, потом развернулись и лениво, вразвалочку подошли к ней.

– Отдыхаете, мадемуазель?

– Да, – ответила Элен.

– Вы живете в Пекиньи?

– Нет, я приехала из Парижа, сегодня утром.

– А документы при вас?

– Вот они, – сказала Элен, вынув свой пропуск.

Офицер стоял перед ней, легонько похлопывая тросточкой по своим красивым кожаным сапогам.

– Его нужно было завизировать у капитана, – сказал он.

– Вот как? Я не знала. Хорошо, я сейчас же это сделаю, – ответила Элен.

– Вам следовало явиться к нему сразу по прибытии. Идемте с нами, мы приехали сюда на машине и отвезем вас.

– Ладно, – сказала Элен и пошла следом за ними.

Один из офицеров был рослый и белокурый, второй приземистый, с черными усиками. Она села в их машину.

– Славная сегодня погодка, – сказала она.

Они не ответили. Машина въехала в деревню, миновала дом мадам Мулен и затормозила на главной улице.

– Сюда, пожалуйста.

Оба лейтенанта куда-то исчезли, и Элен одна вошла в небольшую комнатку с печкой, в которой потрескивали дрова. Ее сердце взволнованно подрагивало: это была последняя формальность, после которой ее наконец оставят в покое, и ей не терпелось все это уладить.

Капитан, сидевший за столом, заваленным бумагами, поднял голову:

– Так это вы приехали в Пекиньи сегодня утром?

– Да, – ответила Элен.

– Документы при себе?

Элен протянула ему пропуск и паспорт. Капитан молча изучил их.

– С какой целью прибыли сюда?

– С целью повидаться с мадам Мулен, моей родственницей.

Капитан пристально посмотрел на нее.

– Нет, мадемуазель, мадам Мулен не является вашей родственницей.

– Ну, не совсем… – призналась Элен.

– И вы с ней не знакомы, – продолжал капитан. – До того как вы приехали сюда нынче утром, вы ее никогда не видели.

Элен опустила голову. Ее жизнь внезапно остановилась.

– Нам все известно, – продолжал капитан. – Мы знаем имя солдата, который снял для вас комнату.

– Ну да, да! – вызывающе ответила Элен. – Я приехала повидаться с моим женихом! И, думаю, не я одна такая, и вы наверняка это знаете!

– Мы можем закрывать глаза на некоторые поступки, но лишь тогда, когда нас не вынуждают открывать их, – ответил капитан.

– Да кто вас заставляет их открывать?! – воскликнула Элен и умоляюще посмотрела на него. – Я вас очень прошу, ну дайте мне хоть несколько дней…

– Мы такие дела не решаем, – ответил капитан. – О вас сообщили компетентные органы.

– Сообщили… компетентные?.. – пролепетала Элен.

– Да. Наша полиция работает четко, – сказал капитан и встал. – Сейчас вас доставят на вокзал, и вы уедете первым же поездом.

– Ну позвольте мне хотя бы попрощаться с женихом! – взмолилась Элен.

Она вонзила ногти в ладони, стараясь не заплакать перед этим человеком. Капитан поколебался, потом сказал: «Подождите!» – и вышел из комнаты.

Сообщили… в органы… Но кто? И каким образом? Элен в оцепенении сидела и ждала. Только бы не заплакать. Ее терзал голод. Безумно хотелось спать. Неужели ей опять придется сидеть, с пустым желудком, с пересохшим горлом, в тряском поезде, в набитом купе? И поезд увезет ее, увезет далеко от Жана. «Это безнадежно!» – в отчаянии подумала она, и ей стало дурно.

Тут в комнату вошел высокий лейтенант и сказал, улыбнувшись во весь рот:

– Мадемуазель, вы можете вернуться к себе и пообедать; я убедил капитана, что вы не шпионка.

– Я… шпионка? – пролепетала Элен.

– Ну, вы сами виноваты, не нужно было приезжать с таким огромным чемоданом, набитым бумагами, – ответил лейтенант. – Начальник вокзала в Ревиньи открыл его, решил, что это подрывные листовки, и сообщил о вас через шофера, с которым вы приехали сюда утром.

– А я-то думала, что мы с вами встретились чисто случайно! – воскликнула Элен.

– К счастью, мне достаточно было взглянуть на вас, чтобы убедиться, что вы не какая-нибудь опасная пропагандистка, – ответил лейтенант.

– Значит, вы забрали все мои бумаги?

– Пока мы искали вас за городом, в вашей комнате был произведен обыск, – ответил лейтенант. – Но вы не волнуйтесь, вам все вернут в целости и сохранности. – И, наклонившись к Элен, добавил: – Мы сейчас приедем за вами.

– И мне никак нельзя остаться здесь? – спросила Элен.

– В настоящее время это невозможно, – ответил он.

Элен со всех ног помчалась к дому, бросилась на кровать и залилась горькими слезами. Все было как в детстве: чьи-то чужие, грубые руки распоряжались ее счастьем, ее жизнью. И что из того, что она добралась сюда? Лицемеры! Одни только пустые, бессмысленные слова и лозунги, а теперь, после этого ужасного путешествия, ей придется уехать от него, почти не повидав…

Она подняла голову: в комнату вошла старуха – хозяйка дома.

– Тут вас какие-то военные спрашивали, – сказала она, с подозрением глядя на Элен.

– Я знаю, – ответила та.

– И они говорили, что вам нельзя тут оставаться, – продолжала хозяйка.

– Я сейчас уеду.

Старуха, окинув ее суровым взглядом, проворчала:

– Вот и оказывай после этого услуги людям – одни только неприятности! – И вышла из комнаты.

– Старая тварь, – с ненавистью прошептала Элен. И снова заплакала: они же прочитали все мои записи, я теперь у них в руках!

И вдруг вскочила с кровати: Жан толчком открыл дверь и радостно улыбнулся ей. В руках он держал пакет, пропитанный кровью, а к груди прижимал бутылку белого вина.

– Красного я не нашел! – объявил он. – Зато раздобыл роскошные бифштексы.

– Я как раз успею их съесть, – ответила Элен. – Ты еще не знаешь, что тут со мной приключилось.

– Что такое?! – воскликнул Жан.

– Ну, слушай: меня застукали, – объявила она.

– Не может быть!

В ответ Элен разразилась нервным смехом:

– Они разыскали меня за городом и привезли к вашему капитану. Похоже, вчера вечером начальник вокзала в Ревиньи открыл мой чемодан, принял мои бумаги за пацифистские листовки и донес на меня, как на шпионку.

– Ну, тебе ничего не стоило оправдаться, – ответил Жан.

– Да, но теперь жандармерия не оставит меня в покое и наверняка вытурит отсюда! – ответила Элен, подавляя рыдания. – Мне придется уехать. Но я ни за что не уеду! – с отчаянием воскликнула она. – Только притворюсь, спрячусь где-нибудь, а ночью вернусь к тебе.

– Бедная моя бездомная дворняжка, – сказал Жан, обняв ее.

Элен всхлипнула:

– Я не хочу с тобой расставаться!

– Нет, ты должна вернуться в Париж, – сказал Жан. – А там испросишь себе новый пропуск, приедешь сюда, поселишься в четырех-пяти километрах от города и…

– Я не хочу! – повторила Элен. – Пока я буду с этим возиться, тебя отправят на фронт, и мы больше не увидимся.

– Ну, мы вовсе не обязательно так скоро уедем туда, – сказал Жан. – Да и вообще, похоже, что сейчас там все тихо, и я вернусь…

– Нет! Я даже думать об этом не хочу, я просто сойду с ума! – воскликнула Элен, с отчаянием глядя на него. Нужно было говорить: времени совсем не оставалось. – Мне каждую минуту чудится, как ты кричишь от боли в проволочных заграждениях; ты даже не представляешь… – Ее голос оборвался.

– Я знаю, – ответил Жан. – Тебе гораздо хуже на своем месте, чем мне на моем.

Элен отвела глаза.

– А что бы ты сказал, если бы я предложила тебе вернуться? – спросила она.

– Как это?

– Ну, если бы ты подал заявление, чтобы тебя направили на службу в авиацию, – продолжала Элен. – Мадам Гранжуан близко знает одного генерала, и он обещал ей срочно перевести тебя в авиационный лагерь под Шартром.

– Это ты ее попросила?

Элен залилась краской.

– Да, – ответила она.

Жан сел и молча налил вино в два бокала.

– А ты знаешь, что в этой войне летчики подвергаются большей опасности, чем пехотинцы?

– Но тебе не придется летать! – сказала Элен. – Простые солдаты не летают. Будешь сидеть в каком-нибудь кабинете или в тихом уголке на летном поле и смазывать моторы. – И Элен схватила его за руку. – А я постараюсь устроиться поближе к тебе, и мы будем видеться каждый день…

Жан молча смотрел в свой бокал. Элен разжала руку.

– Ну что… что тебя мучит? – спросила она.

– Не хочу, чтобы меня считали тыловой крысой, – ответил Жан.

У Элен замерло сердце.

– Но ты же не откажешься? – спросила она, с ужасом глядя на него.

Жан поколебался, потом сказал:

– Слушай, я не могу ответить вот так, сразу. Мне нужно все обдумать.

– Да о чем тут думать?! Тебе предлагают нормальное, человеческое существование; вдобавок мы снова будем вместе! Чего ты боишься? Что тебя примут за дезертира?

– Ты прекрасно знаешь, что дело совсем не в этом, – ответил Жан.

Элен прикусила губу.

– Войну выиграют и без тебя, – сказала она.

– Конечно, – ответил Жан. – Только для меня это будет совсем другая победа.

– Ну еще бы! – яростно воскликнула Элен. – А то, что я буду с утра до вечера дрожать от страха за тебя, на это тебе наплевать…

– Послушай, дорогая моя малышка, – сказал Жан, – постарайся понять…

Но Элен прервала его:

– Нет, ничего не хочу понимать! Что хорошего, если ты погибнешь?

– Но если я буду дрожать за свою шкуру, я тоже немногого добьюсь, – мягко сказал Жан.

Элен замотала головой:

– Да неужели ты надеешься, что пара-другая твоих ружейных выстрелов изменит ход войны?

– Послушай, Элен, ты можешь себе представить, что я способен отсиживаться в теплом уголке, пока мои товарищи идут на смерть?

– А мне плевать на других! – в отчаянии выкрикнула Элен. – Я никому ничего не должна! – И она разразилась рыданиями. – Я покончу с собой, если ты погибнешь… а я не хочу умирать!

– Слушай, ты не могла бы хоть разок подумать о ком-нибудь, кроме себя? – сурово спросил Жан.

– А ты-то сам разве не о себе думаешь? – гневно отрезала она. – Разве заботишься обо мне?

– Речь теперь не о нас с тобой, – сказал Жан.

– Нет, о нас! – Элен судорожно вцепилась в скатерть. – Люди всегда борются за самих себя!

– Элен, во всяком случае, мы не должны бороться друг с другом.

– Я-то готова на все ради тебя! Могла бы и украсть, и убить, и предать…

– Но ты никак не можешь смириться с тем, что я рискую своей жизнью.

– Нет конечно! – ответила Элен. – Этого ты от меня не добьешься. Вот видишь – теперь мы с тобой по разные стороны баррикады.

– Да, жаль, что между нами нет и намека на дружбу.

– На дружбу?! – воскликнула Элен. – Но у меня с тобой не дружба, а любовь!

– Я не понимаю такой любви, – возразил Жан.

Он осуждал ее, осуждал тот огненный вихрь чувств, от которого у него кровь стыла в жилах.

– А другой и не бывает! – возразила Элен. – Вот ты меня не любишь… – И внезапно ее больно пронзила эта убийственная, но очевидная истина. – Я никогда ничего не значила для тебя.

– Да нет, люблю, – возразил Жан. – Но жизнь состоит не только из любви…

Он сидел перед ней – упрямый, непробиваемый, напиханный несокрушимыми, как сталь, принципами, и каждая морщинка на его лбу, каждая искра в его глазах безжалостно подтверждала, что ему никто не нужен.

– Ну ладно, – сказала Элен, – я все равно устрою так, чтобы ты вернулся в Париж, хочешь ты того или нет.

– Элен, я запрещаю тебе!.. – крикнул Жан.

– Ах, скажите на милость, ты мне запрещаешь! Думаешь, это меня остановит? Каждый сам за себя. – И она зловеще усмехнулась. – В один прекрасный день ты узнаешь, что тебя перевели в Париж на гражданскую должность!

– Я тебя прошу, уймись, – сказал Жан. – У нас осталось всего несколько минут, давай не будем расставаться в ссоре.

– Ничего страшного, – ответила Элен, – все равно ты через месяц вернешься в Клиши.

– Если ты это сделаешь… – начал Жан.

– То ты со мной порвешь, да? Но почему бы не разойтись прямо сегодня, раз тебе это так легко?

– Да ты пойми: таким образом ты убьешь мою любовь к тебе. Я не могу любить человека, которого не уважаю.

– Ну что ж, значит, ты перестанешь меня любить. Не вижу большой разницы между прежней любовью и нынешней.

– Элен!

Она вздрогнула. В кухне раздался тяжелый топот сапог, от которого задребезжало оконное стекло. В дверь постучали.

– Войдите! – сказала Элен.

На пороге появились двое давешних лейтенантов. Жан встал и застегнул ремень.

– Не пугайтесь! – произнес один из них, высокий бледный молодой человек.

Жан улыбнулся:

– Чего мне бояться?

– Вас хочет видеть лейтенант Маскюре.

– Иду, – ответил Жан.

Он взял свою пилотку и нерешительно взглянул на Элен. Она не двинулась с места.

– Ну, до свидания, – сказал он.

– До свидания, – ответила она, не протянув ему руки.

– Не волнуйтесь, у него не будет никаких неприятностей, – заверил ее второй лейтенант, тот, что пониже. – Он хороший солдат.

Элен встала и спросила:

– Я полагаю, что мне пора собирать вещи?

– Да, пожалуйста. Машина вас ждет.

Первый лейтенант – тот, что повыше, – с улыбкой сказал:

– Позвольте представиться: лейтенант Мюле.

– Лейтенант Бурла, – назвался второй.

Лейтенант Мюле выложил на стол блокноты в черных обложках:

– Вот ваши вещи, вызвавшие подозрения.

Элен взяла один из них. Они его читали – читали своими мужскими глазами! У нее закружилась голова; комната – чудилось ей – вдруг опустела; пакет с мясом лежал на столе рядом с початой бутылкой вина. Обыкновенные вещи – образы из прежней, мирной жизни…

– Я готова, – сказала Элен.

Они вышли, и она села в машину. Лейтенант Мюле разместился рядом с ней.

– Значит, вы меня прогоняете? – спросила Элен.

– Поверьте, мадемуазель, мы глубоко сожалеем об этом, – ответил Мюле с добродушной улыбкой бравого вояки. Казалось, его голубые глаза на бледном лице видят какие-то бездонные пропасти.

– Попробуйте раздобыть другой пропуск и вернуться сюда так, чтобы вас не засекли, – посоветовал Бурла.

– А уж мы постараемся вас не заметить, – добавил Мюле.

– Благодарю, – сказала Элен.

– О, поверьте, мы все понимаем, сами люди женатые.

Элен через силу улыбнулась им, подумав: «Знаем мы эти грязные мужские мысли! А я еще улыбаюсь, потому что завишу от них. Лучше ничем не дорожить. Как бы мне хотелось ничем не дорожить!»

– Вы не могли бы теперь оставить меня одну? – спросила она, выходя из машины, и умоляюще посмотрела на Мюле.

– Нет, мы обязаны лично убедиться, что вы сели в поезд, – ответил Мюле со сладкой улыбочкой.

Элен отвернулась. Значит, все кончено. И надеяться больше не на что. Теперь ее ждали новые тяжкие хлопоты: на эту поездку ей понадобился целый месяц, а во второй раз может ничего не получиться. Кончено дело. Она смотрела на пустой горизонт, куда уходили рельсы. Ох, скорее бы он тронулся, этот поезд, чтобы остаться одной, чтобы плакать и ненавидеть этих двоих. Чтобы его ненавидеть…

– Ну, счастливого пути! – сказал Мюле.

Элен, не ответив, поднялась в вагон и вошла в первое купе. А эти упорно стояли на перроне, следили за ней. Она забросила чемодан в багажную сетку и села в уголок, у двери. В красивом купе с диванами, обтянутыми зеленой кожей, было тепло. Напротив Элен сидели трое солдат – видимо, отпускников; они тянули какой-то белый напиток из маленьких бутылочек и веселились вовсю.

– Не хотите глотнуть эльзасского ликера, мадемуазель? – спросил один из них. – Отличный ликер, первый сорт!

– Не откажусь, – ответила Элен.

Солдат заботливо протер ободок кружки своим носовым платком и налил ей щедрую порцию спиртного.

– Ну, что скажете?

– Прекрасный ликер! – ответила Элен и залпом выпила все до дна.

В голове тут же началось какое-то странное потрескивание, словно там горело, пылало что-то; на миг ей показалось, будто ее сердце превратилось в горсточку пепла.

– Ну и здорова же пить, – восхищенно сказал солдат.

«Я ему покажу! – подумала она. – Плевать мне на все. Я ему еще покажу!» Сняв пальто, она скатала его в валик, положила на него голову и вытянулась на сиденье во всю длину. Солдаты гоготали, поезд мчался, убаюкивая Элен мерным стуком колес, и на сегодня все было кончено.