Там, в уголке одной из здешних авеню, засаженных каштанами, которые охранял бронзовый лев, он когда-то сидел на скамейке, между отцом и матерью. Присутствие ребенка одушевляло эту улицу до самого перекрестка, одушевляло всю землю, преображало весь окружающий мир – это был его мир, богатый, гармоничный мир, насквозь пронизанный радостью… Элен сунула под мышку свой складной стульчик и этюдник. Спешить некуда; не дай бог прийти раньше времени и столкнуться нос к носу с месье Бломаром. Два часа дня. Через несколько минут я услышу его голос: «Ну как, хорошо поработала?» И – до завтрашнего вечера. Теперь я люблю воскресенья. Эта ночь – в его объятиях. Он любит меня… Она бросила взгляд в стекло витрины и кокетливо пригладила челку: цвет ее волос, форма носа – все приобрело значение: ведь это было лицо, которое любил он. Она подошла к дому. «Бломар и сын, печатники». Нажала на кнопку звонка; что-то зажужжало, и дверь отворилась. На лестнице царил душный запах пыли. Он поднимался по этой лестнице, вдыхал этот запах. Запах остался прежним, как и синий коврик у двери; вот только румяного, умненького мальчика давно нигде нет.

И все же возникало ощущение, что прошлое где-то продолжает существовать – не очень далеко, ближе, чем Шанхай или Константинополь. Он отворял дверь печатни, с отвращением поднимался в квартиру. Тогда он прекрасно обходился без меня! Мог бы вообще никогда со мной не встретиться. У Элен сжалось сердце; ей почудилось, что земля качнулась у нее под ногами. Она нажала на кнопку звонка.

– Мадемуазель угодно войти?

Горничная посторонилась, пропуская ее. Элен сошла по ступенькам, ведущим в большую гостиную. И радость вспыхнула в ее душе. Он был здесь, рядом с матерью, они сидели перед низеньким столиком, накрытым для чаепития. В хрустальной вазе стояли, будто восковые, яркие тюльпаны.

– Добрый день, мадам!

– Добрый день, Элен!

Элен спрятала руку:

– Простите, мадам, у меня пальцы в краске: я работала все утро. – И с улыбкой сказала Жану: – Добрый день!

– А вот и кофе, – весело сказал Жан. – Может, хочешь рюмочку коньяку?

– Почему бы и нет? – ответила Элен и села рядом с мадам Бломар. Его мать… Странно было думать, что он кому-то обязан своей жизнью… И что он мог бы вообще не родиться! Мадам Бломар сидела в низком широком кресле, подобрав под себя ноги и массируя лодыжку. Она выглядела еще очень молодо.

– Что это тебя так удивило? – спросил Жан.

Элен принужденно рассмеялась. Она так и не привыкла к тому, что он читает ее мысли.

– Мне прямо не верится, что вы его мать, – сказала она госпоже Бломар.

– Это потому, что он такой большой, – ответила мадам Бломар. И окинула сына удивленно-счастливым взглядом. Вот еще одна странность: оказывается, его можно описывать такими словами: он большой, он темноволосый, ему немного за тридцать… Именно таким он предстал перед Элен впервые, в «Пор-Салю».

– Ну и чем же вы займетесь сегодня днем? – спросила мадам Бломар.

– Пойдем гулять с Марселем и Денизой, – ответил Жан. – Элен хочет показать нам зоопарк.

– Да, это очень занимательно, – сказала Элен.

– А еще я должен сказать Денизе, что думаю о ее романе, и это будет уже не так занимательно! – объявил Жан.

– И что ты ей скажешь?

– Ну, ты ведь его прочитала. Что тут поделать… это безнадежно плохо!

– Скажем так: посредственно, – заметила мадам Бломар.

– Посредственно… – нежно повторил Жан. – Ты помнишь, как нам однажды подали тухлого карпа и ты тоже назвала его посредственным?

– Бедная Дениза! Ей так хотелось, чтобы в их семье был хоть один гений! – сказала Элен.

– Возможно, она могла бы улучшить свой стиль, если бы упорно работала? – спросила мадам Бломар.

– Она работала до посинения, – ответил Жан. – Ежедневно вставала в шесть утра и трудилась как пчелка – даже не общалась ни с кем. – И он тоскливо взглянул на мать. – Ты считаешь, что я должен откровенно высказать свое мнение, раз она меня попросила об этом?

Элен почувствовала легкий укол в сердце. «Он никогда не обратится ко мне так же серьезно!» – подумала она.

– А нельзя ли как-нибудь направить ее на другую стезю? – спросила мадам Бломар.

– Нет, – ответил Жан. – Одной политики ей уже мало. Жаль, конечно, что Бог не дал ей таланта, иначе все было бы благополучно.

– Да, жаль, – ответила мадам Бломар. – Она такая работящая!

– У нее куча всяких достоинств, – сказала Элен, – но самое ужасное, что их никто за ней не признает.

– А я нахожу ее очень симпатичной! – воскликнула мадам Бломар.

– Да, но ее роман далеко не так хорош: это рассказ о женщине, подавляемой личностью ее мужа. А он изображен там смешным, нелепым – эдаким гением, отрицающим все на свете. Интересно, она действительно видит Марселя именно таким?

– Марсель невозможен, – сказала мадам Бломар. – Он очень странно себя ведет.

– Нет, сейчас у него наметилось улучшение, – объявил Жан. – Он согласился сделать декорации для Шлосберга, так что подработает на этом.

– На самом деле он хочет только одного: чтобы его оставили в покое, – сказала Элен. – А Дениза не будет заставлять его поступать против совести.

– Совесть должна была бы напомнить ему, что Дениза еще существует, – возразила мадам Бломар; ее лицо слегка раскраснелось. – Терзаться моральными страданиями, конечно, прекрасно, но если ограничить их тем, что нам нравится, то это уж слишком удобно.

– А почему окружающие должны иметь какие-то права на нас? – спросила Элен. – Вот чего я никогда не могла понять.

– Речь не о правах, – возразил Жан. – Права есть у всех.

– Да! – подтвердила мадам Бломар. – И нужно быть слепым, чтобы не замечать этого.

Элен взглянула на нее, взглянула на Жана и уныло подумала: «Значит, я слепа».

Но тут Жан встал со словами:

– Ладно, мне пора за работу, – и нагнулся к матери. – Какие у тебя красивые башмачки! – сказал он, взяв в руки один из них.

– Жан! – укоризненно воскликнула мадам Бломар.

А он вынул из туфельки, обтянутой кожей ящерицы, подкладную стельку, сказав:

– Ты никогда не перестанешь жалеть, что не выросла высокой толстой бабищей.

– Бесстыдник! – воскликнула его мать.

– Ладно-ладно, забери свое сокровище, – ответил он и поцеловал мать. – Итак, до среды! Я сообщу Элен о наших планах!

– О каких таких планах? – спросила Элен, когда они вышли на бульвар.

– Сейчас расскажу, – ответил он и объявил, погладив ее плечо: – Ах, как ты хороша сегодня!

– Так какие у тебя планы? – повторила Элен.

– Ну до чего ж ты любопытна! Так вот. Мама задала мне вопрос, который я сам давным-давно себе задаю: почему бы нам с тобой не пожениться?

– Пожениться… – эхом повторила Элен, облизав пересохшие губы. Каждую ночь в его объятиях, каждое утро видеть, проснувшись, его лицо… Однако Элен не хотела выражать вслух эту радость, еще более интимную, чем молитва. – Но ты как будто вообще не собирался жениться?

– А почему бы и нет? – ответил он с улыбкой. – Я думаю, ты не будешь со мной несчастна.

– Ах, как ты мил, – ответила Элен.

– Я совсем не мил, просто я тебя люблю.

– И это очень мило с твоей стороны – любить меня. – Она взглянула на него с сомнением: вправду ли он так нежен, так щедр в своих чувствах? Вправду ли мечтает только о ней одной?

– Боюсь, что стану тебе обузой, – сказала она.

– Вот дурочка! – воскликнул Жан. – Что еще за приступ скромности? – И он крепко сжал руку Элен. – Хочешь, давай сейчас же решим, что поженимся?

– Давай решим, – согласилась Элен, вне себя от счастья.

Как она ни сдерживала себя, ее губы улыбались, глаза сияли и сердце билось так, словно в нем кипело расплавленное золото. Он тоже улыбался. Несколько минут они шагали молча: им больше нечего было сказать – они любили друг друга.

– Ну и удивим же мы Марселя! – сказал Жан.

Они поднялись по лестнице. На двери висела табличка: «Стучите громче!» Звонок, как всегда, не работал. Жан постучал; им открыла Дениза, в шляпке с вуалеткой, придававшей ей вид светской дамы; в руках она держала перчатки и сумочку.

– Не входите, – сказала она с гримасой отвращения. – У нас там полный бардак. В этой помойке невозможно навести порядок.

В ее устах – устах изысканной дамы – эти грубые слова звучали вдвойне вульгарно и неуместно.

– А разве Марсель не пойдет с нами? – спросил Жан.

– Мы с ним встретимся за ужином. Он не пожелал оторваться от своей шахматной партии!

– Значит, по-прежнему упрямится?

– Он вбил себе в голову, что должен стать чемпионом, – сухо ответила Дениза.

Они медленно спустились по проваленной лестнице. «Хорошенькое начало!» – подумала Элен. На щеках Денизы, под вуалеткой, виднелись красные пятна; уголки губ были скорбно опущены.

– Берем такси за мой счет, – сказала она, и по ее знаку одна из машин подъехала к тротуару. – Будьте добры, подвезите нас к Венсенскому зоопарку, – произнесла она светским тоном, каким всегда говорила с таксистами и гарсонами в кафе. И тут же отрывисто произнесла: – Поспешим воспользоваться деньгами Марселя, раз уж он наконец решил их зарабатывать.

– И что же, удается? – спросил Жан.

– Еще как! Малюет какие-то дурацкие макеты – широкими мазками, будто дома́ красит, – а потом с легким сердцем занимается своими деревяшками.

– Ну и слава богу, зато прилично зарабатывает, – сказал Жан.

– Можно подумать, что я когда-нибудь жаловалась на бедность! – отрезала Дениза.

Наступила тягостная тишина. Дениза свирепо и в то же время рассеянно глядела куда-то в пространство. А Элен вспоминала ее слова: «Как ужасно быть несчастной, чувствуешь себя такой одинокой в целом мире!»

– Сейчас я вам все покажу, – сказала Элен, проходя через входную вертушку. – Аквариум, попугаев, хищников, кенгуру. Хочешь? – спросила она Жана.

– Конечно, – ответил тот. – Обожаю смотреть на зверей.

Элен улыбнулась. Она часто бывала здесь – рисовала фламинго, жирафов, броненосцев, муравьедов. А в полдень забиралась на Обезьяний утес, чтобы любоваться сверху Парижем, поедая бутерброды со свиным паштетом. Хорошие были дни. Красные дни. Но в те времена даже дни счастья все-таки были какими-то неполными.

– Подождите-ка, – сказал Жан, – я хочу купить рыбу для морского льва.

Он отошел к торговке, стоявшей за прилавком с корзиной, в которой кишела какая-то живность. Сказал ей несколько слов, и та расхохоталась от души. К Жану все и всегда относились с симпатией. Наверно, из-за его манеры смотреть на людей и говорить с ними по-свойски.

– Хотите? – спросил он Денизу.

– Нет, спасибо, – ответила та.

Жан схватил за хвост маленькую рыбку и перегнулся через бетонный барьер; большая усатая самка морского льва приподнялась на ластах, разинула пасть и с жадным ревом подпрыгнула, стараясь ухватить добычу. Жан тотчас отдернул руку.

– Смотри, как бы она тебе пальцы не откусила, – сказала Элен.

– Не бойся, не откусит, – ответил Жан.

И повторил тот же фокус. Сейчас он был похож на веселого беззаботного мальчишку. А ведь обычно выглядел озабоченным. «Он любит меня!» – подумала Элен. Жан выпустил из пальцев рыбку, и та шлепнулась прямо в пасть морской львице.

– Потешная зверюга, – задумчиво сказал он.

– Все животные потешны, – ответила Элен и улыбнулась ему.

Он любит ее!.. Теперь в душе Элен уже не осталось никакой пустоты, никаких сомнений. Она больше не спрашивала себя, куда ей идти и зачем вообще жить там, где она живет. Отныне у нее нашлось определенное место на земле, где она могла надежно утвердиться. И это место было рядом с ним, рядом с его плечом, к которому она могла прильнуть, посреди этого обширного парка, усеянного скалами, где смешивались запахи зверей и свежий аромат распустившихся почек. Мы поженимся!..

– Ну хватит, ты нас уходила вконец! – воскликнул Жан.

– Зато вы теперь знаете зоопарк так же хорошо, как я, – ответила Элен.

Они нашли места под оранжевым полосатым тентом, рядом с павильоном, где детишки упивались розовыми и зелеными лимонадами. Элен любила разглядывать этот грязноватый прилавок с мятыми шоколадными батончиками, лакричными палочками, пирожными-мадленками и лимонадами в высоких стаканах, такими же разноцветными, как воздушные шарики, качавшиеся на высоком шесте и похожие на гигантскую гроздь пестрых леденцов.

– Хорошо бы написать это акварелью, – сказала она.

– Да, – ответила Дениза, даже не взглянув на шарики и напитки, словно они были невидимы.

Элен покосилась на Жана: он пил свое пиво и, казалось, о чем-то раздумывал, но она-то знала, что настает решительный момент.

– Вы помните свое обещание? – спросила его Дениза. (Жан вопросительно взглянул на нее.) – Ну, вы же обещали высказать свое мнение о моем романе… Так вы кончили его читать?

– Да, – ответил он.

– Ну и?..

Наступило короткое молчание. Улыбка Денизы превратилась в жалобную гримасу.

– Это очень трогательно, – сказал Жан. – Там много всего… – Он выглядел таким искренним и доброжелательным, что мог бы ввести в заблуждение даже Элен. – Но, к сожалению, это пока еще произведение дебютантки. Мне кажется, что научиться писать романы – примерно то же самое, что научиться шить сапоги. То есть вы еще не овладели ремеслом.

– Не понимаю, что конкретно вы имеете в виду? – спросила Дениза. У нее горели щеки, она с трудом сохраняла спокойный тон.

– Вы слишком многое объясняете, – продолжал Жан, – но ничего не выражаете. Вам хочется сказать и то и се, но вы не заботитесь о том, как это будет звучать. Словом, это похоже скорее на отрывки из личного дневника, чем на роман.

– Но ведь я там описываю Сабину, описываю Элуа…

– Нет, вы их не описываете, вы диктуете читателю, какими он должен представлять их себе. А они у вас получились совершенно безликими. И вы даже не попытались написать их историю.

Дениза с мрачным видом закурила сигарету и сказала:

– Словом, я должна все это переписать!

– Откровенно говоря, да, почти все, – ответил Жан.

– Вот уж не думала, что это так омерзительно, – бросила Дениза.

– Омерзительно? О нет – просто это ваш дебют, – ответил Жан.

– Нда-а… – протянула Дениза. С минуту она молча курила. С ней бесполезно было говорить намеками, она всегда смотрела фактам в лицо.

– Ну и как вы считаете, мне стоит начать все сначала? Думаете, у меня что-нибудь получится?

– Вот этого я не могу вам сказать, – ответил Жан.

– А я и не прошу вас пророчествовать, – отрезала Дениза. – Просто выскажите свои впечатления…

Жан заколебался. Элен с тревогой смотрела на него: она знала, что он всегда говорит правду.

– Мне кажется, вам следовало бы, скорее, писать эссе, – сказал он. – В общем, главное – найти свой, подходящий жанр.

Дениза рывком опустила вуалетку на лицо.

– О, кажется, я поняла, что мне следовало бы делать! Большое спасибо! – бросила она и встала. – Марсель, наверно, заждался, нам давно пора ехать!

– Не принимайте это так близко к сердцу! – сказал Жан. – Первые сочинения удаются крайне редко. Вопрос в другом: уяснить для себя, действительно ли вы хотите писать…

Дениза не ответила; она торопливо зашагала к выходу и, обратившись к первому же таксисту, скомандовала:

– Площадь Сен-Жермен-де-Пре!

Потом села сзади, в уголок, и уставилась в затылок водителя; ее лицо как-то горестно сморщилось, и она даже не пыталась притвориться спокойной. Будучи всегда такой учтивой, такой предупредительной, сейчас она, видимо, уже не владела собой.

– Приехали, – сказал Жан.

Дениза как-то изумленно взглянула на него.

– Выходите, – добавил он, открыв дверцу машины.

Дениза вышла, расплатилась с шофером и толкнула вертящуюся входную дверь кафе.

– Ты ее убил наповал, – сказала Элен.

– Но ведь она же сама просила меня высказать свое мнение, – сердито ответил Жан. – Вечно одна и та же история…

Они вошли в кафе следом за Денизой. Марсель сидел в дальнем углу зала; при виде друзей его лицо расплылось в улыбке.

– Совсем заждался! – воскликнул он. – Я голоден как волк.

– И мы тоже, – ответил Жан. – Элен безжалостно гоняла нас от обезьян к кайманам, от кайманов к хищным птицам.

– Жаль, что вы не поехали с нами, – добавила Элен.

– Ну а ты хотя бы развлекся тут и выиграл? – спросил Жан.

В ответ Марсель как-то загадочно хихикнул.

– Прогрессирую помаленьку, – сказал он и протянул Элен меню. – Что вы будете заказывать?

Элен растерянно изучала меню: она была готова есть все подряд.

– Я пока спущусь вниз помыть руки, – объявила Дениза.

– Да ты сначала закажи, – сказал Марсель, но она только пожала плечами:

– Закажи сам что хочешь, мне все равно.

– Я возьму паштет, – сказала Элен. – А потом… сама не знаю, что выбрать – говяжье филе или голубя…

– Возьмите и то и другое, – предложил Марсель.

– Ну что вы, – смущенно ответила она.

– Да почему же? Вам ведь так хочется, верно?

– Ладно, уговорили, – ответила Элен.

Потом, прихватив сумку, спустилась в туалет. Открыв дверь, она увидела Денизу: та стояла, застыв, перед зеркалом и, приподняв вуалетку, разглядывала себя с каким-то безнадежным удивлением.

– Я, наверно, похожа на дикарку, – сказала Элен.

Дениза испуганно встрепенулась, вынула помаду и машинально накрасила губы, а Элен начала расчесывать волосы, чувствуя, что не может вымолвить ни слова – каждый звук был бы сейчас оскорблением, при этом каждая секунда молчания становилась все большей пыткой.

Внезапно Элен охватила паника.

– Ну ладно, сойдет и так! – воскликнула она и бегом поднялась по лестнице в зал. Дениза шагала следом, мерной поступью.

– Ужин подан! – объявил Марсель.

Стол был накрыт узорчатой скатертью, в ведерке со льдом стояла бутылка с длинным горлышком. На тарелке Элен красовалась огромная порция розового фуа-гра с трюфелями.

– О боже, фуа-гра! – восторженно воскликнула она.

– А как же – ведь у нас сегодня праздник! – ответил Марсель. – Жан уже сообщил мне радостную новость.

И он наполнил бокалы.

– А ты что скажешь? – спросил он у Денизы. – Как думаешь, из Жана выйдет хороший муж?

Дениза слегка скривилась:

– Возможно… Бывают же счастливые браки…

Она так и не стала поправлять свой макияж, только накрасила губы; ее глаза горели на бледном лице каким-то странным, холодным огнем.

– Пью за ваш семейный очаг! – провозгласил Марсель.

– А я – за твою победу в шахматном турнире, – ответил Жан.

Они подняли бокалы и чокнулись. Элен уткнулась в свою тарелку; ее пугала неподвижность Денизы.

– Ты почему не ешь? – спросил Марсель.

– Это отвратительно, – ответила Дениза. И тоскливо оглядела по очереди Марселя, Жана и Элен. – Вот мы сидим тут и едим фуа-гра…

– Ну и что плохого в этом фуа-гра? – добродушно спросил Жан.

– Отдай свою порцию Элен, – сказал Марсель. – Она с ней справится получше тебя.

– Куда столько? Ей потом плохо будет, – возразил Жан.

– Ничего, у нее желудок покрепче твоего, – сказал Марсель и переложил кусок гусиной печенки на тарелку Элен, объявив: – Обожаю смотреть, как она ест.

– Спасибо, – смущенно отозвалась та.

Смех Марселя составлял горестный контраст с застывшим лицом Денизы. Марсель держался весело и непринужденно.

Элен покосилась на Жана: он тоже с тревогой поглядывал на Денизу.

– Как приятно сидеть в таком месте, – сказала Элен, чтобы нарушить это тягостное молчание.

– Не правда ли? Этот тип так разукрасил стены – сразу видно, что знает свое ремесло, ни одного просвета не оставил! – ответил Марсель.

И в самом деле: стены были сплошь покрыты голубой и желтой мозаикой – рыбки, птички, пальмы.

– Кстати, я давно хотел посмотреть твои работы, – сказал Жан. – Похоже, они очень удачны.

Марсель расхохотался.

– Ну конечно, им ведь так легко понравиться.

– Ах вот как? Ты думаешь, это легко? – спросила Дениза; она наконец вышла из ступора.

– Слишком легко, чтобы представлять интерес, – ответил Марсель.

Дениза едко усмехнулась:

– А твои шахматы – это интересно?

– Захватывающе! – воскликнул Марсель и повернулся к Жану: – Это и впрямь настоящее творчество! – Он постучал себе по лбу: – Вот откуда все берется. Шахматная доска – это ерунда, всего лишь отправная точка. – И добавил с хитрой ухмылкой: – То ли еще будет! Скоро я научусь играть вслепую!

Дениза слушала его, барабаня пальцами по столу.

– Так что же все-таки сказал Шлосберг?

– Сказал, что сразу увидел руку мастера, – ответил Марсель, торжественно воздев свою ручищу.

Дениза злобно усмехнулась.

– Ты такой же художник, как я писатель, – сказала она.

– Ну, главное, чтобы Шлосберг был доволен, – примирительно сказал Жан.

Дениза пристально взглянула на него.

– Да вам-то плевать на это! – громко сказала она. – У вас есть ваши профсоюзы. У Марселя – шахматы. У Элен – вы. А у меня… – И тут она всхлипнула: – У меня ровно ничего нет!

Настало тяжелое молчание. Дениза, опустив глаза, нервно крошила кусок хлеба.

– Гарсон, подавайте дальше! – сказал Марсель.

«Да, у Марселя есть шахматы. А у меня есть Жан», – подумала Элен. И взглянула на Жана. Только он один. А достаточно ли этого? Ей вдруг снова почудился былой сумрак лавки, пронизанный запахами меда и какао; почудилась та прежняя тоска, готовая опять завладеть ею.

– А вот и гвоздь программы – голубь! – объявил Марсель.

Официант поставил перед ними фаянсовое блюдо и поднял прикрывавший его металлический колпак. Элен с удовольствием вдохнула аппетитный запах горошка. И прошлое вдруг бесследно улетучилось.

– Ешь, – сказал Марсель Денизе. – Твоя беда в том, что ты плохо питаешься.

Дениза бросила на него яростный взгляд, и Элен с Жаном встревоженно посмотрели друг на дружку.

– Я серьезно, – продолжал Марсель. – Еда – наилучший способ постичь смысл бытия.

В ответ Дениза одним взмахом смела тарелку со стола; голубь и зеленый горошек шлепнулись на пол вместе с осколками фаянса.

– Ну хватит с меня! – выкрикнула Дениза. – Хватит! – повторила она и, вскочив, кинулась к двери.

– Я пойду за ней, – сказала Элен.

– Иди, – сказал Жан. – Побудь с ней, сколько понадобится. Я тебя жду дома, сегодня ночью и завтра утром.

Она тоскливо взглянула на него: одна суббота, одна-единственная ночь в неделю!.. Но все же успела догнать Денизу и схватить ее за плечо.

– Давайте я вас провожу, – сказала она. – Хотите?

Дениза молча сделала еще несколько шагов, потом бросила:

– Этот человек… – И остановилась, держась за стену. – Не хочу больше его видеть, никогда… никогда…

Элен заметила, что Дениза едва держится на ногах, и сказала:

– Не нужно стоять здесь, на улице. Давайте пойдем к вам.

Дениза неразборчиво пробормотала что-то.

– Я не поняла, вы не хотите идти домой? – спросила Элен.

– Ни за что! – ответила Дениза.

Она стояла, привалившись к стене и слепо глядя в пространство. Элен смотрела на нее, не зная, что делать; потом решительно сказала:

– Вот что, мы сейчас снимем номер в гостинице. Вас же ноги не держат!

И потащила Денизу через улицу, увидев как раз напротив вывеску «Отель»; холл с глубокими кожаными креслами был оклеен красными обоями, в медном кашпо стояла раскидистая аспидистра.

– У вас есть свободный номер на одного? На одну ночь? – спросила Элен.

– Эмма, покажите дамам номер семь! – сказала хозяйка.

Горничная сняла ключ с доски и поднялась по широкой лестнице, устланной пушистой дорожкой. Она впустила их в номер; Элен не глядя сказала:

– Прекрасно! – и заперла за ней дверь. Потом обратилась к Денизе: – Вам нужно лечь и отдохнуть.

Та развязала вуалетку и бережно положила шляпу на стол.

– Я не больна, – ответила она, присев на край кровати. – Будь я больна, меня можно было бы вылечить. Нет, просто во мне сидит какая-то мерзость, которая отражается на лице, а это неизлечимо. – И она почти с ненавистью взглянула на Элен: – Ну, может, хоть вы скажете, что со мной творится?

– Да ничего особенного, – ответила та.

Дениза презрительно усмехнулась:

– Значит, не хотите говорить?

У Элен заколотилось сердце, ей стало страшно.

– Ну да ладно, я все равно докопаюсь до правды, – зловеще добавила Дениза.

– Послушайте, но это же бессмысленно… – начала было Элен, взяв Денизу за руку, но та резко отдернула ее.

– Вы же знаете… – сказала она. – Вы прекрасно знаете, за что Марсель ненавидит меня! – Она дрожала всем телом. – По ночам он спит на полу, потому что не терпит никаких прикосновений… И он всегда такой вежливый… Лучше бы он меня побил… Скажите наконец, за что Марсель меня так ненавидит?

– Но это вовсе не так, – ответила Элен.

– Не лгите! – яростно выкрикнула Дениза и, оглядевшись, спросила: – Зачем вы привели меня сюда?

– Чтобы вы отдохнули, – ответила Элен, но глаза Денизы опять злобно сверкнули, а лицо исказилось:

– Чтобы я отдохнула? Вы пришли сюда как друг или как враг?

– Вы же знаете, что я ваш друг, – ответила Элен.

– Вы – друг? У меня нет друзей! Я ненавижу себя! – Внезапно она повалилась на кровать и зарыдала, твердя: – Я ничтожество… ничтожество!..

Элен легонько погладила ее по роскошным рыжим волосам.

– Напрасно вы так горюете, – сказала она. – Успех не всегда приходит с первого раза.

– Я знаю, – ответила Дениза. – Просто мне нечего сказать, и я знала это с самого начала. Но тогда что… что же мне делать?! – в отчаянии выкрикнула она. – Скажите: что?

Она рыдала все горше и горше, дрожа всем телом, испуская протяжные стоны. Элен села рядом и прижала ладонь к ее губам.

– Не кричите, – сказала она. – Успокойтесь.

Внезапно Дениза стихла и пробормотала:

– Я так устала…

– Постарайтесь заснуть, – сказала Элен. – А я посижу тут, с вами.

– Спасибо… Простите меня… – ответила Дениза. И закрыла глаза.

Элен потушила люстру и села у ее кровати. В щель между бархатными портьерами пробивался с улицы какой-то неверный, желтый свет. «Так что же будет? – твердила про себя Элен. – Что же будет?»

Она взглянула на Денизу. Ее лицо под спутанными волосами было красным от жара. К чему столько слез и ссор, столько желаний и сожалений? У нее защемило сердце. Жизнь Денизы… Моя жизнь… Крошечные островки, затерявшиеся в черном океане, в пустоте, под бесстрастным небом, обреченные на гибель в равнодушных волнах бытия… «Вот у меня есть Жан». Но ведь и он когда-нибудь умрет, и умрет наша любовь. Останется только эта безлюдная, непостижимая тьма… «Я обманываю себя, – подумала Элен. – Я тоже нарочно обманываю себя». Ей хотелось броситься на кровать и завопить, как Дениза.

А та внезапно открыла глаза и села, резко выпрямившись.

– Что вы здесь делаете? – спросила она.

– Я думала, что вам может понадобиться моя помощь, – сказала Элен.

– Мне никто не нужен! – свирепо отрезала Дениза; потом потерла лоб и сказала: – Я видела сон…

– Вы хотите, чтобы я ушла? – спросила Элен.

– Да, – ответила Дениза, враждебно глядя на Элен. – Вы на меня смотрели, пока я спала.

– Нет, уверяю вас, – ответила Элен.

– Вы на меня смотрели! – повторила Дениза, повысив голос. – Вы мне здесь не нужны!

– Ну хорошо, я уйду, – сказала Элен и встала. – Я приду завтра утром, – добавила она.

Дениза не ответила.

– Завтра утром, – повторила Элен.

Она вышла из номера, постояла с минуту, нерешительно глядя на дверь, но потом все же отвернулась и почти бегом спустилась вниз.

– Такси! Улица Софруа.

Элен съежилась на сиденье. Еще несколько минут… Лицо под рыжими волосами, горевшее лихорадочным румянцем; голос, твердивший: «Что же мне делать? Что?..» Через несколько минут этот голос стихнет. И если я заблуждаюсь – что ж, тем хуже. Но вынести это невозможно! Элен выглянула в окошко машины – площадь Клиши, метро «Ла-Фурш» – и постучала в стеклянную перегородку:

– Остановите здесь!

Взбежав по лестнице, она трижды нажала на звонок, и дверь открылась.

– Ух ты! – воскликнул Жан. – Я не ждал тебя так рано!

Она бросилась в его объятия и несколько секунд молча обнимала его.

– Ну как ты там справилась? – спросил он.

– Оставила ее в гостинице, в постели. Она не хотела ехать домой, – сказала Элен и еще крепче прижалась к Жану. – Это было ужасно!

– Бедный мой малыш, – сказал он, гладя ее по голове. – Марсель, конечно, негодяй; я пытался его вразумить, но он твердит, что Дениза совсем свихнулась, и разубедить его невозможно.

– Боюсь, что она и вправду свихнулась, – сказала Элен. – Она была вне себя. А меня практически выгнала из номера.

– Нет, сумасшествие ей не к лицу, – сказал Жан.

– Это почему? – спросила Элен.

Она отстранилась от него и начала раздеваться: ей не терпелось лечь в постель, в надежные объятия Жана.

– Потому что, как сказал Марсель, она жутко честолюбива. И ей вовсе не хотелось писать этот роман, просто она мечтала зваться писательницей. А это совсем другое дело.

– Честолюбива… – повторила Элен. – Но, если вдуматься, она похожа на всех других; она пытается быть, как говорит Марсель.

– Может, ты и права, – сказал Жан. – Но как бы то ни было, она ищет не там, где нужно.

– А кто ищет там? – спросила Элен. – Вот ты уверен, что я ищу в нужном месте?

– Но ты хотя бы счастлива, – возразил Жан.

– А вдруг это ошибка? – ответила она, а потом устроилась поуютнее между прохладными простынями и улыбнулась. Вот теперь она на своем месте. И счастлива. И ей даже не стыдно быть такой счастливой.

– Дениза понимает, что Марсель ее не любит, – продолжала Элен. – Говорит, что больше не желает его видеть.

– Пожелает, обязательно пожелает! – ответил Жан.

– Ну и зря, – сказала Элен.

– Но она его любит.

– Тем более! – отрезала Элен.

Жан улыбнулся:

– И это говоришь ты?

– Да, – ответила Элен, покраснев. – Даже когда ты еще не любил меня, я надеялась завоевать твое сердце. – И добавила, взглянув на него: – Вот если ты разлюбишь меня сейчас, все будет совсем по-другому.

– И как же ты поступишь в таком случае? – спросил Жан.

– А вот увидишь… Возьму и уйду!

Он заключил ее в объятия, прошептав:

– Никогда я такого не увижу.

Она поцеловала его и отодвинулась, шепнув:

– Давай скорее.

– Я сейчас, – ответил Жан. – Прячься!

Элен отвернулась к стене. Она услышала звуки его шагов, когда он пересекал комнату, шорох снимаемой одежды, журчание воды. Сейчас он придет. Она закрыла глаза. В ее венах бушевала кровь – горячая, ослепляющая; какое-то облако скрывало ее от прошлого, от будущего и от смерти.

– Вот и ты! – сказала она и обняла его, обняла его тело – теплое, гладкое, гибкое и все-таки твердое, мужское тело.

Он был тут, весь без остатка, заключенный в это тело, которое она сжимала в объятиях. Целый день он ускользал от нее – в свое прошлое, в свои мысли, в разговоры с матерью и Денизой, в общение с целым светом. И вот теперь наконец он здесь, прильнувший к ее телу, покорный ее рукам, ее губам; чтобы слиться с ним, она плыла по течению, отринув все воспоминания, все надежды, все мысли и безраздельно отдавшись этому застывшему мгновению. Ничто больше не существовало, кроме его тела, смутно освещенного миллионами потрескивающих искр. Не предавай меня! Не уходи далеко из этого тела, которого так жаждет мое сердце! Не оставляй меня одну на растерзание этой обжигающей ночи! Она застонала.

Ты здесь! Это так же непреложно, как я сама. Для меня – не для тебя! – эта вожделеющая плоть, твоя плоть. Ты здесь. Ты хочешь меня, требуешь меня! И я тоже здесь, в буйном пламени желания, против которого бессильно даже время. Этот миг навсегда станет реальностью, такой же, как смерть, как вечность…