Элен потянулась; она сидела, свернувшись комочком, у камина, и пламя подрумянивало ее лицо. Ивонна шила, опустив голову; ее иголка равномерно, с механической точностью протыкала отрез пунцового шелка. За окном уныло маячил серый день. «Ну вот, – подумала Элен. – Сейчас начнется. Начинается…»

– Не люблю воскресенья! – сказала она.

– А я так очень люблю, – откликнулась Ивонна.

Воскресенье, понедельник… какая разница, все едино! По воскресным дням она сидела дома, но все равно продолжала шить – она никогда не бездельничала. В камине, в кучке серой золы, негромко треснул уголек.

– А помнишь, какой треск стоял, когда мы в первый раз жарили тут каштаны? – спросила Ивонна.

– Помню, – ответила Элен и с сожалением добавила: – Эх, здорово мы тогда повеселились! – Затем поворошила каминными щипцами золу и сказала: – По-моему, уже готовы.

Из соседней комнаты кто-то позвал:

– Ивонна!

– Сейчас иду, мама! – ответила та, отложила шитье и, состроив Элен печальную гримаску, вышла из комнаты.

Элен очистила каштан и сунула его в рот целиком; ее руки пахли горелым деревом, мандарином и табаком; какой вкусный запах! Каштан хрустел на зубах, согревал десны. «И все это существует», – сказала она себе. Хотя нет, неправда: вокруг нее была одна пустота. «Ну вот и случилось. До чего ж я ненавижу страдать!» Она закрыла глаза. В соседней квартире, за стенкой, пело радио: «На всех дорогах камни лежали, на всех дорогах были печали…»[5] Элен уже не пыталась бороться с собой – все было тщетно. Нынче ровно год… Можно на пальцах сосчитать, сколько раз мы с ним виделись за это время. А ведь он существует где-то там, один…

– Знаешь, что ей понадобилось? – спросила Ивонна. В ее голосе звучала насмешка. – Чтобы я помогла ей высморкаться. Сама она боится высунуть руку из-под простыни – мол, это опасно!

Элен упорно смотрела на огонь, чтобы Ивонна не заметила, как увлажнились ее глаза.

– Зря ты ей потакаешь.

– Да бог с ней, ведь это ее единственное развлечение.

– Вот именно, развлечение – надоедать тебе. На самом деле она здоровее нас с тобой.

– И все-таки ей, видимо, совсем невесело.

Ивонна снова взялась за шитье, а Элен высыпала себе на колени горсть каштанов.

– Красота! – сказала Ивонна. – Такие хрустящие и чуточку подгорели, такие я и люблю. – И, бросив быстрый взгляд на Элен, назидательно сказала: – Ты не умеешь пользоваться скромными радостями бытия!

– Вот же ты дурочка! – отозвалась Элен.

Ивонна наверняка угадала, что с ней творится, но никогда не станет ее расспрашивать: она все видела, все понимала, но умела молчать; рядом с ней можно было чувствовать себя в безопасности.

– Я уверена, что ты собираешься работать всю ночь, – сказала Элен с легкой неприязнью.

– Ну, раз так надо, что тут поделаешь? – ответила Ивонна и, встряхнув сверкающий корсаж, расправила его. – Эх, до чего шикарно – платье подружки невесты! Отличный наряд для венчания! Жаль, что у невесты все ребра пересчитать можно.

– Пересчитать ребра?

– Ну да – она такая тощая, что на ней и платье-то не держится, – кожа да кости. Сплошные каучуковые накладки, что сзади, что спереди.

– То-то жених удивится! – сказала Элен.

Ивонна расхохоталась.

– Если бы ты знала, сколько на свете женщин-сюрпризов! Иногда приносишь заказчице бальное платье, а к нему прилагается накладной бюст!

Ее игла проворно сновала вверх-вниз, прямо чудо какое-то… Никогда, никогда… Он никогда не полюбит меня.

– Послушай, – сказала Ивонна, – не думай, что я тебя прогоняю, но ведь ты хотела быть у Поля в шесть часов…

– А который час? – спросила Элен.

– Ровно шесть.

Элен зевнула.

– Ладно, скоро пойду.

Поль… А где моя жизнь – настоящая моя жизнь? Нет у меня больше жизни. Только это отсутствие. Я еще много, много дней не увижу его. А он и не думает о том, что не увидит меня, что не любит меня; любит – не любит, ему это безразлично. У него такая наполненная жизнь… А я для него не существую. Я вообще не существую…

– Бедняжка Поль! – сказала Ивонна, усердно работая иглой.

– Почему бедняжка? – удивилась Элен, поднявшись с пола. – Поль прекрасно себя чувствует! – Она надела пальто и, склонившись над Ивонной, поцеловала ее в темноволосую голову. – Ну, до завтра; я приду в «Биар» к шести часам.

– До завтра. Веселого тебе вечера! – сказала Ивонна.

Веселого вечера… Мне должно быть стыдно – она-то всю ночь напролет будет трудиться над этой розовой туникой, рядом с комнатой, где стонет эта ненормальная… Элен ускорила шаг. Странное дело: Ивонна только тем и занималась, что шила, чистила картошку да ухаживала за матерью – мнимой больной, и все-таки ее жизнь выглядела не такой уж бессмысленной. Элен было даже спокойнее при мысли, что Ивонна существует именно такая, какая есть, склонившаяся над работой в своей одинокой комнатке. Может, я сама виновата в том, что моя жизнь так пуста? Моя жизнь… Наверно, стоило бы раз и навсегда сказать себе: да, такова моя жизнь! Но Элен не могла, не хотела убеждать себя в этом. И все-таки другой жизни у меня не будет. Никогда…

– Я немного опоздала, – сказала Элен.

– Ничего страшного, – ответил Поль. – Кофе еще не остыл.

Он освободил от вещей кресло и придвинул его к печке:

– Садись там!

Потом налил кофе в чашку и протянул ее Элен.

– Прекрасный у тебя кофе! – сказала она. – А ты прекрасный хозяин дома!

– Да уж, та, что выйдет за меня, не пожалеет, – ответил Поль.

Он присел на подлокотник ее кресла, и она приникла к нему. На печной трубе сохли носовые платки; тихонько урчал закипавший чайник с водой…

«Бедняжка Поль, – подумала растроганная Элен, – мне следовало бы помягче обращаться с ним. Бедный мой, дорогой Поль!»

– Вот увидишь, как я обустрою наше скромное, прекрасное жилье, – сказал Поль. – Сделаю для тебя большой рабочий стол из хорошего, прочного дерева и стеллаж для твоих книг! А твои акварели развесим по стенам, они там здорово будут смотреться!

– Какой ты милый! – сказала Элен.

Она любила чувствовать касание его ладони, медленно, с монотонной лаской гладившей ее волосы.

– Куплю палатку, и летом, по воскресеньям, будем выезжать на природу.

– Какой ты милый! – повторила Элен, мысленно пересматривая эти идиллические картинки скромного семейного счастья: чистенькая комнатка, говядина, доспевающая на ложе из лука, фильмы в кинотеатрах с эскимо в антракте, букетики из желтых и лиловых цветов, которые привозят по воскресеньям на багажнике велосипеда. Нынче как раз было воскресенье, и они строили планы такого воскресного отдыха.

– Тебе хорошо? – спросил Поль и прижал к себе Элен.

– Хорошо, – сказала она. И в каком-то мгновенном озарении вдруг увидела черноволосую голову над высоким воротом свитера. «Где он сейчас? Ведь где-то же он существует, реальный, живой…»

А потом этот образ растаял. Мимолетное, смутное видение… Осталась только эта рука – реальная, из плоти и крови, – легонько поглаживающая затылок Элен, и еще губы, касавшиеся ее щеки, висков, уголков рта… И Элен, закрыв глаза, погрузилась в какое-то сладкое, туманное забытье. Она покорно отдавалась этому колдовскому очарованию, потихоньку превращавшему ее в растение – в дерево, в высокий серебристый тополь, качавший под ветерком своими ветвями с пушистыми листьями. Горячие губы приникали к ее рту, мужская рука ласкала сквозь блузку ее плечи, ее груди; Элен погружалась в какое-то теплое, сладостное марево, чувствовала, как тают ее кости, ее мускулы; плоть становилась влажным, рыхлым мхом, где копошились крошечные неведомые существа; тысячи жужжащих насекомых пронзали ее своими медоточивыми жалами.

Поль взял ее на руки, уложил на кровать и лег рядом; его пальцы жадно ощупывали и мяли тунику огненного цвета, спускались к животу; она жадно хватала воздух, ей было трудно дышать, она тонула, растворялась в ночной тьме, теряла равновесие, не понимала, где она; огненные блики скользкого красного шелка плясали перед ней, обжигали ее глаза под сомкнутыми веками; ей чудилось, что она никогда уже не поднимется на поверхность из этой бездны, навеки останется пленницей этого липкого мрака, вялой медузой на ложе из колдовских актиний. Оттолкнув Поля обеими руками, Элен выпрямилась и сказала:

– Оставь меня!

Потом, не глядя на него, спрыгнула с кровати; ее щеки пылали; она подошла к зеркалу, взглянула на себя – багровое лицо, всклокоченные волосы, измятая блузка – и пришла в ужас от своего отражения.

Она вынула из сумки расческу и пудреницу; сердце по-прежнему бешено колотилось в груди, мурашки бежали по коже. Она вздрогнула, когда Поль подошел к ней и обнял за плечи.

– Почему ты не хочешь? – спросил он. Он говорил спокойно, невозмутимо, глядя на нее ясными глазами; она отвернулась от него.

– Не знаю.

Поль снисходительно улыбнулся:

– Ну, ты ведь уже не девочка. Чего ты испугалась?

– И вовсе я не испугалась! – ответила Элен и, высвободившись, начала причесываться.

– Да нет, испугалась, – сказал он и снова мягко обнял ее. – Но это нормально, женщины почти всегда боятся в первый раз. Меня только удивляет, что ты – такая храбрая – боишься, как все другие.

Он недоуменно смотрел на Элен, а она продолжала молча причесываться, думая: «Как он может рассуждать об этом так спокойно?» Девушку смущали его слова так, словно он просил ее раздеться.

– А ведь нас с тобой связывают доверие и дружба – разве этого мало для того, чтобы ты мне все позволила? – продолжал Поль.

– Да, – сказала она, не зная, как ей оправдаться, не понимая, что связывает доверие и дружбу с одиночеством личинки, о котором ее тело еще хранило боязливое воспоминание.

– Ну так как же? – спросил Поль. Он все крепче обнимал Элен, полагая, что молчание девушки означает согласие. Но она напряглась и яростно бросила:

– Мне не хочется!

Поль не разжал руки; только слегка покраснел и сказал:

– Что-то не верится.

Элен усмехнулась:

– Ну уж я-то, наверно, знаю!

– Я тоже знаю, – сказал Поль.

У Элен вспыхнуло лицо; конечно, у него есть уши, чтобы слышать, как бьется ее сердце; есть глаза и руки…

– Дело в том, что ты сразу напряглась, – продолжал он. – Вот если бы ты расслабилась…

– Ну еще бы! – отрезала Элен. – Конечно, поневоле напряжешься, когда тебя начинают лапать! – От ярости она даже начала заикаться. – Я ведь не ледышка, а ты небось думаешь, что мне хочется переспать со всеми мерзавцами, что лапают меня в кино!

– Почему ты говоришь со мной таким тоном? – спросил Поль. – Я думаю, что нам стоит выяснить отношения, раз и навсегда.

– Да нечего тут выяснять! – выкрикнула Элен, но тут же сбавила тон и сказала: – Ладно, считай, что я просто боюсь. Знаю, что это глупо, но ты потерпи – в конце концов все получится.

– Вот упрямица! – сказал Поль и поцеловал ее в глаза; она крепко сжала губы, ей не хотелось ни ударить его, ни наградить поцелуем, ни заплакать; ей просто нужно было собраться, чтобы умерить бушевавшую в ней грозу.

– Давай уйдем отсюда, – сказала она.

– Как хочешь, – ответил Поль и покорно вышел следом за ней на лестницу, в очередной раз смирившись с тем, что не понимает ее; он быстро с этим мирился.

Девушка гневно взглянула на него, но этот гнев тотчас перешел в уныние. Она сама себя не понимала. Снаружи не было ни тепло, ни прохладно; люди неспешно прохаживались по бульвару, кто в одну сторону, кто в другую; казалось, у них под кожей та же температура, что на улице, – ни жарко, ни холодно. Элен чувствовала себя ничтожной и слабой. В объятиях Поля она была бы защищена от унылой сырости этого воскресенья. Ну почему она его оттолкнула? И откуда взялась эта волна печали в ее груди, этот комок в желудке, эта сухость во рту? Неужели все это – признаки желания?!

– Послушай, – сказал Поль, – я хочу тебе кое-что предложить: что, если нам с тобой пожениться прямо сейчас?

– Пожениться?

– Ну да, – ответил он.

Элен застыла в изумлении; такой брак походил на сказку, на какой-то миф: о нем говорят с серьезным видом, но никто в него не верит.

– И где мы будем жить?

– У меня, я все устрою. К чему тебе маяться со своими до самой весны? – И он сжал руку Элен. – Бедная моя бродяжка, я понимаю, почему ты нервничаешь, – ну что у тебя за жизнь?

Она враждебно посмотрела на него, и ей захотелось крикнуть: «Не будь таким добрым!», захотелось отхлестать его по румяным щекам, чтобы он перестал наконец упорствовать в этой своей дурацкой доброте. Какая нелепость: он любил ее, но она его не любила, а тот, кого она любила, не любил ее.

– Это ничего не изменит, – сказала Элен. – И потом, я не смогу работать в такой конуре. Пока у нас не будет квартиры, мне придется проводить дни на улице Сен-Жак.

– Это изменит очень многое, – ответил Поль.

– Все равно мы будем видеться не чаще, чем сейчас.

– Зато у нас будут совсем другие отношения.

Лицо Элен вспыхнуло от обиды и гнева. «Он воображает, что мне нужен мужчина; что несколько долгих ночей любви приведут меня в чувство!»

– Я же сказала тебе, что не нуждаюсь в таких отношениях! – горько возразила она.

– Ну хватит! – воскликнул Поль. – Ты же не собираешься прожить свою жизнь девственницей!

– А ты воображаешь себя единственным мужчиной, с которым я должна спать?

Поль укоризненно взглянул на нее:

– Послушай, Элен, если я сегодня грубо себя повел, прости меня, но только не будь такой суровой; ты же знаешь, что я хочу лишь одного – чтобы ты была счастлива. Давай поговорим мирно, как добрые друзья!

Она сознавала, что несправедлива к нему, что ведет себя жестоко, но ей не терпелось замутить эти ясные, прозрачные воды; слишком уж он был уверен, что она любит его. Может, это ее вина? Ну и пусть, все равно он сам виноват, раз она так безжалостно хочет причинить ему боль.

– Если ты считаешь себя моим другом, – сказала она, – так объясни: с чего это ты решил, будто я обязана с тобой спать?

– Ох, ну может быть, хватит?! – раздраженно воскликнул Поль.

Элен злорадно усмехнулась: его трудно было вывести из себя, но иногда ей это удавалось.

– Я не шучу, – сказала она. – Ты хочешь все обсудить серьезно – что ж, давай поговорим серьезно. Почему ты этого добиваешься?

– Потому что думал, что ты меня любишь, – иронически ответил Поль.

– Ну а ты? – спросила она.

– Что я?

– Ты-то меня любишь?

Он пожал плечами:

– Чего ты от меня хочешь? К чему все эти дурацкие вопросы?

– Ну еще бы! – воскликнула она. – Разумеется, мы любим друг друга, как же иначе?! Так что даже стыдно допытываться, что это означает!

– По-моему, это и так всем ясно, – сказал Поль.

– Всем, но не мне! – отрезала Элен. И спросила, хитро глядя на него: – А вот если бы я умерла, ты бы покончил с собой?

– Ну что за детские вопросы? – ответил Поль.

– Нет, не покончил бы! Ну а если бы тебе нужно было выбрать – я или твоя политика, что бы ты выбрал?

– Элен, я сто раз тебе говорил, что моя работа – это я сам. И я не могу выбирать – это значило бы перестать быть самим собой. Но таким, какой я есть, я люблю тебя. И мечтаю только об одном – разделить с тобой свою жизнь!

– То есть я необходима для твоего счастья, – заключила Элен, – но не необходима для того, чтобы жить!

– А кто кому вообще необходим? – спросил Поль. – И все же люди как-то живут.

– Да, живут, – сказала Элен.

Для Поля важнее всего была эта крепкая связь – годы общей молодости, боевое братство в борьбе с посредственностью, дружба тел, готовых соединиться. Но вот любовь… это было совсем другое. Это было проклятие…

– А ведь ты на самом деле совсем не романтична, – сказал Поль. – Так с чего вдруг тебе захотелось, чтобы наши сердца бились сильнее при встрече и чтобы мы обменивались прядями волос?

– Насмехаться-то легче всего, – ответила Элен. – Когда людям хорошо вместе и они не внушают друг другу отвращения, ты воображаешь, что это и есть любовь!

– Нет, все-таки признайся! – сказал Поль. – Тебе кажется, что ты больше не любишь меня?

В его голосе звучал гнев. Элен молчала; у нее внезапно сжалось сердце.

– Я… не знаю… – прошептала она. И тоскливо взглянула на Поля. Если она его потеряет, что с ней будет? У нее больше никого нет на свете!

– Ну так как же? – спросил он. – Может, тебе скучно со мной?

– Да нет… – пробормотала Элен.

– Или тебе неприятно, когда я тебя целую?

– Да нет же! – повторила она.

– Так что тогда?

Они шли через сады Обсерватории, по грязи, покрывавшей тонким слоем холодную землю; с деревьев свисали редкие листья.

– Что тогда? – повторил Поль.

– Я… я привязана к тебе, – нерешительно сказала она.

– И все-таки ты считаешь, что тебе скучно будет со мной жить? – спросил Поль с усмешкой; ему было не по себе, но, несмотря на все, он по-прежнему был уверен, что это всего лишь каприз экзальтированной девочки: она часто изводила его без всякой причины.

– Нет, просто я считаю, что брак мне противопоказан! – заявила Элен.

– По-моему, час назад ты строила планы нашей совместной жизни, – сказал Поль.

– Ох, тебя не переговоришь! – воскликнула Элен; ее голос прозвучал более враждебно, чем ей хотелось бы. – Ты так уверен в своей правоте и так редко спрашиваешь моего мнения!

– Ну, обычно ты не стесняешься его высказывать даже тогда, когда его не спрашивают! – парировал Поль. И нерешительно взглянул на Элен. – Ты сердишься на меня, – сказал он примирительным тоном. – И говоришь бог знает что, лишь бы меня донять.

– Но я говорю правду! – возразила Элен. – А тебе кажется странным, что я не умираю от желания выйти за тебя!

Поль остановился и положил руку на решетку, ограждавшую сад.

– Я не ошибаюсь? – спросил он. – Ты меня не любишь?

Девушка промолчала.

– Значит, ты все это время обманывала меня?

Сейчас он говорил тем резким, уверенным тоном, каким вел политические дискуссии; его лицо окаменело. Элен вдруг оробела: он больше не принадлежал ей; она стояла перед ним как обвиняемая перед судьей.

– Я тебе не лгала, ты мне очень нравишься, – сказала она. И устремила на него умоляющий взгляд. Зачем, зачем она так сурово обошлась с ним?! Нельзя допустить, чтобы он понял причину, иначе она просто сгорит от стыда.

– Ну, хватит играть словами! – сказал Поль. – Давно нужно было предупредить меня, что наши отношения – ошибка.

– Но я пыталась… – пролепетала Элен.

– Ты вечно мучила меня дурацкими ссорами, как какая-нибудь мидинетка[6], и никогда не говорила со мной откровенно!

На глазах Элен закипели слезы: в его голосе звучало презрение; может, он и вправду иногда презирал ее, а она ничего не подозревала? И внезапно ей показалось, что он так часто позволял ей вертеть собой, просто чтобы позабавиться.

– Я… я боялась рассердить тебя… – пристыженно сказала она.

– Элен, ты хоть понимаешь, что говоришь?!

Его глаза потемнели; она мало что понимала… Похоже, он и впрямь презирал ее; это было ужасно, и в голове у нее все безнадежно спуталось.

Элен расплакалась.

– А ну кончай хныкать! – приказал Поль.

Девушка прикусила губу; она разыграла всю эту сцену как избалованный ребенок, и поделом ему: пусть знает, что она может бороться с ним на равных!

– Все дело в том, – сказала она, – что я не разбиралась в своих чувствах, просто привыкла к мысли, что я тебя люблю.

– Ну и как же ты определила, что это неправда?

У Элен не хватило сил выдержать его взгляд.

– Да как-то… постепенно… – ответила она.

Он схватил ее за плечо:

– Ты любишь кого-то другого?

Теперь уже он читал ее мысли, а она не знала, что придумать: слишком быстро шел разговор; она могла потерять его, но ей этого не хотелось…

– Кто это? – спросил Поль.

– Да нет… – ответила Элен.

Он пожал плечами:

– Не хочешь говорить?

А что она могла сказать?!

Элен даже не подозревала, что так сильно привязана к Полю. Никогда еще он не казался ей таким непонятным – и таким реальным.

– Ну все! Спокойной ночи! – сказал Поль и зашагал прочь, а Элен не успела его задержать.

Она бегом догнала его и окликнула:

– Поль!

Он обернулся:

– Чего тебе?

Она стояла перед ним, не зная, что сказать, и помня одно: нужно удержать его! Хотя надежды на это было мало: нужные слова не находились.

– Ладно, когда решишь заговорить, дай мне знать.

Она смотрела ему вслед и с отчаянием думала: «Он считает меня стервой… Да я и впрямь обращалась с ним как последняя стерва!» И она плюхнулась на ближайшую мокрую скамью. «Теперь у меня никого нет. Сама виновата!» Ее душили слезы. Вот Поль – он не плакал, он умел себя сдерживать, хотя и был несчастен – несчастен из-за нее. «Я никогда не считалась с ним; хотела только одного – чтобы он был рядом, такой верный, такой надежный. Трусиха, несправедливая, безголовая, лживая предательница! Как же гнусно я себя вела!» – в отчаянии твердила она, терзаясь сожалениями, одинокая и никчемная, как мертвец в могиле.

Я хочу его видеть!

Невыносимо больно было это грызущее сознание вины – бесплодное, не стиравшее ни одной ошибки. «Прости, прости!» Но не было больше небес, к которым могла бы взмыть душа, освобожденная от тяжкого прошлого… Элен встала со скамьи и побежала. «Он заставит меня пойти к Полю и объясниться. Но все равно, я хочу видеть его!» Она успела вскочить на подножку автобуса. Если он встретит ее ледяными словами и с каменным лицом, что ж, тем хуже для нее. Нужно, чтобы он знал… Стоило только представить себе, что он узнает, и случившееся уже не казалось таким ужасным. Этот тягостный день, угрызения совести, тоска – все это начнет существовать для него, и тогда ей не о чем будет сожалеть и нечего желать. Элен вышла из автобуса.

Улица Софруа. Его улица. Его дом. У нее мороз пошел по коже. Мир вокруг него был так насыщен, что трудно было дышать; стоило появиться перед ним, как воздуха и вовсе не хватало, можно было задохнуться. Четвертый этаж, дверь слева. А где его окно? Их тут не счесть – одни темные, в других свет… «Ну как, отважиться, что ли?» Время от времени он уделял ей от своих щедрот какой-нибудь часок для разговора, но если он сочтет ее нынешний приход навязчивым и рассердится, то может воспользоваться этим предлогом, чтобы больше совсем с ней не общаться. Элен поднялась по лестнице. Под его дверью виднелась полоска света, и она, с бьющимся сердцем, сказала себе: «Он там – живой, реальный…»

Элен затаила дыхание: ей послышались смутные звуки голосов. Она бегом спустилась вниз. Щеки ее пылали. «Что же мне делать?» Она взглянула на дом. Нет, она отсюда ни за что не уйдет – здесь, только здесь ее жизнь! Прислонившись к стене, она сосчитала окна. Вот за тем маленьким светящимся четырехугольником – он. Внезапно окно почернело. Элен отступила, спряталась за дверью подъезда. Она долго стояла неподвижно – так долго, что закоченела. Миновало еще несколько минут; из дома вышла Мадлен, а за ней Бломар; он взял ее под руку. Почему эта? Почему он любит ее? «Нужно было получше рассмотреть эту женщину», – подумала Элен. Она-то считала Мадлен уродливой, старой и глупой, но, значит, было в ней, наверно, что-то большее, чем красота и ум, раз он ее любил. Элен крадучись пошла следом за ними, держась поближе к стенам. Мадлен была в плохоньком синем пальто; на шее красный шарф, на голове фетровая шляпа, скрывавшая верхнюю часть лица. Они вошли в какой-то ресторан.

Это было скромное заведение с желтыми стенами; снаружи, за низким деревянным барьером, нечто вроде загона, вероятно служившего террасой в летнее время. Элен подобралась к окну. Они сидели за столом, друг против друга; Бломар изучал меню. Элен видела его в профиль; похоже, он часто ходил сюда. Элен рассмотрела официантку, цинковую барную стойку, сервировочный столик с хлебницей, фруктами и толстой колбасой. Довольно убогое зрелище – непонятно, почему он выбрал именно этот ресторанчик, а не другой; судки с уксусом и маслом, бумажные скатерти и прочее убранство ровно ничего не говорили о привычках Бломара, хоть смотри, хоть не смотри. И все же Элен была удовлетворена: никогда в жизни она не могла бы представить себе картинку, которую увидела и рассмотрела сейчас без всяких усилий, сразу. «Интересно, что они едят?»

Элен встала на цыпочки, но все равно плохо видела их стол. Странно было думать, что он ест как обыкновенный человек, смотрит в свою тарелку, чувствует вкус еды, прилежно жует ее. Девушке чудилось, что он ест из чистого сочувствия к остальным, чтобы не слишком отличаться от них; казалось, процесс еды не очень-то его интересует: он ни от кого и ни от чего не зависел, даже от собственного тела.

Элен отодвинулась от окна. «Наверно, нужно уходить». Они, конечно, вернутся к Бломару вместе, и ей не удастся поговорить с ним с глазу на глаз. «Сейчас уйду». Снова исчезнуть… исчезнуть, вместе со своей надеждой и усталостью, со своим разочарованием, – нет, на это она не способна. Сейчас у нее еще была хоть какая-то надежда, и, если она от нее откажется, больше ничего уже не будет – ни отсутствия, ни присутствия, абсолютно ничего. Уже восемь часов. Нужно позвонить родителям. Но их столовая отодвинулась так далеко – вместе с фарфоровыми тарелками и запахом остывшего какао: трудно даже представить, как можно вызвать ее через телефонный провод. Целая пропасть отделяла этот мирок с увядшими растениями в горшках от улиц, сиявших в присутствии Бломара.

Внезапно она вздрогнула: они выходили из ресторана. «Куда они пойдут?»

И снова Элен бесшумно пошла за ними. Видеть его, идти следом – это хоть какая-то связь между Бломаром и ею. Она была готова ходить за ними всю ночь. У нее перехватило горло. Они подошли к метро и пожали друг другу руки. Мадлен спустилась по лестнице, а Бломар пошел прочь. Элен едва успела спрятаться за фонарный столб, чтобы пропустить его мимо; ей не хотелось здесь, сразу же, нарушить его одиночество. Один. Теперь он существовал сам по себе. «Что у него сейчас на уме?» Он шел быстрее, чем недавно, под руку с Мадлен, чуть более тяжелой поступью. Вот сейчас он был самим собой, и как же это было волнующе – чувствовать, что вот он здесь, перед ней, самый что ни на есть настоящий!

– Добрый вечер! – сказала Элен. И тронула его за плечо.

Он резко обернулся.

– Что вы здесь делаете?

– Ходила за вами.

– И давно?

– Весь вечер, – сказала она и улыбнулась.

Ей было трудно говорить, трудно улыбаться, когда она видела его лицо прямо перед собой. Она никогда не помнила точно этот взгляд – одновременно отстраненный и приветливый. Он нерешительно посмотрел на нее:

– Вам нужно меня видеть?

– Да, – сказала она, – я должна с вами поговорить. Пойдемте к вам!

– Ну, если хотите.

И она молча пошла рядом с ним. Не позади – рядом.

Только что, совсем недавно, Элен кралась за ним, зыбкая, как тень; а вот теперь она здесь, вполне реальная, и эти улицы стали частью ее личной жизни. Он сам предложил ей подняться по этой лестнице, куда она совсем недавно пробиралась незваной гостьей.

– Так вот где вы живете, – сказала она.

– Да. Похоже, вас это удивляет? – спросил он с улыбкой.

Когда она думала о нем, он казался ей человеком без возраста, с суровым, решительным лицом; она уже забыла иронический огонек в его глазах, чуткие ноздри и тот скрытый пыл, который иногда придавал ему юношеский вид. Подойдя к камину, он поворошил тлевшие за решеткой угольные брикеты.

– Погрейтесь – вы, я вижу, совсем озябли.

– Нет, все прекрасно! – сказала она.

Значит, вот она какая – его комната. Она разглядывала ковер, диван с красивым цветным покрывалом набивного рисунка, полки с множеством книг и странные картины на стенах. Он выглядел таким уверенным в себе, что казалось, будто ему не грозят никакие случайности; и все же трудно было поверить, что он мог так тщательно подбирать эту обстановку, эту мебель. Уж скорее все это – его одежда, интерьер, блюда, которые он ел, да и сам он – существовало от сотворения мира.

– Ну так что же случилось? – с интересом спросил он.

– Дело вот в чем… – начала Элен и после минутного колебания объявила: – Я рассталась с Полем!

– Расстались? – переспросил Бломар. – Вы хотите сказать, что поссорились?

– Нет. Между нами все кончено! – сказала она.

– Почему?

Он сидел перед ней, и у нее не было никакого желания посвящать его в свои любовные передряги. Главное – он здесь, а все остальное совершенно не важно.

– Я его не люблю, – сказала она.

– Вы уверены?

– Абсолютно!

Он наклонился к очагу; вид у него был слегка озабоченный. Наверно, думал о ней, о себе. А ей теперь вовсе не хотелось думать о чем бы то ни было – никаких забот, никаких угрызений совести; она безмятежно отдыхала рядом с ним.

– И что же он говорит?

– Он недоволен, – ответила Элен.

– Поль вас любит, – сказал Бломар, взглянув на Элен. – Даже если у вас нет к нему любви, это не причина, чтобы разрывать отношения.

– О, я совсем не против видеться с ним! – воскликнула Элен. – Лишь бы он не заводил разговоры о свадьбе… и о чувствах, – договорила она.

Настало молчание.

– Вы хотите, чтобы я с ним поговорил?

– Нет, – ответила Элен, – тут не о чем говорить.

– Но тогда чем же я могу помочь? – спросил Бломар.

– Ничем, – ответила Элен. – Тут уж ничего не поделаешь.

– В таком случае, почему же вы обратились ко мне?

– Я хотела, чтобы вы это знали, – ответила Элен.

Лицо Бломара омрачилось.

– Вы сердитесь, что я к вам пришла? – спросила она.

– Мне кажется, это мало поможет делу.

– Ну конечно. Вы всегда считали, что вам не полезно меня видеть!

Бломар, не ответив, снова начал ворошить кочергой раскаленные угли. Он размышляет. Говорит с самим собой. Сколько неизвестных мне мыслей скрывается под этими черными волосами, которые так приятно было бы погладить…

– Знаете, я подсчитала: вы меня видите примерно три часа в месяц. Это составляет одну двести сороковую часть вашей жизни.

– Но я уже двадцать раз объяснял вам…

– Ваши доводы неубедительны, – отрезала Элен. И добавила: – Если вы боитесь, что я к вам привяжусь, то это уже случилось.

Он опять промолчал, с замкнутым лицом глядя на огонь.

– Что вы об этом думаете? – спросила она.

– Думаю, что нам с вами вовсе не следует видеться.

Элен вцепилась в ручки кресла.

– Ну нет, этого не будет! – отрезала она. Девушку объял такой ужас, будто из нее вырывали щипцами все внутренности. – Я каждый день буду поджидать вас возле цеха и ходить за вами по улицам, я…

– Нет, вы такого не сделаете, – сказал он. – Вы же сами понимаете, что ничего не добьетесь от меня таким способом.

Из глаз Элен брызнули слезы ярости.

– Но почему? – крикнула она. – Почему?

– Потому что я вас не люблю, – безжалостно ответил он.

– Я знаю, что не любите, но мне плевать на это! – яростно крикнула она. – Я и не прошу, чтоб вы меня любили!

– А вот Поль вас любит, – сказал он. – Поль мой друг. И, кроме того, есть Мадлен. И это сделало бы ее несчастной. Она нуждается во мне.

– И я тоже, я тоже! – выкрикнула Элен сквозь слезы.

– Нет. Вам нужны развлечения. И вы забудете обо мне гораздо быстрее, чем думаете.

Он выглядел бесстрастным, на его лбу прорезались две суровые вертикальные морщинки, голос был ровным и спокойным. Не человек – скала!

– Это неправда! – выкрикнула она. – Я никогда вас не забуду. Только вам это безразлично. Если вы больше не услышите обо мне, я буду несчастней всех на свете, а вас даже совесть не будет мучить…

У нее перехватило горло, и она с трудом выговорила:

– Мерзкий притворщик!

– Ну вот что: вам пора уходить, – сказал Бломар.

Но девушка устремила на него призывный взгляд, и ее пальцы еще крепче сжали ручки кресла.

– Я не уйду! – ответила она.

Бломар встал со словами:

– Ну что ж, тогда уйду я.

– Если вы это сделаете, – проговорила Элен, задыхаясь от ярости, – я все тут разобью, я сожгу все ваши бумаги…

– Здесь нет ничего ценного, – ответил он. – Так что развлекайтесь сколько угодно!

Он взял свое пальто и отворил входную дверь, но она кинулась к нему с криком:

– Нет-нет! Вернитесь!

И побежала за ним вниз по лестнице. Однако у Бломара были длинные ноги, и шагал он быстро. Девушка уже задыхалась, а он замешался в толпу прохожих и исчез из виду. Наверно, свернул за угол.

– Ну я ему покажу, я ему покажу!.. – бормотала Элен, яростно кусая свой платок. Нет, ничего она не покажет; она была бессильна наказать его, он был неуловим. Элен привалилась к уличному фонарю. Ей казалось, что она сейчас рухнет в обморок от ярости, прямо на тротуар. «Ненавижу его!»

Она кинулась к автобусу. «Никогда… никогда… Он никогда не полюбит меня!» Боль – сладковатая, тошнотворная – не отпускала ее. Нет, она не хотела сгинуть в этой липкой, тепловатой бездне. Поль вас любит… С чего это они взяли, что я обречена спать с Полем?! Ну нет, я им покажу!..

Вот это она могла – причинить себе зло. Вываляться в грязи… А через год он встретит меня на углу какой-нибудь улицы, и я ему скажу: «Пошли ко мне, милок!», а он воскликнет: «Неужели это вы?» Она призывно посмотрела на мужчину средних лет, сидевшего напротив. Он вперился в нее глазами, и она отвернулась. «Нет, я трусиха! Но ничего, я наберусь храбрости. Вам нужны развлечения… Вот он увидит, как я умею развлекаться! Напьюсь в хлам, кинусь под автобус, и Поль скажет ему: „Элен вчера попала под автобус!“ Представляю, какую он скорчит рожу!»

Элен вышла из автобуса, нашла кафе-табак и направилась к телефонной будке.

– Алло! Можно попросить Петрюса?

В трубке раздался какой-то шум, послышался стук шагов. Если он не подойдет, позвоню Франсису или Турнелю, да любому идиоту, мне все равно!

– Алло!

– Привет, это Элен.

– Ну надо же, а я уж думал, ты померла! Нехорошо бросать друзей. Как поживаешь?

– Мы можем встретиться сегодня вечером?

– Ты хочешь со мной встретиться?

– Да, я что-то заскучала, хочу напиться в дым, – сказала Элен.

Петрюс помолчал, потом предложил:

– Слушай, приходи лучше ко мне, у меня тут неплохой портвешок и пластинки.

– Ладно, – сказала Элен. – Сейчас буду.